Неожиданная находка

      Тишина в квартире была густой и сладкой, как забродивший нектар. За окном ночь раскинула свое бархатное полотно, усыпанное холодными россыпями звезд. Лололошка стоял перед зеркалом в ванной, критически оценивая свой образ. Бледная кожа, и без того светлая, казалась почти фарфоровой в холодном свете люминесцентной лампы. Он насупился, поправляя синюю оправу очков на переносице. Каштановые кудри непослушно падали на лоб. Вампир-искуситель? Выглядел он, скорее, как растерянный аспирант, засидевшийся в библиотеке.       Он глубоко вздохнул, пытаясь придать своему обычно спокойному и рассудительному выражению лица оттенок таинственной соблазнительности. Получалось плохо. Мысль о розыгрыше Джона посетила его неделю назад, после просмотра старого готического фильма. Идея казалась ироничной и забавной: напугать его вечно болтливого и саркастичного парня чем-то столь же абсурдным. Лололошка представлял, как Джон прыснет со смеху, и они оба будут потом над этим долго шутить.       Он потуже затянул пояс своего черного шелкового халата, который обычно пылился в шкафу, и вышел из ванной. В гостиной царил полумрак, лишь один торшер у дивана отбрасывал теплый, приглушенный свет. Джон лежал на диване, уткнувшись в телефон. Медные пряди его волос отливали золотом в мягком свете, а оранжевая оправа очков почти сливалась с их оттенком. — Планируешь провести ночь в ванной? — не отрываясь от экрана, бросил Джон. — Или ты там наконец вывел формулу идеального тона для бледной кожи? Потому что, должен сказать, результат впечатляет. Ты выглядишь так, будто только что видел призрака собственного дедлайна.       Лололошка игнорировал привычное щекотание раздражения. Он подошел ближе, стараясь двигаться плавно и бесшумно. — Возможно, ты ближе к истине, чем думаешь, — произнес он низким, нарочитом томным голосом.       Джон наконец оторвался от телефона и поднял на него взгляд. Его янтарные глаза, всегда такие живые и насмешливые, сузились за стеклами очков. На его губах играла привычная ухмылка. — Ого. Новый образ? Шелк тебе идет. Прямо как… а кто там ходит в шелковых халатах? Разочарованные романисты? Нет, погоди, вампиры-неудачники из дешевых сериалов.       Лололошка почувствовал, как по щекам разливается румянец, но сделал еще шаг вперед, оказываясь впритык к дивану. — Я не шучу, Джон, — он наклонился, опираясь руками на спинку дивана по обе стороны от головы парня, замыкая его в ловушку. — Эта ночь могла бы стать твоей последней. Я жажду… твоей крови.       Он произнес это с максимальной серьезностью, на какую был способен. Внутри все сжималось от смеха и стыда.       Джон замер. Его ухмылка медленно сползла с лица, уступая место выражению… изумления? Нет, не изумления. Чему-то более глубокому, более пристальному. Его янтарные зрачки, казалось, поймали свет торшера и загорелись изнутри собственным, теплым огнем. — Правда? — его голос потерял привычную насмешливую трель, став тише и гуще. — Жаждешь?       Он не отстранился. Наоборот. Его взгляд скользнул по лицу Лололошки, по его шее, обнаженной из-под расстегнутого халата, задерживаясь на том месте, где под тонкой кожей пульсировала жилка. Лололошка почувствовал странный холодок, пробежавший по спине. Это была не та реакция, которую он ожидал. Не смех, не сарказм. А тихое, хищное любопытство. — Да, — прошептал Лололошка, уже начиная чувствовать себя неловко в своей роли. — Как интересно, — медленно произнес Джон. Он поднял руку и легкими, почти невесомыми пальцами отодвинул полы халата на груди Лололошки. Его прикосновение было прохладным, и от него по коже побежали мурашки. — А знаешь, что самое сложное в образе вампира-искусителя? — Что? — голос Лололошки дрогнул. — То, что нужно быть уверенным, что ты на самом деле сильнее своей жертвы, — Джон улыбнулся, но теперь это была не добрая, открытая улыбка. Это был оскал. Плавным, нечеловечески быстрым движением он перевернул их, и теперь уже Лололошка оказался прижатым к прохладной коже дивана, а Джон навис над ним, загородив свет. Его очки съехали на кончик носа, и Лололошка впервые с ужасающей ясностью увидел его глаза без искажения линз. Янтарный цвет казался жидким, горящим, а зрачки сузились в вертикальные щелочки, как у кошки. Нет, не как у кошки.       Сердце Лололошки пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле. Не страх, нет. Это было потрясение, замешанное на отчаянном, запретном возбуждении. — Джон?.. — выдавил он. — Ты думал, это ты меня разыгрываешь, глупыш? — Джон наклонился ниже, его губы почти коснулись уха Лололошки. Его дыхание было прохладным на раскаленной коже. — Это я все это время позволял тебе играть. О, это было так мило. Твои попытки казаться таинственным. Твоя "бледная" кожа. — Он провел пальцем по его щеке, и Лололошка вздрогнул. — Она и правда прекрасна. И видишь, в чем ирония? Ты, сам того не зная, был абсолютно прав.       Он прижался губами к шее Лололошки, чуть ниже челюсти. Не поцелуй. Это было прикосновение, полное обещания, исследования. Лололошка зажмурился, его разум отказывался верить в происходящее. Вампир. Настоящий вампир. Его парень. Все эти шутки о солнце, о его вечной бледности, о странных часах работы… Это же были не шутки. Это были намёки, которые его рассудительный, доверчивый ум отказывался сложить в единую картину. — Ты… — начал он, но слова застряли в горле, когда Джон провел кончиком языка по его пульсирующей артерии. — Я, — подтвердил Джон, и его голос прозвучал как ласковое рычание. — И сейчас я покажу тебе, кто на самом деле поймал кого в свои сети.       Его руки скользнули под шелковый халат, раздвигая полы. Ладони были прохладными на горячей коже, и это контрастное ощущение заставляло Лололошку выгибаться, стеная. Все его рассудительность, все логические построения рушились, смытые приливом грубого, первобытного желания. Он всегда был покладистым, и сейчас эта покладистость трансформировалась в полную, безоговорочную капитуляцию.       Джон был безжалостен в своей нежности. Каждое прикосновение, каждый поцелуй был выверен и доведен до совершенства за долгие, долгие годы. Он знал тело Лололошки лучше, чем тот знал его сам. Он нашел все те тайные места, которые заставляли его трепетать, все изгибы, которые заставляли его скулить от наслаждения. Его прохладные губы обжигали кожу, оставляя за собой след из мурашек.       Когда халат окончательно упал на пол, а за ним последовала и одежда Джона, Лололошка смог наконец ощутить всю странность и всю красоту этого момента. Его собственное тело было горячим, взволнованным, живым. Тело Джона под ним было гладким, прохладным, как отполированный мрамор, и невероятно сильным. Он чувствовал каждую мышцу, каждое движение этого не-человеческого тела, и это возбуждало его до потери сознания.       Джон вошел в него с почти невыносимой медлительностью, и Лололошка почувствовал, как его сознание сужается до этой единственной, шокирующей точки соприкосновения. Это была не просто прохлада — это была глубокая, проникающая внутрь прохлада, словно в самую разгар летней жажды он прикоснулся к гладкому, холодному мрамору изнутри. Его собственное тело, горячее и напряженное, сжалось вокруг этой странности, пытаясь приспособиться, принять. — Тихо, — прошептал Джон, и его дыхание, прохладное, как ночной ветерок, обожгло ухо Лололошки. — Расслабься. Дай мне это. Дай мне всего себя.       Лололошка вскрикнул — короткий, перехваченный звук, рожденный на стыке боли и шока. Его пальцы впились в плечи Джона, отчаянно ища опору в этом головокружительном падении. Он чувствовал каждое миллиметровое движение, каждый крошечный сдвиг. Боль была острой, реальной, щемящей, но уже отступающей, уступая место чему-то новому, незнакомому.       На смену ей приходила нарастающая волна удовольствия, которая, казалось, зарождалась глубоко в его тазу и растекалась горячими струями по всему телу. Она была настолько интенсивной, что его зрение помутнело, края комнаты поплыли и растворились.       Лололошка чувствовал себя растерзанным и заново собранным, полностью захваченным, подчиненным, принадлежащим в самом глубоком, первобытном смысле этого слова. Это была не потеря свободы, а ее странное, окончательное обретение — в сдаче. — Смотри на меня, — прозвучал голос Джона, низкий, властный и в то же время невероятно ласковый.       С огромным усилием, словно веки его были сделаны из свинца, Лололошка разлепил их. И утонул. Утонул в этих глазах, которые теперь светились в полумраке собственным, внутренним сиянием. Янтарь расплавился, превратившись в жидкое, горячее золото, в котором плясали искры древней, нечеловеческой силы. В них не было ничего от того болтливого, саркастичного парня, которого он знал. Это был взгляд хищника, старого как мир, знающего все тайны плоти и страсти. Но в самой глубине этого золотого омута, за всей этой хищной мудростью, таилась такая бездонная, такая бесконечная нежность, что у Лололошки перехватило дыхание. Это сочетание — абсолютной власти и абсолютной любви — сводило с ума, опьяняло сильнее любого наркотика.       И тогда Джон начал двигаться. Его бедра плавно пошли вперед, задавая ритм, который был нежным и неумолимым. Это не была грубая настойчивость — это было глубокое, ритмичное завоевание, проникновение не только в тело, но и в самую душу. Каждый толчок, каждый уход и возврат заставлял Лололошку терять еще один кусочек реальности.       Он слышал собственные стоны — приглушенные, прерывивые, постыдные и прекрасные одновременно. Он чувствовал, как прохлада тела Джона, эта вечная прохлада мрамора или шелка, смешивалась с лихорадочным жаром его собственной кожи, создавая невыносимо сладкую, душераздирающую пытку. Его мир сжался до бархатной обивки дивана под его спиной, до полосок теплого света от торшера, танцующих на потолке, до этого могущественного, прекрасного существа над ним, внутри него, заполнявшего собой все.       Он был близок.       До мучительности близок.       Волны наслаждения, горячие и тяжелые, накатывали одна за другой, смыкаясь над его головой, готовые поглотить с головой, унести в небытие, где не было ни мыслей, ни страхов, только чистое, животное ощущение. Его тело напряглось, дуга желания выгнула его спину, пальцы ослабили хватку на плечах Джона, скользнув вниз по его прохладной спине.       И в этот самый пиковый момент, когда Лололошка уже готов был сорваться в объятия оргазма, Джон наклонился. Его губы, мягкие и влажные, прикоснулись к чувствительной коже на шее Лололошки, чуть ниже уха, в том месте, где под тонким бархатом кожи яростно стучала жизнь. Лололошка замер, инстинктивно ожидая, и в следующее мгновение почувствовал острый и быстрый укол.       Это не было похоже ни на что, что он мог себе представить. Две точки ослепительной, точечной боли — точь-в-точь как укус двух тонких, ледяных игл, пронзивших плоть и достигших самой сути. Боль была мгновенной, ясной, шокирующей. Но прежде чем его мозг успел обработать этот сигнал опасности, произошло нечто.       Боль не просто исчезла.       Она взорвалась тысячами красок.       Она трансформировалась, растворилась в волне экстаза, такой мощной, такой всепоглощающей, что все предыдущие ощущения померкли, стали лишь бледным предзнаменованием. Казалось, по его венам вместо крови внезапно побежал жидкий огонь — очищающий, опьяняющий. Его тело напряглось в немой, бесконечной гримасе блаженства, каждый нерв, каждая клетка кричала в немом экстазе. Мир не просто померк — он взорвался ослепительным белым светом, смывшим все мысли, все границы, оставив только чистое, безудержное ощущение падения и полета одновременно.       Когда спазмы окончания наконец начали стихать, он рухнул на диван, полностью разбитый, дрожащий, его легкие судорожно хватали воздух. Следы от клыков на шее пульсировали тонким, сладостным жжением, напоминая о только что пережитом потрясении, о той тайне, что теперь навсегда связывала его с этим существом. Он был пойман. Отмечен. И в этом не было ни капли страха, только ликующий, безмолвный восторг.       Когда сознание медленно вернулось к нему, он лежал, прижавшись к груди Джона, прислушиваясь к непривычной тишине в его собственном теле. Сердцебиение замедлилось, дыхание выровнялось. Джон нежно гладил его по волосам. — Никогда не заводи игру с сверхъестественным существом, милый, — тихо прошептал Джон, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки насмешки, но теперь они были мягкими, ласковыми. — Особенно если это существо любит тебя больше жизни. Или, в моем случае, смерти.       Лололошка поднял на него глаза. На шее он чувствовал лишь легкое, почти призрачное жжение. Следы. Настоящие следы. — Ты… ты пил? — тихо спросил он. — Всего глоток, — Джон улыбнулся, и теперь его клыки выглядели совсем не страшно, а скорее… естественно. — Просто чтобы скрепить сделку. И чтобы ты наконец-то поверил.       Лололошка рассмеялся. Слабый, измученный, но искренний смех. Он прижался щекой к прохладной груди парня. Вампира. Его вампира. — Я поверил. Еще как поверил.       Он закрыл глаза, слушая непривычную тишину в комнате и ровное, не нуждающееся в дыхании спокойствие существа, которое держало его в своих объятиях. Он пришел охотиться, а стал добычей. И, черт возьми, ему никогда еще не было так хорошо.