Боль.

Первые лучи солнца робко пробивались сквозь жалюзи нью-йоркской квартиры, окрашивая пыль в воздухе в золотистые тона. В комнате пахло кофе, беконом и чем-то неуловимо ихним — смесью пота, пороха и сладких духов Питера. Питер лежал на простынях, запрокинув голову, наслаждаясь редким чувством полного, абсолютного спокойствия. Ладонь Уэйда, грубая и испещренная шрамами, лежала у него на груди, и это было единственное, что не давало ему уплыть в безмятежный сон. — Еще пять минут, — пробормотал Питер, прижимаясь спиной к теплому телу за своей спиной. — Целых пять, мисс Дейзи? — просипел у него за ухом голос, искаженный маской, но от этого не менее знакомый и дорогой. — Ты становишься жадиной. Хотя, кто я такой, чтобы судить. Уэйд обнял его крепче, и Питер чувствовал, как смеется его грудь. Это был идеальный момент. Хрупкий, как паутина, и такой же прекрасный. Идиллия разбилась вместе с витриной соседнего небоскреба. Треск стекла, оглушительный рев, и сквозь облако пыли в их спальню ворвалось нечто массивное и металлическое. Некий киборг, весь в шипах и стволах, с горящими красными глазами. — Уилсон! Паук! Выходите поиграть! — проревел механический голос. — Блин, — вздохнул Уэйд, одним движением срываясь с кровати и хватая свои катаны. — Мужчина пытается устроить романтическое утро с своим паучком, а тут такие невоспитанные гости. Никакого уважения к приватности! Питер уже был в костюме, его мышцы напряглись, готовые к действию. Бой переместился на улицы, еще сонного города. Они работали как хорошо смазанный механизм: Питер опутывал противника паутиной, отскакивал от стен, Уэйд вносил хаос и разрушение в ближнем бою. Они улыбались под масками, обменивались дурацкими шуточками. Казалось, все под контролем. Но они недооценили врага. Киборг, казалось, изучал их стиль. И когда Питер, спасая группу пешеходов, совершил предсказуемый маневр, ловушка захлопнулась. Из торса киборга выдвинулась не пушка, а нечто вроде гарпуна — длинное, тонкое, вибрирующее лезвие из энергетического сплава. Оно пронзило воздух с противным свистом и насквозь прошило Питера, войдя чуть ниже ребер и выйдя со спины. Питер замер на мгновение, его тело обмякло. Он не закричал. Просто издал короткий, удивленный выдох. Затем его отбросило на стену здания, и он грузно рухнул на асфальт тротуара. — ПАУК! — крик Уэйда был нечеловеческим. Все его бравады, все шутки испарились в одно мгновение. Он бросился к нему, но поток огня от киборга отрезал ему путь. Уэйд обернулся. Его глаза, видимые через прорези маски, были полы чистой, безудержной яростью. Никаких шуток. Никаких острот. Только молчаливый, кипящий гнев. — С тобой, — тихо сказал он киборгу, — я разберусь быстро. То, что последовало, нельзя было назвать боем. Это была бойня. Ярость Уэйда, помноженная на его бессмертие, сделала его не остановить. Он не уворачивался от выстрелов, принимая их на себя, лишь бы сократить дистанцию. Его катаны взмывали в воздух, отсекая конечности, вгрызаясь в броню. Он был вихрем смерти, воплощением мести. Последний удар, отсекающий голову киборга, был настолько молниеносным, что та еще секунду продолжала извергать проклятия. Не прошло и трех секунд, как Уэйд уже был на коленях рядом с Питером. Он сорвал с себя маску, его изуродованное лицо было искажено гримасой ужаса. — Малыш? Малыш, держись. Смотри на меня. Питер лежал на спине, его костюм вокруг раны был темным и мокрым. Он кашлянул, и на его подбородок выплеснулась алая струйка. Его регенерация, всегда такая надежная, не справлялась. Рана была слишком большой, слишком смертельной. — Уэйд... — его голос был хриплым, прерывистым. — Холодно... — Знаю, знаю, солнышко. Скоро медики приедут. Все будет хорошо. Но Уэйд знал. Он знал раны, несовместимые с жизнью. Он видел, как тускнеют глаза Питера. Питера резко вырвало кровью. Его тело затряслось в конвульсиях. Он пытался сфокусировать взгляд на лице Уэйда, но его зрение подводило. Контуры мира поплыли, расплылись в грязное пятно. Звуки доносились как сквозь толщу воды. — В... в твоих глазах все такое размытое, — прошептал он, и в его голосе послышался детский страх. — Я... я ничего не вижу, Уэйд. Я не хочу... не хочу умирать... Его рассудок, такой ясный и острый, начал покидать его. Страх сменился отрешенностью. Он перестал бороться. — Нет, нет, нет, нет, — бормотал Уэйд, прижимая его окровавленную голову к своей груди, сжимая его безжизнеющую руку. — Смотри на меня, Питер. Останься со мной. Прошу. Но Питер уже не слышал. Его дыхание стало прерывистым, поверхностным. Последний, тихий выдох, теплый против шеи Уэйда. И затем... тишина. Полная, оглушительная тишина, в которой не было места даже для биения сердца. Тело в его руках обмякло, стало тяжелым и безжизненным. Уэйд сидел на окровавленном асфальте, окруженный обломками и обезглавленным киборгом, и качал на руках самое дорогое, что у него когда-либо было. Он смотрел в невидящие, остекленевшие глаза Питера Паркера, и в его собственных глазах не было ничего. Ни ярости, ни горя. Только пустота. Бесконечная, всепоглощающая пустота, хуже любой боли. Он проиграл. Потерял свой талисман невинности, свой свет. И остался один. Снова один. На этот раз — навсегда.