нечестно

Со временем — скорее старостью, хотя какая старость-то в тридцать три — кажется, что все дешёвые бары отличаются только степенью обшарпанности. В этом вся стена над писсуарами исписана клишированными «Макс был тут», «Дима + Катя = любовь» и «ищу» с размытым номером телефона. Кто-то даже оставил на полу маркер. После просмотра Охотника за разумом Антон первым делом думает: ну какой идиот, на нём же отпечатки пальцев точно остались. То, что настолько заморачиваться ради мелкого вандализма никто не станет, он понимает, уже вытирая руки почти прозрачными салфетками. Наверно, Антон и сам слегка идиот. Зато можно будет это как-то по-смешному рассказать на очередном «историю, хотим услышать от тебя историю» шоу.  Когда он возвращается за свой столик, немногочисленная толпа уже жидко хлопает, провожая со сцены худощавого пацана в поношенной найковской худи. В туалет после пинты пива Антону правда надо было, но, если быть предельно честным, он мог и потерпеть пару минут. Проблема в том, что терпеть бы пришлось стендап рэп-монолог с рифмами уровня морозы-розы. Здесь Антону никто не платил: ни деньгами, ни связями, ни даже медийно-просмотровым капиталом, — так что он по-взрослому выбрал не страдать и не лепить на лицо подбадривающе-вежливую маску.  Шастун натягивает пониже козырёк своей кепки, сползая вниз по стулу так, что почти тонет в собравшейся складками массивной толстовке, и покрепче сжимает следующую на очереди пинту. Та по-правильному холодная, только что налитая, с конденсатом на бокале.  В полумраке бара — то ли намеренном, то ли просто на электричестве экономят — он выглядит как среднестатистический умудохавшийся на работе мужик: рост не определить сидя, недавно обновлённый ёжик не видно под кепкой, а лицо у него, так-то, не особо примечательное, пока он не улыбается. Сидит себе в серой худи, стоимость которой без знания парижских брендов не определить, и хлещет дешёвый лагер на разлив. Поз бы назвал это кризисом среднего возраста — и, наверно, даже был бы прав.  Антону просто хочется сбежать, не сбегая. В последнее время он либо на съёмках, либо клацает клавишами на диджей пульте, либо гуляет со своей девушкой. Он должен быть счастлив. По всем параметрам у него всё шикарно.   Но телефон с сотней непрочитанных сообщений лежит, перевёрнутый экраном вниз, пока Антон смотрит — едва ли не впервые в жизни — около бесплатный открытый микрофон.  Пока что он услышал выступление молодой женщины в халате, от которой, оказывается, только что ушёл муж (средне), парня с акцентом, который говорил про то, что вся жизнь — это пазл (скорее грустно), девушку, которая боится признаться себе в бисексуальности, потому что не хочет вдруг становиться новичком в сексе (смешно и смело) — и вот этого рэпера, который на фоне остальных выглядел совсем уж плохо. Сцены как таковой в баре даже нет — просто в углу стоит микрофон на стойке, сзади которого зачем-то повесили бархатную бордовую штору.   Первые ряды столиков заполнены: несколько парочек, компания юных девушек, которым на вид даже восемнадцать не дашь, тучный мужик и четыре парня, которые то ли вместе пришли, то ли, не сговариваясь, сели рядом. Кто-то расположился у барной стойки, но их Антону не видно, поэтому он даже не знает, слушают ли они выступления или пришли тупо накидаться в место вне дома.  Сам он раскинулся в самом закутке, отгороженном ото всех пустыми столами — так далеко от микрофона, как только возможно. На пустующий соседний стул свалил объёмный пуховик и чёрную бананку, сверху кинул любимые солнцезащитные рэйв-очки.  Ведущий (он же официант) объявляет следующего комика. Антон даже не замечает, откуда тот вышел. Просто в один момент он отвлёкся на нелепые шторы — а в следующий перед ними уже стоит высокий, стройный парень в до неприличия обтягивающих джинсах.  Кто-то — видимо, знакомый выступающего — звонко свистит. Ему вторит заигрывающее улюлюканье со стола девушек, и Антон, разглядев повнимательнее вышедшего к микрофону парня, их даже понимает.  У того аккуратно уложены в волны тёмные волосы, перекатываются мускулы на предплечье, когда он сжимает микрофон — и от него разит харизмой из ряда тех, что кувалдой по башке херачат. Антон сжимает покрепче свою пинту и с болезненной чёткостью осознает, что его собственная чугунная голова звенит от силы удара.  — Всем здравствуйте! Меня зовут Арсений, — с широкой улыбкой приветствует публику парень, подтягивая стойку микрофона повыше. — Можно «Арс», нельзя «Сеня», если вдруг вы всё ещё будете помнить моё имя под конец вечера. Из вещей, которые вам стоит про меня знать: я — актёр, — его голос опускается до вкрадчиво официальных ноток, и блондинка на переднем ряду громко хихикает. — Вы можете смеяться, я разрешаю, — важно кивает Арсений, обводя публику озорным взглядом. — Эта фраза уже давно стала шуткой среди моих друзей. Я же называю её хорошей рекламой, ведь даже вы после этого вечера уйдете с мыслью «как же всосал со своим выступлением тот актёр». Но не вам возмущаться, я видел цены на билеты сюда.  Столько платят обычно как раз чтобы удостовериться, что хотя бы у вас в жизни не всё так плохо, как у парня, который в двадцать пять рассказывает на полупустой зал шутки за копейки.  Арсений смешной — и это становится очевидно уже на третьей минуте выступления, когда тот рассказывает про недавние неудачные пробы, где он случайно назвал спинер дрочомбером и после брякнул прямо перед продюсером «служба спасения, спасите-ка Арсения» в попытке выправить своё положение.   У Антона складывается впечатление, что как минимум половина из его слов — абсолютное враньё, но какая, в целом, разница, если зал хохочет.  Арсений смешной и — что важнее — интересный, поэтому когда тот плюхается на соседний стул, Антон даже не возмущается такому наглому вторжению в своё личное пространство. Он предвкушает, как мальчишка, которого впервые привели на футбольный матч, а на поле вот-вот выбежит любимая команда.  — Как тебе мой монолог? — улыбаясь, спрашивает Арсений и водружает на его стол бутылку Короны.  После эмоциональной сценической жестикуляции он слегка вспотевший, выпавшие из укладки пряди мягко обрамляют широкий блестящий лоб. Антон считает, что все мужики априори слегка уроды, но в отношении Арсения это слово звучит оксюмороном.  — Мне нравится смотреть на тебя на сцене, — невпопад сообщает Антон, взглядом цепляясь за расстёгнутые верхние три пуговицы. Кажется, раньше была всего одна. — Очень… успокаивает.  — А я добивался ровно противоположного эффекта, — Арсений хмыкает и дёргает неопределённо плечом. — Ну знаешь, хочется будоражить.  — Я видел в зале парочку раскрытых от восторга ртов. У тебя очевидно получается.  — Но не с тобой. Антон медлит, потому что по-хорошему ему это вслух — нельзя. По многим причинам, не последняя из которых — собственная гордость.  Но Арсений ожидающе смотрит, блестя в тусклом свете ламп своими прозрачно-голубыми глазами — и Антон сдаётся.  — Со мной тоже. Почти нечестно насколько. Не всё на свете или-или.  — Арсений, — представляется он, протягивая ему руку.  — Антон, — тот уверенно жмёт её в ответ, большим пальцем проводит по выступающим на запястье венкам.  Он так в жизни никогда не делал, жест ему тут же кажется по-глупому киношным и вульгарным, но Арсений лишь улыбается шире, становясь совсем похожим на сытого кошака.  — Мне нравится твоя кепка. Ты знал, что Арс с латинского это искусство? Как art по-английски.  — Понятия не имел, — врёт Антон.  — У нас в театре даже табличка такая висит. Vita brevis, ars longa. Жизнь коротка, искусство вечно. Хорошая кепка бы получилась.  — Мне и эта нравится. Она… честнее, что ли.  — Тогда за искусство, — Арсений предлагает тост, и Антон, кивнув, чокается стаканом о его бутылку.  Наверно, встреть он Арсения на съёмке или в офисе, то не смог бы отодрать с лица ту привычную, выверенную за годы маску добродушия, которую научился носить вне зависимости от настроения. Хорошо ему, плохо — это в сути неважно, пока есть обязательства.  У них бы были свои роли, должностные обязательства, десятки внимательных глаз вокруг.  Антону почти хочется, чтобы Арсений оказался миражом его перетруженного мозга, потому что слишком уж он… свой, чтобы существовать для кого-то другого.  Он знает его от силы минут двадцать.  — Ты так много думаешь, — вполголоса подмечает Арсений. — Тебе бы побольше жить в моменте.  — Уже и мысли мои читаешь? — Антон весело хмыкает.  — Мне бы хотелось, — игриво начинает Арсений, ухмыляясь, но быстро теряет свой запал. — На самом деле я просто считаю, что почти все люди страдают ровно от двух вещей: они либо слишком много думают, либо недостаточно.  — И к какой категории относишься ты? — Я не страдаю, — пожимает плечами Арсений.  — Повезло.  То, что Арсений привык врать, Антон уже понял, принял и стал относиться к этому как к данности. Хотя это же глупость полнейшая — врать ему. Антону все подряд говорят о том, насколько он располагающий и весь из себя добрый. И только Арсению почему-то этого недостаточно, чтобы перестать лепить из себя супергероя на полставки. Антон бы не стал осуждать. Он бы даже лезть дальше позволенного не стал.  — Почему ты мне врёшь? — всё-таки спрашивает Антон. Ни черта он это не принимает, на самом деле.  Арсений на секунду выпадает из образа самоуверенной лености и смотрит на него удивлённо. Нечестно, что у мужчины — рослого и высокого, по-взрослому правильного — такие чёрные, почти кукольно длинные ресницы.  — Ты не должен этого говорить, — пеняет ему Арсений, словно у них действительно на столе лежит полностью прописанный сценарий. — Первое правило ведь — всегда говори «да».  — Я заебался.  Антон почти уверен, что тот сейчас переведёт тему, выведет всё в шутку, может, даже скажет что-то жесткое по типу «твои проблемы, братан».  Вместо этого Арсений только бормочет себе под нос:  — Я не понимаю, почему тебе не всё равно, — и в его голосе слышится плохо скрываемая растерянность. — Всё же хорошо.  — У меня — нет. Очень давно уже нет. И я ждал, что станет лучше, ну вот знаешь, прям глобально лучше. А оно не становится, хотя я всё делаю правильно.  Кажется, что все остальные люди в баре исчезли, стёрлись, словно их и не было. Дурацкая привычка, на самом деле — фокусироваться на одном человеке. Антон по-другому не умеет, и всё равно каждый раз думает, что, может, был бы счастливее, родись он с душой нараспашку и в вечном восхищении всем миром.  — Тебе бы меньше думать про «правильно», — вздыхает Арсений, убирая волосы назад. — У меня полжизни, так-то, наперекосяк, со стороны это наверняка выглядит, как сплошной беспорядок, но мне самому в нём хорошо.  Он встаёт, допивая остатки своего пива, и предлагает ему свою руку ладонью вверх.  — Потанцуем? Иногда Антону хочется снова стать тем юнцом, который бы тут же засмущался, насупился весь, защищаясь в ожидании подвоха. Тогда всё в жизни было просто.  Но ему тридцать три — и он знает, что Арсений абсолютно серьёзен.  — Я отдавлю тебе все ноги. Тот лишь смеется, запрокинув слегка голову назад. Красивый настолько, что это почти возмутительно. Раньше бы Антона эта мысль смутила, но он за столько лет уже привык. Небо голубое, Арсений — серо-буро-малиновый, Арсений — красивый. Даже если губы у него тонковаты, а с синяками под глазами уже не справляется даже консилер.  — Я переживу.  Антон позволяет себя вытянуть из-за стола, моментально жалея, что надел сегодня толстовку — сквозь неё чужая рука, аккуратно обозначившая хватку на талии, почти не ощущается.  Эту мысль по-хорошему стоило бы затолкать куда поглубже, но сейчас можно.  — Ты хорошо танцуешь.  Хмыкнув, Арсений только качает головой: то, что они вдвоём изображают, едва ли можно назвать танцем. Просто шатаются в одном ритме без музыки, иногда срываясь на робкие бальные раз-два-три. Антон держит руки на его плечах, едва касаясь. Внутри сидит чёткое понимание, что если он надавит слишком сильно, всё очарование момента осыпется пылью из-под кроссовок убегающего Арсения.  — Ты тоже, когда вылезаешь из своей головы. Тебе идёт возраст. Хотя иногда я скучаю.  — Потому что ты больше не старший? — спрашивает Антон, и гладковыбритое лицо Арсения на мгновение идёт рябью, обнажая заметные морщинки вокруг глаз и рта.  — На это мне всё равно. Просто раньше тебя было легче впечатлить. Как будто выступаешь на целый зал людей — вот столько отдачи. — Прости.  — Да за что ты извиняешься, дурень? — невесело смеётся Арсений. — Я понимаю, что все мы тщеславны, но даже ты не способен остановить время. Конечно, за десять лет на сцене я перестану быть для тебя чем-то впечатляющим.  Ком в горле ощущается таким огромным, что ни сглотнуть, ни выплюнуть — и Антон молча смотрит на родное уже почти лицо напротив, пытаясь подобрать слова. Они никогда не говорили об этом: публично нельзя, если не хочешь, чтобы каждое твоё слово извратили, а за закрытыми дверьми как-то случая не подворачивалось такие сопли разводить.  Антон, может, и хотел пару раз, но Арсений одним своим напускно весёлым — или наоборот чересчур замкнутым — видом обрывал его порыв на корню.  — Не перестал, — наконец выдавливает он. — Даже так?  — Всегда так. Просто появились подтексты. Без них было проще.  Пробормотав что-то неразличимое, Антон обвивает руки вокруг его шеи и с силой в себя вжимает. Не убежит.  — Я тоже скучаю, Арс.  ** Антон просыпается как всегда нехотя, с противно громким трезвоном будильника выныривая из волн дремоты. Он быстро отрубает у телефона звук, чтобы не разбудить спящую рядом девушку, и садится на кровати. Сны он запоминает плохо: первые минут десять может перечислить все детали, а потом они вымываются из сознания, оставляя только нечёткие образы.  Десять минут — и всё. Можно забыть, словно его и не было. Проще простого.   Антон открывает заметки на телефоне и, опечатываясь через слово, записывает туда всё, что помнит: бархатные шторы, дешёвое пиво, Арсений. Блокирует её на всякий случай, потому что чёрт его знает, какие ещё концепции шоу придумают в будущем.  «Ты мне снился» Ответ приходит минутой позже, потому что конечно Арсений не спит в семь утра — и конечно же не выпускает из рук телефон.  «Можешь не благодарить» «Но необязательно рассказывать мне о своих влажных снах, Шаст» Фыркнув, Антон уходит в ванную, по пути чуть не спотыкаясь о кота. Тот пытается его цапнуть, но Антон привыкший и вовремя уворачивается.   «Ты там выступал со стендапом» «У тебя неплохо получалось» «Я бы даже сказал впечатляюще» «Ты какой-то странный сегодня, Антох» «Не теряй, я бегать» Антон сидит на бортике ванны, пытаясь сочинить сообщение — но флёр сна уже развеялся, оставив его наедине с недосыпом, необходимостью побриться и грядущим съёмочным днём. Ему кажется полным идиотизмом написать «я скучаю» в семь утра. Не такие у них отношения. Никакие, по сути. «Я написал новый трек» Арсений, который вообще-то бегает и вне зоны доступа, мгновенно отвечает: скинь.