Наказание...

Очередной вечер был испорчен для Гамбола, Дарвина, и их бедной матери Николь. Но, для Дарвина в особенности. Он ничего не делал, он лишь был рядом, словно они с его братом единое целое, его ругают также как и его. Хотя, что же сделал Дарвин? Ничего, он просто был рядом. И мысли Дарвина метались от одной гневной мысли к другой. Несмотря на то, что его любят и всё вроде бы даже хорошо, его не воспринимают как отдельную личность до конца. Дарвин всегда был чем-то, что вспоминают как дополнение к его брату. Дарвин не отрицал, он зависим от своего брата как от наркотика, они крепко накрепко связаны нитями судьбы. Но они не одно целое. Они — разные. — Я просто поверить не могу! Вы опять накосячили?! О боже, дай мне сил перетерпеть всё это! Николь возмущалась громко. Усадив двух детей перед собой за обеденным столом, она села напротив, чтобы устроить "воспитательную беседу". Глубоким поздним вечером, когда всё утихло, и в их маленьком, таком же затихшем домике, были бы слышны только их голоса. Николь добивалась некой интимности, серьёзности, чтобы дать осознать её и детям. Возможно, приватная обстановка вразумит их? То есть, не их, а Гамбола. Яркий жёлтый свет лампочки разделял их по обе стороны стола, высвечивая лишь лица и некоторые части тела, пока остальное потерялось в ночном мраке комнат. Падающий сверху свет особенно сильно подчеркнул складки на лице уже давно немолодой Николь: её и без того неуклюжий от своей быстроты макияж подтёк; её глаза были уставшими и красными, стеклянными от непролитых слёз отчаяния; её левая рука уперлась в стол, пока правой она тёрла переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Разум Николь, кажется, не выдерживал, потому что с каждой минутой ей было всё тяжелее не сорваться, не пустить всё на самотёк до завтрашнего утра и не провалится в сладкий, крепкий, желанный до искушительного соблазнения сон. — Однажды вы доиграетесь, вы меня слышите? — Николь судорожно расплакалась, — меня снова вызывают в школу. Вы хотя бы понимаете как мне тяжяло? Вы подумайте о мне, о моих нервах... Видимо, вас не волнует ничего кроме себя. Вы... «Вы, вас, вы», — мысленно перечислил Даривр. Ему это надоедает. Почему они единое целое, но не раздельное? Он видит как мучается мама, которую он любит больше всего и он ненавидит мысль, что мама его винит в своей боли, хотя, он ничего не сделал. Но всё равно ему остаётся только молчать. Ему словно бы не хватает смелости сказать прямо, что он — это не Гамбол. Дарвину бы хотелось стать достаточно смелым, чтобы позволить себе высвободить настоящего себя. Может, он станет сильным сегодня. *** — Брось, не дуйся. Теперь мы в этой канаве вместе, но мы же выберемся, верно, дружище? — беззаботно подбадривал Дарвина Гамбол. Этот не особо чем выделяющийся, четырнадцатилетний мальчик, напоминающий ленивого, через чур самоуверенного котика, которому всё прощают за миловидность, несмотря на постоянные проблемы, которые он приносит. Он подрастающий ребёнок с бушующими гормонами и он — настоящее дитя хаоса с нескончаемой энергией. Его лицо было мягким, только приобретающим мужские черты. Да, он гордился двумя волосиками над губой, приговаривая, что острастит самые настоящие усы, или бакенбарды. Мальчик, имеющий до смеха ужасную кличку: "жевательный шарик", дословно, был обладателем каштановых непослушных волос, которые густой неуклюжей копной ютились на его голове; любопытных голубых глаз и венсушчатого лица, которое почему-то, вечно было немного покрасневшее. Может быть, от волнения, или от этой бушующей в нём бесконечной энергии? Гамбол взял подушку со своей кровати и устроился на жёстком, усыпанном крошками и мусором, ковролине. Между ним и Дарвином, неожиданно, повисло напряжённое молчание. Гамбол шмыгнул, обвёл взглядом неестественно тихую комнату и разочарованно вздохнул. Почему именно сейчас он не мог поделиться своим унынием с лучшим другом? Почему его лучший друг так странно, задумчивым взглядом смотрит в пустоту? Его смуглое, вечно улыбающееся, навино доброе, сопливое личико в последнее время начало меняться: оно приобрело более острые черты, у него немного погрубел голос, он стал несколько выше... Незаметно... А всё же, Гамбол мог почувствовать, как между ними медленно растёт пропасть; как Дарвин ускользает из под неосознанного Гамболом контроля, становясь кем-то совершенно другим, до этого Гамболу незнакомым. А сам Гамбол не мог сказать даже себе окончательно: как он к этому относится? Гамбол мог ощутить невысказанные чувства и угрозы в пространстве между ними; едва уловимое покалывание где-то в глубинах его нутра; и словно бы нить их прежних отношений натянулась туго, готовая порваться при малейшей ошибке. Что с ним? Почему он боится этого непривычно сосредоточенного, хмурого лица? Гамбол всегда ощущал нечто похожее в те неожиданные моменты, когда некое "эго" Дарвина, возможно, он настоящий, выбирались из под контроля, который навязал ему Гамбол. Тогда Дарвин был совершенно другим: им охватывал гнев и его постоянное желание власти, подавленное в глубине души; он рвал и метал без малейшего укола совести и он был беспощаден. Конечно, сам Дарвин никогда не был таким. Всё равно он чувствовал вину после подобных всплесков своих нежелательных эмоций... Гамбол думал своим скудным умом об этом, но он не был слишком глуп, поэтому отчётливо сформировал на подкорках сознания такую мысль, которую он не до конца хотел признавать: «Дарвин меняется» и он не знает, каким в итоге станет его брат. Почему он ощущает странную тугую боль в сердце? Прошлое уходит, стремится к пучинам пустоты, а он стоит перед необъятным, чужим будущим, которое захлестнуло на него с головой неожиданно и внезапно. Гамбол задавался вопросом, как побороть возникшую перед ними пропасть и снова сблизиться с тем, кого он любит больше всех на свете? Дарвин был зол и Гамбол это отчётливо чувствовал. Старший знал, что он к этому причастен, но он был слишком горд, чтобы признать свою вину. — Ты думаешь тебе снова сойдёт это с рук, — начал Дарвин, опустив свою голову, — вечно я терплю твои выходки. С тобой бесполезно разговаривать, а значит я должен придумать что-то более действенное, верно, братик? — О чём ты? — Ты сам не понимаешь, ну, я этого ожидал. Дарвин встал с кровати Гамбола и подошёл к нему. Резкая хватка за волосы удивила Гамбола. Он испуганно вскрикнул, пытаясь выбраться из крепкой хватки, но все его попытки были бесполезны. Сейчас одна его рука была крепче металла и избавиться от этой яростной хватки на волосах стало чем-то невозможным. Боль заставила Гамбола заплакать, он не хотел этого показывать, определённо, страх выдал его споличным: стыдливое хныканье и приглушённые рыдания — всё что срывалось с его обветренных губ. Его дыхание стало быстрым, поверхностным, а сердце стучало где-то в горле, его гул отдавался у него в ушах и от адреналина у него резко онемело тело. — Д-дарвин... — ели как выговорил Гамбол едва ли слышно, прерываясь на рыдания. На большее его не хватало. Мальчишка посмотрел на своего брата, но всё что увидел это ярость в его глазах. Ту ярость, которую он запомнил навечно. Его лицо было неподвижным, но в нём бушевало пламя гнева. Оно было карающим, молчаливым, настигаюшим самые тёмные уголки его души. Гамбол застыл, не в силах посмотреть брату в глаза, он опустил взгляд в пол. Дарвин прижал его к стене грубо, его руки сдерживали Гамбола от побега эффективно, не оставляя вариантов для отступления. — Ты ничему не учишься, — процедил сквозь зубы Дарвин спокойным голосом, что противоречило его действиям, — придётся тебя наказать, что думаешь? — Д-дружище!... Ты что-то попутал! — Гамбол хныкал и робко вытирал слёзы. Его била сильнейшая дрожь. Вечно лучезарный Дарвин всегда истончал тепло, всегда понимал его, он был немножко наивным, а всё же забавным другом. Но теперь от тепла осталось ни капли: холод проник в самые глубины души Гамбола, посылая неприятную прохладу от затылка до пят. — Я? Попутал? Это ты спятил. Ты наверняка видел мисис маму. Ты видел то, как она плачет, но сейчас сидишь и пытаешься смеяться? — мягкий, тонкий голосок Дарвина, неожиданно показался его брату слишком уж гладким, непривычно ровным. По спине Гамбола прошла дрожь. Он попытался отдышаться, что-то сказать, но мог только мычать и скулить под весом Дарвина. Прижатый и обиженный он зарыдал. — О-отпусти... — Я накажу тебя. — Н-не надо! — испуганно вскрикнул Гамбол. Сейчас он всерьёз боялся своего брата, той власти, которую он теперь имел над ним. — Д-дарвин! Что с т-тобой?! — Даже так ты не понимаешь что натворил. Дарвин отпустил волосы Гамбола, встал и отошёл. Гамбол бы бежал, убежал в ванную, заперся бы там, а потом заплаканный пошёл бы жаловаться маме, но сейчас он не мог сделать ни шага. Как марионетка, он будто бы потерял свою волю, ожидая указаний своего хозяина. Это было неправильно. Так быть не должно. Власть всегда была у Гамбола. Здесь что-то не так. Что-то не так в этой молчаливой, мстящей ярости брата; в его леденящих душу словах; Гамбол был уверен, если бы он ослушался бы сейчас, то непременно бы умер от смертельной хватки рук. Возмездие Дарвина во всей своей красе. Этот псих, как мысленно назвал его Гамбол про себя в этот момент, готов на всё ради своей семьи и близких. Даже если и становится излишне жестоким. Две стороны одной медали — это одна из них, та, о которой Гамбол знал, но никогда не испытывал её на себе. — Ложись и не двигайся, — потребовал Дарвин, — сюда, — он указал пальцем на пол, прямо перед собой. Гамбол потёр ушибленную голову и побледнел от ужаса. Ему никогда не было так страшно. Мальчик пытался унять дрожь в теле, в ушах шум, и вот он, послушный и такой беспомощный, укладывается туда, куда попросил его лечь младший брат. Сам себе не верил, что слушается его, хотя клич в его голове твердил ему: «почему ты слушаешься? Беги»! Но его тело уже перестало принадлежать ему. Одним только голосом Дарвин смог окончательно сломить дух Гамбола. Гамбол лежал перед Дарвином на полу, старший не желал заглядывать младшему в глаза, может быть он боялся или не хотел признавать свою слабость? И то, и другое. Дарвин сел на торс беспомощного в этот момент брата. В тумане гнева им двигала только месть. Он не видел в мальчике под собой не более, чем жалобно рыдающую букашку: каштановые запутанные волосы, мокроватые от пота, дрожащая нижняя губа, совершенно бледные веснушчатые щёки и широко выпученные голубые глаза, в которых застыли слёзы были для Дарвина чем-то забавным, не более. Хотя, Дарвин никогда раньше не замечал что его брат настолько слабый. Жалкий в своих попытках показаться более влиятельным и крутым, чем тот является на самом деле. — Ты попросишь прощения. — З-за что мне п-просить прощения?!... Ты странный-... — Я сказал ты будешь просить прощения за боль, причинённую мисис маме. Громкий хлопок пронёсся по комнате. Дарвин резко дал пощёчину лежащему под собой, хрупкому мальчику, а тот, вжался в пол, в этот момент он желал лишь одного — провалится сквозь землю, слиться с ней в единое целое где-нибудь глубоко там, где ему не будет так страшно. И больно. Гамбол издал истошный вопль, трогая место удара. — Д-дарвин! Что с тобой!... — Истошно кричал Гамбол, трогая покрасневшую щеку, пылающую от удара, — Пожалуйста, прекрати! Дарвин сильнее вжал Гамбола в пол, а потом приблизился достаточно близко к уху Гамбола, чтобы прошептать отчётливо слышно, но тихо: — Проси прощения. Умоляй. Гордость Гамбола не позволяла ему согласится сразу. Он пытался отпихнуть Дарвина, но его конечности словно бы окоченели, он только и мог делать что брыкаться, а это не особо помогало ему высвободиться из братского плена. Его грудь тяжяло, быстро вздымалась, в ушах — гул, а сердце застряло в горле; он смотрел по сторонам, его мысли лихорадочно метались от одного к другому, пока в конце концов он не сдался, выдавив из себя неохотное, жалобное: — П-прости... Умоляю, прости меня... — Ты молодец. Но наказанию быть. Неожиданный удар в печень заставил Гамбола согнуться пополам от безумной боли. По его раскрасневшимся щекам катились слёзы, пока с губ срывались нервные, прерывающиеся всхлипы, рыдания и попытки взять в лёгкие больше воздуха. Гамбол выставил перед собой руки, отчаянно пытаясь защитить себя. — Н-не трогай меня! Не б-бей меня пожалуйста!... Дарвин оголил живот Гамбола, подняв свитер и майку вверх одним безумным рывком. Его ловкие пальцы пробежались по бледному, быстро вздымающемуся животу, очерчивая руками контуры торчащих ребер и косточек таза, выглядывающих из под джинс. Взгляд Дарвина был отстранён и сосредоточен. Облизнув губы он мягко примкнул губами к тому месту, которое он только что с особой жестокостью ударил. У Гамбола в глазах заплялсали искорки от внезапного удовольствия: влажные губы Дарвина примкнули к раскраневшейся от удара коже. Он водил губами по очертаниям рёбер, оставлял поцелуи на животе и паху. Старший нехотя застонал, пока не почувствовал, как в этот же момент в живот впились ногти, оставляя струйки крови. Жгучее жжение ошпарило его тело как кипятком, ощущение садящее и даже более неприятное. Он зажмурился, пытался отвлечься от боли кусая губы, но мог лишь дёргаться под младшим, отчаянно пытаясь не зарыдать сильнее. Гордость. Дарвин игрался с Гамболом, то причиняя ему боль, то давая ей остыть, проходясь по ранке языком. Он слышал обрывистые стоны, тяжёлое дыхание и внезапные вскрики Гамбола; он аккуратно успокаивал его поглаживаниями, чтобы потом вновь причинить боль. Его движения были спокойные, но страстные, полные чувств: гнева, мщения, едва ощутимой любви, которую он испытывал к своему брату. Дарвин и вправду искренне любил Гамбола — больше всех на свете, но не мог ему простить его сейчас. По крайней мере, пока не будет удовлетворён наказанием. И у Дарвина были на то свои планы. Он потянулся руками к ремню Гамбола, неторопливо снимая его с талии. Старший мог лишь с нарастающим страхом наблюдать, вырисовывать в голове картину того, чего Дарвин бы с ним сделал на этот раз? Дарвин же, одним грубым движением руки заставил Гамбола лечь на живот. Он задрал свитер сильнее, чтобы оголить спину, и усевшись на ней, он приготовил ремень. Замахнувшись для удара, он резко ударил Гамбола железной пряжкой. По комнате разннёсся звук шлепка ремня об кожу; пару секунд было тихо, затем, Гамбол начал охрипшим голосом ввыть и скулить, царапая ногтями ковролин, когда новая волна шока и мучений вновь настигла его. Ребёнок горько плакал, его спина вздрагивала от жёсткого атаки на нетронутую кожу. Дарвин замахнулся снова, оставляя гневно алые следы на бледной, веснушчатой спине Гамбола. Он отвлёкся, чтобы пройтись рукой по косточкам позвоночника, понаблюдать за тем, как ранки образуют вокруг себя тёмные синяки, его детские, почти нежные и ласковые пальцы отслеживали каждый позвонок. Он был неестественно жестоким для своего возраста, его мягкие, детские ручонки совершали яростный акт насилия. В его взгляде меркнула любовь, такая пылкая, но в то же время безжалостная. С его губ сорвался смешок: то ли заботливый, то ли насмехаюшийся. Затем с новой силой окатил Гамбола ударами. Схватил за волосы цепко и одним ударом головы об стену, выбил из лёгких весь воздух. Гамбол издал хриплый стон, его крики перешли в бормотания, тихие скулящие мольбы. На стене остался свежий размазанный след крови. Каждое мгновение длилось наравне с вечностью долго и мучительно. Когда Дарвину показалось что с брата достаточно, напряжение стихло. Дрожащяя грудь Гамбола прерывисто вздымалась, лёгкие надрывались от нехватки воздуха и он жадно глотал каждую его капельку. Рыдания сошли на нет. Его тело обмякло, стало почти что ватным и неподвижным. В его глазах плавали мошки, по краям сильно темнело и веки тяжялели с каждым мгновением. Он почувствовал нечто влажное, стекающее с носа, капающее с подбородка на ковролин. Оно впиталось и оставило тёмно-алый цвет. Его сопротивление окончательно ослабло и в повисшей тишине слышалось его быстрое, судорожное дыхание и отчаянные мольбы. — Х-хватит... Я умру... — Не умрёшь. Я позабочусь об этом. Дарвин отбросил ремень в сторону и перевернув уже послушное, полностью подчинённое ему тело на спину, наклонился, чтобы впиться в губы брата со всей той любовью, которую он к нему испытывает; он схватил Гамбола за волосы и прижал к своим губам. Он жадно целовал Гамбола, исследуя каждую частичку его губ. Мальчик смаковал сладкий след от мятной жвачки, металлический вкус крови на своём языке; вдыхал запах резкого, дешёвого мужского шампуня и в его сердце поселилось знакомое счастье, которое заставило его остановится. Он замер, пристально смотря в глаза Гамболу: в эти глаза, наполненные слезами. Взгляд прильнул к покрасневшим щекам и дрожащей от страха нижней губе... Его глаза были расширенные, наряженные; он дрожал как осиновый лист и тело измученное побоями. Что-то в душе Дарвина дрогнуло под грузом сомнений. Гамбол его создатель, бог в некотором смысле, что подарил ему шанс на новую жизнь. Он был с ним и во времена взлётов, и падений, и тогда, когда казалось о выходе и речи быть не может. Вместе делили смех, радость, грусть. Их крепкая связь была ощутима и без слов. Но сейчас всё было по другому. Интимно. Не так, так между братьями быть не должно, это совершенно неправильно, а от того странно, что Дарвин не мог перестать об этом думать. Негуманно, неправильно: вот что пришло в голову в первую очередь. Тело Гамбола еще неокрепшее; нежная алебастровая кожа покрыта синяками, ссадинами и гематомами; еще чуть-чуть и бедный мальчик потеряет связь с миром. У Дарвина, почему-то, дрожали руки и колени, что-то его страшило, пугало; неистово засосало под ложечкой, от страха вскрутило живот где-то в области желудка. Видимо ему было искренне трудно причинять брату боль. Нечто внутри него было против. Дарвин отпустил Гамбола. Старший брат лежал молча, его глаза всё еще приоткрыты, но дыхание стало ровнее; жутко замерший, словно труп, его тело было холодным, хоть и не мёртвым. Младший с нахлынувшим ужасом отпрянул. По спине пробежал неприятный холодок, а сердце стучало где-то в горле. Стены комнаты покрылись инеем, по комнате пробежался ледяной сквозняк, но форточка была прочно закрыта. Только он и его потерявший сознание брат в тишине, лишённой былого пламени чувств. Огонь потух, остался холодный пепел. Что-то резко изменилось. Осознание и ужас пришли поздно. Дарвин опустил голову и молча поднялся на ноги, не сказав ни единого слова он скрылся за дверью. Были лишь слышны его отдаляющиеся притихшие шаги, словно бы он слишком поздно понял, что переступил грань. Черту, которую переступать был не должен. Он совершил ошибку, роковую ошибку, которая, возможно, изменит их отношения навсегда. Мальчик должен был извиниться, но ему не хватило сил посмотреть брату в глаза. Не хватило сил признаться, что его собственные чувства снова взяли верх над ним.

***

Воздух был тяжелее железа; в ванне было холодно, уличный ветер свободно гулял по комнате, впиваясь в тело Дарвина с карающей жестокостью. Его одежда не спасла его от холода, каждая его часть и внутри, и снаружи, была ледяная, лишённая тепла. Из крана неторопливо капает вода, стекая по поверхности раковины в слив; чернильная ночь окутала Элмор своей мрачной тишиной и лишь одной луне известно о чём сейчас думает Дарвин. Её жемчужный свет призраком проскользнул в небольшое помещение через маленькое окошко вверху комнаты. Свет скользил по полу и раковине, мраморной дугой высвечивая грани раковины и очертания старых половиц. «Почему это кончилось так, а не иначе? Я хотел его наказать, а не так... Я ведь... Люблю его. Только вот эта любовь вышла из под контроля. Он заслужил наказание, но не такое наказание я хотел ему преподать. Что-то во мне не то. Я... Я наверное меняюсь. Что же со мной?... Надеюсь брат усвоил урок. Надеюсь мне не придется снова его наказывать, чтобы он понял меня и мою душу. Чтобы он понял мою любовь к нему. Чтобы он понял мою любовь к мисис маме, он не должен был её обижать... Да.» Дарвин сам не мог дать себе ответа. Может быть, с этого момента всё поменяется. Гамбол, валяющийся без чувств на полу тоже не знает ответа. Ковролин давно пропитался его кровью, стены впитали в себя крики и мольбы, только вот никто их не услышал. Но, Дарвин знает, чем он займётся дальше.