Иная плоть

Дверь захлопнулась с глухим, одиноким стуком, окончательно отсекая его от внешнего мира, того, что полнился абсурдными сводками, слепящими софитами и вымученными улыбками. Репортёр прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности, позволяя тишине квартиры поглотить остаточный гул эфира в ушах. Здесь был только он, и тишина. Он скинул пиджак, повесил его на вешалку с движением, отточенным до автоматизма, и пошел на кухню, прислушиваясь к гулкому эху своих шагов. Воздух был неподвижным и спертым, пахшим пылью и чем-то холодным, металлическим, нездешним. Этим всегда пахло, когда Он был дома. Телеведущий почувствовал это еще в прихожей – тяжелый, безразличный взгляд, впившийся ему в спину. Он вошел на кухню, под этим взглядом ощущая себя букашкой под лупой естествоиспытателя. Рука сама потянулась к холодильнику, извлекая бутылку с тархуном, зеленым, ядовито-ярким лимонадом, жалкой попыткой привнести сюда каплю цвета, каплю жизни. «Привет», – выдохнул он в застывшее пространство, и слово повисло в пустоте, не найдя отклика. Репортёр расставил стаканы, два простых граненых, ледяных на ощупь, и разлил жидкость. Сегодня ему отчаянно хотелось, чтобы все было… нормально. Хотя какая уж тут нормальность. «Кошмарный день выдался, – начал он, и голос его прозвучал неестественно громко в тишине. – Представляешь, к нам практиканта нового приставили. Мальчишка, глаза восторженные, полные надежды. Бегал за мной весь день, как щенок, “как правильно?”, “чему научите?”. А я чему научу? Тому, как с улыбкой нагло врать?» Он уселся, отодвинув свой стул на привычное, безопасное расстояние. «А под конец эфира, – Телеведущий нервно хохотнул, пригубив лимонад, – сгорела лампа главного софита. Прямо в кадре. Паника, метания, крики… А я сижу и думаю: “Вот и правда. Все мы здесь – актеры в криво поставленном спектакле”. И знаешь, что самое ужасное? Самое ужасное, что я отчаянно хотел покинуть этот дурдом и прийти домой. Сюда. К Тебе» Он произнес это с такой надрывной искренностью, что ему стало стыдно. Он выставил напоказ свою уязвимость, свою потребность в этом жутком, молчаливом утешении. В ответ ничего. Лишь тихий скрежет стакана по столу, который он сам же и издал. И тогда он почувствовал знакомое движение воздуха. Бледный поднялся со стула. Его высокая, сутулая фигура направилась к нему. Бесшумно. Репортёр замер, затаив дыхание, хотя это давно уже перестало его пугать, оно не стало менее гипнотизирующим. Холодные пальцы коснулись его виска, отвели прядь волос. Прикосновение было легким, почти невесомым, но кожа под ним вспыхнула ледяным ожогом. Длинные, костлявые пальцы скользнули по щеке, к шее, задержались на вороте рубашки, и Телеведущий закрыл глаза, погружаясь в эту странную, лишенную тепла близость. Так всегда и было. Ласки через одежду. Быстрые, сухие поцелуи. Руки, блуждающие по спине, по груди, но никогда не заходя под ткань. Всегда эта преграда. Сегодня ощущение этой незримой границы было особенно невыносимым. «Хотя бы в этом мы могли бы быть как все», – с тоской подумал он, все еще с закрытыми глазами. Его собственная рука дрогнула и поднялась, накрыв руку Гостя, лежащую на его груди. Он потянул ее вниз, к поясу тех самых темных брюк. Мольба без слов. Давай. Пожалуйста. Дай мне наконец прикоснуться. Узнать, что ты там скрываешь. Пальцы под его ладонью на мгновение застыли, а затем… ушли. Просто выскользнули из его хватки с той же легкостью, с какой появились. Репортёр открыл глаза. Бледный стоял перед ним, его лицо было невозмутимым, но в черных, бездонных глазах плескалось раздражение. Холодное, отстраненное. «Я… я не понимаю, – прошептал Репортёр, и голос предательски дрогнул. Внутри все сжалось в комок усталости и горькой обиды. – Почему нет? Это же так… просто. Для людей это просто». Он спотыкался о слова, чувствуя, как горит лицо. Он предлагал себя, свою человеческую потребность в кожном контакте. Гость медленно покачал головой. Он не отступил, но дистанция между ними вдруг стала ощущаться как пропасть. «Простота – это иллюзия, которую вы сами для себя придумали, чтобы не сойти с ума от сложности вашего устройства, – прозвучал Его низкий, вибрирующий голос. В нем не было ни злобы, ни насмешки. Лишь констатация факта. – Вы раздеваетесь, чтобы увидеть, чтобы подтвердить: да, у нас есть кожа, мышцы, кости. Я не нуждаюсь в подобных подтверждениях». «Но я нуждаюсь не в этом! – вырвалось у Телеведущего, и он вскочил, отбросив стул с таким грохотом, что тот едва не опрокинулся. Он стоял, сжимая кулаки, весь дрожа от нахлынувших эмоций. – Мне нужна ласка, близость! Настоящая! А не такая, словно Ты гладишь собаку через плед!» Бледный лишь смотрел на него с тем же холодным, аналитическим интересом, с каким, вероятно, смотрел на судорожные подергивания жертвы в предсмертной агонии. «Ты хочешь видеть то, что скрыто не напрасно, – произнес Он наконец. – Ты без этого прожить что ли не сможешь?» Вопрос повис в воздухе, тяжелый и риторический. Репортёр понял – это выбор. И Гость оставлял его за ним. Ты хочешь иллюзию близости или готов увидеть мою истинную сущность, которая, возможно, убьет в тебе все твои “нормальные” представления? «Но…» – начал он и замолк. Желание быть нормальным с Тем, для кого сама концепция нормы была чуждой и смешной, казалось сейчас верхом глупости. Репортёр смотрел на стакан Бледного с зеленой жидкостью. Он был переполнен. Холоден. И абсолютно неприкосновенен. Как и его Хозяин. Он требовал невозможного. И все ради чего? Ради того, чтобы снова упереться лбом в эту незримую, непостижимую стену. Гость стоял перед ним. В Его выражении читалась решимость, смешанная с чем-то, что Телеведущий, знай он Бледного меньше, счел бы за страх. Но Гость ничего не боялся. Это определенно было напряжение. «Ладно, я тебя услышал…», – произнес Бледный, и его голос прозвучал приглушенно, почти шепотом. Прежде чем Репортёр успел что-то понять, те самые длинные, костлявые пальцы обхватили его запястье. Хватка была не болезненной, но железной, не оставляющей пространства для сопротивления. Его повели. Не тащили, не волокли, а именно повели с неумолимой целеустремленностью. Они прошли через гостиную, и Телеведущий, с ошеломляющей ясностью, понял, куда именно его ведут. В спальню. Его мозг, заторможенный пережитый кратковременной истерикой, лихорадочно работал. Спальня. Самое “приемлемое” место для людей. Ложе. Он догадался. Он усвоил еще один пункт из человеческого сценария интимной близости. Эта мысль была одновременно трогательной и пугающей. На пороге спальни Бледный остановился и развернул его к себе, движения были резкими, угловатыми, лишенными привычной плавной хищности. Казалось, каждое из них давалось Ему с огромным трудом, будто он действовал против самой своей природы, повинуясь неведомому внутреннему импульсу. «Ты хотел видеть, – прошептал Гость, и Его студёное дыхание опалило кожу Репортёра. – Хорошо. Ты увидишь.» Его бледные пальцы медленно потянулись к пряжке. Простой металлический щелчок. Телеведущий замер, ощутив, как сердце не просто забилось, а принялось яростно колотиться в грудной клетке. Предчувствие, острое и леденящее, сжало горло, перекрывая воздух. Это было не то трепетное ожидание, о котором он порой позволял себе мечтать в самые одинокие ночи. Нет. В спертом воздухе витал не запах страсти, а тяжелый, сладковато-металлический дух надвигающейся беды, словно перед грозой. И тогда это случилось. Резким, почти яростным движением, лишенным всякой церемониальности, Бледный сбросил с себя последнюю преграду. Ткань бесшумно сползла на пол. Мерцающий свет ночника на тумбочке, обычно такой мягкий и уютный, упал на то, что всегда было сокрыто от посторонних глаз, и превратился в свет прожектора на месте преступления. Мозг Репортёра дал сбой. Он не регистрировал уродства в привычном, медицинском смысле. Он столкнулся не с патологией, а с инаковостью, столь абсолютной, что она отменяла саму возможность сравнения. Там, где его подсознание ожидало увидеть нечто знакомое, пусть и отчужденное холодностью Гостя, простиралось нечто, решительно отвергающее все законы биологии, которые он знал. Форма была словно злой, извращенной пародией, намеренно искаженным воспоминанием о чем-то человеческом. Головка не была грибовидной, она сужалась в гладкий, бледный конус, неестественный и безжизненный. Но настоящий ужас несли не очертания, а текстура. Вся поверхность, от самого основания до этого кощунственного острия, была густо усеяна выступами. Это не были шипы в прямом смысле – острые и колючие. Они были крупнее, закругленными, словно крючья, плотно покрывающими плоть. Их правильный, почти геометрический узор говорил не о болезни, а о чужеродном замысле, о иной, нечеловеческой природе, где подобное было нормой. «Ну почему… – выдохнул Телеведущий, и его собственный голос прозвучал до неузнаваемости тихо, раздавленно. Он отшатнулся, и спина его с глухим стуком ударилась о косяк двери. – Почему у нас всегда должно быть так…» Долгие месяцы копившейся усталости, подавленной паники, отчаянных попыток натянуть маску нормальности на монструозную гримасу их общего бытия. Всё это вырвалось наружу. Горькие, соленые слезы хлынули из его глаз беззвучным потоком, смывая последние остатки наивной веры и самообладания. Он не рыдал, его тело просто извергало накопленное изнеможение. «Я просто хотел… – он всхлипнул, и звук этот был жалким и беспомощным, – чтобы всё было хоть немного как у людей! Хоть в этом! Хоть один раз!» Репортёр попытался отползти, отшатнуться, создать дистанцию между собой и этим воплощением чуждости, которое теперь навсегда будет преследовать его в кошмарах. Но он не успел сделать и шага. Холодные, костлявые пальцы с железной, неумолимой силой вновь сомкнулись на его запястьях. Бледный не был груб, его хватка была скорее методичной, неотвратимой. Он притянул его обратно, не позволяя убежать, заставляя смотреть. Гость видел, как тело Телеведущего отшатнулось с резким, порывистым движением. Физиологическое отторжение, глубокий инстинкт, кричащий «чужой». Слышал тот самый сдавленный выдох, в котором ужас смешался с почти физической тошнотой. И на Его собственном лице не появилось ни тени удивления. Напротив, в черной глади Его зрачков вспыхнула и погасла холодная, одинокая искра усталого разочарование. Да, Он ждал этого. Ждал с того самого момента, как Его пальцы потянулись к пряжке. Но ожидание и реальность – разные вещи. И теперь, наблюдая подлинный, неигровой ужас, перекашивающий знакомые черты, Бледный ощущал горькую правоту: Он всегда знал, чем это закончится. Он отдавал себе отчет в биологическом факте, что их физиологии не просто различны, они враждебны друг другу по своей сути. Его истинная форма, лишенная мягких человеческих обтекаемостей, могла испугать, оттолкнуть, вызвать отвращение. Это было данностью, как холод его кожи. Но Он не мог постичь главного, той избирательной слепоты, той абсурдной надежды, что заставляла Его Репортёра, Его наивного, упрямого человечка, ждать в этот раз условностей, ждать “нормальности”. Во всем их знакомстве, в каждом их взаимодействии, от первой встречи до сегодняшнего вечера, не было ни грамма нормального. Их связь была ошибкой, столкновением двух несовместимых реальностей. Так с чего вдруг акт физической близости должен был стать исключением? Он видел слёзы, но не мог постичь их источника. Разве он предлагал что-то дурное? Нет. Он приоткрыл завесу над своей истинной сущностью. Ту, что обычно скрывалась за игрой в человечность. И это вызывало такую реакцию? Разве это доверие, эта жуткая искренность, заслуживали такой реакции? Этой паники, этого желания сбежать, словно от прокаженного? Для него, лишенного человеческого стыда перед своей “ненормальностью”, эта реакция была абсурдной. Его плоть была такой, какая она есть. Функциональной. Готовой к акту продолжения рода Его вида. Она не была орудием пытки. Она была предложением Его природы. «Я не понимаю, – Его голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое недоумение. – Ты просил близости. Я предлагаю её. В единственной форме, на которую я способен». Он замолк, и в тишине будто повисло невысказанное: «А как иначе?». Ведь во всех сценариях, что Он наблюдал, за просьбой следовало действие. За желанием – его исполнение. Отказа он не знал. Его пальцы медленно скользнули по запястью Репортёра, не сжимая, а лишь обозначая неизбежность. «Я же не собираюсь причинять тебе боль… намеренно. – Фраза прозвучала как формальность, которую, как он где-то вычитал, полагается совершить перед тем, как события примут свой естественный оборот. – Буду аккуратен, как того требует твоя жалкая человеческая плоть». В этих словах была лишь холодная уверенность в том, что сопротивление бессмысленно, а происходящее является простым и логичным следствием его согласия. И словно повинуясь некоему заученному сценарию, который Гость когда-то подсмотрел в тех самых глянцевых журналах, Он повел его к кровати. Движения Его были лишены привычной плавности, они были механическими, угловатыми. Он уложил Телеведущего на прохладную простыню, и тот покорился безвольно, его тело обмякло под гнетом шока и душевного истощения. Слезы медленно высыхали на щеках, оставляя после себя стянутые, соленые дорожки, напоминавшие о недавнем потрясении. Бледный даже не спросил, хочет ли он этого, в Его картине мира, основанной на чужих сценариях, отказаться в такой момент было попросту невозможно. Длинные пальцы потянулись к резинке его штанов. Спортивные брюки и нижнее белье легко соскользнули на пол, но на майке Он остановился. Задержался на мгновение, Его взгляд скользнул по хлопковой ткани, как будто она была последним рубежом, невидимым барьером, который Он не имел права пересекать. Так и должно было быть. Он всегда оставлял что-то на нем. Всегда. Даже сейчас, в этом акте предельного обнажения, Он инстинктивно соблюдал их странный, нигде не записанный ритуал. Затем Гость устроился между его ног, отстранившись, и резким движением, лишённым всякой нежности, запрокинул обе ноги Репортёра себе на широкие, костлявые плечи, зафиксировав его в этой уязвимой, беззащитной позе. Пальцы, холодные и твёрдые, на мгновение впились в икры, не оставляя сомнений в бесполезности сопротивления. Лишь тогда Он потянулся к прикроватной тумбочке. Раздался сухой щелчок открывающейся крышки, и в воздухе повис нейтральный, немного маслянистый запах вазелина. Он вспомнил и об этом. О смазке. О подготовке. Всё по инструкции. Всё как у людей... Телеведущий изо всех сил зажмурился, пытаясь спрятаться в черноте под веками, но даже там его преследовали расплывчатые зеленые пятна. Его тело превратилось в одну сплошную, натянутую до предела струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Каждый мускул болезненно ныл, вибрируя в ожидании невыносимой боли от проникновения той штуки. Чужой, непостижимой и пугающей. Судорожно, почти инстинктивно, он поднес ко рту собственную руку и от страха впился зубами в мякоть у основания большого пальца. Резкая боль и металлический привкус крови заполнили его сознание, став единственным реальным якорем в этом безумии. Он почувствовал прикосновение холодных, смазанных пальцев там, где не должен был касаться никто и никогда. Движение было неуверенным, исследующим, но настойчивым. Затем давление подушечек сменилось проникновением большой, инопланетной формы. Не резкое, не грубое, а медленное, неумолимое. Обещание, данное тихим голосом, начало воплощаться в жизнь. Он будет аккуратен… Но это обещание обернулось самой комичной и непреднамеренной ложью. Боль была огненной и всепоглощающей. Монструозный размер, сравнимый с его собственным предплечьем, вызывал тупое, распирающее чувство, будто внутрь него насильно втискивали неживой, холодный булыжник. Диафрагма сжималась в спазме, вытесняя воздух из легких короткими, хриплыми выдохами. Казалось, его буквально разрывают изнутри. Но главным кошмаром, превосходящим саму боль от растяжения, были даже не чудовищные размеры, а текстура. Те самые шипики. Эти бесчисленные, чуть закругленные бугорки, покрывавшие всю поверхность холодной плоти. Они не рвали плоть, а лишь медленно, невыносимо скользили по самым чувствительным, самым сокровенным внутренним стенкам, вызывая не просто боль, а щекочущее, вибрирующее трение, усугубляемое чудовищными габаритами. Настоящей же пыткой было обратное движение. Каждый раз, когда Гость отступал, готовясь к новому толчку, эти закругленные крючья, эти шипы цеплялись за нежную, воспаленную слизистую, растягивая её на мучительное мгновение. Ощущение было настолько чуждым, настолько противоестественным, что его разум отказывался это обрабатывать, выдавая ошибку на уровне базовых инстинктов. Каждое движение, каждый миллиметр продвижения внутрь и, что было еще хуже, наружу сопровождался этим странным, пульсирующим скольжением и этим цепким, дергающим чувством, будто внутри него двигалось нечто живое, огромное и покрытое хитиновыми крючьями, нечто, что не должно было находиться в человеческом теле. Он стонал, глухо, в свой собственный окровавленный кулак, его тело судорожно пыталось сжаться, вытолкнуть вторжение, но железная хватка на его бедрах, холодная и неумолимая, не позволяла ему пошевелиться. Тем не менее, движения Бледного были сдержанными. Напряженными до дрожи. Каждым своим мускулом, каждым сухожилием Он сдерживал собственную, устрашающую силу, Свой природный импульс. Он входил в него с такой невероятной, почти болезненной осторожностью, будто искренне боялся покалечить. Его дыхание, обычно бесшумное, было слышно, прерывистое, хриплое. Он концентрировался, вкладывая в этот акт всю Свою волю. И тогда до Телеведущего сквозь гул в ушах начал доходить тихий, монотонный шепот. «Тише-тише… Всё хорошо…» Слова были простыми, заученными, вероятно, подслушанными в тех самых дурацких мелодрамах, которые Он иногда смотрел по телевизору, пока Репортёр был на работе. Они звучали неестественно, деревянно, как реплика плохого актера. Но в них не было ни капли насмешки. В этом неуклюжем, заимствованном шепоте, сквозь сосредоточенность и растерянность, пробивалась искренняя, отчаянная попытка успокоить. Облегчить. Проявить заботу так, как Он её понимал единственным известным способом. Телеведущий лежал, распятый между двумя крайностями. С одной стороны физический ужас, невыносимое трение и распирающая боль от устрашающего размера, напоминающие ему каждую секунду, что он связан с существом иной, чужой природы. С другой эта невероятная нежность. Эта уязвимость могущественного существа, которое, желая близости, вынуждено сковывать себя цепями собственной силы, подражать незнакомым ритуалам и шептать заученные слова, чтобы не причинить вреда тому, кого оно… что? Любило? В какой-то своей, непостижимой мере – да. Наверное. Его тело постепенно начало сдаваться. Жесткое, колющее напряжение медленно уходило, сменяясь странным, почти трансовым состоянием. Боль никуда не делась, странное, щекочущее трение не прекращалось, но оно стало… частью фона, элементом этого сюрреалистичного акта. Репортёр медленно, почти неосознанно, разжал челюсти и убрал окровавленную руку ото рта. Он больше не кусал себя. Его дыхание, ранее рваное и прерывистое, начало выравниваться, сливаясь с напряженным, хриплым дыханием Гостя. Он открыл глаза, затуманенные слезами, и посмотрел на то, что находилось над ним. Высокое, бледное существо, Его лицо было искажено не наслаждением, а гримасой предельной концентрации. Бездонные глаза были прикованы к лицу Репортёра, выискивая в нем малейшие признаки боли, которые он так отчаянно, так неумело пытался минимизировать.

***

Спустя долгое время, когда физическое потрясение постепенно сменилось глубоким, изматывающим оцепенением, они лежали рядом в полумраке. Тело Телеведущего горело изнутри, будто каждый нерв был обнажен и присыпан раскаленным пеплом. Внутренняя поверхность бедер подрагивала мелкими судорогами, а в глубине таза пульсировала приглушенная, но безжалостная боль, напоминание о зверской интимности, которая только что произошла. Репортёр ворочался на смятых простынях, не в силах найти покой даже в объятиях истощения. Воспоминания не отпускали. Тактильные, обжигающе яркие. Призрачные ощущения скольжения и сцепления внутри него были слишком чудовищны, чтобы их просто принять и забыть. Его разум, уже отбросивший первоначальный шок, теперь цеплялся за логику, за анализ, как утопающий за соломинку. Ему отчаянно нужно было понять. Найти причину. Смысл в этом биологическом кошмаре. «Почему?» – прошептал он в шершавую ткань наволочки, и его голос прозвучал сипло и разбито. Рядом не последовало ни движения, ни уточняющего вопроса. Бледный просто лежал неподвижно, понимая, что вопрос еще не закончен, что за ним последует главное. «Почему… такая форма? – Телеведущий с усилием повернулся на бок, вглядываясь в смутные очертания высокого силуэта, вырисовывавшегося в полумраке словно мраморное изваяние. – Я… я не могу поверить, что в природе, в любой природе, что-то создаётся просто так. В каждом, даже самом жутком дизайне, есть своя функция, своя утилитарная цель. Какой смысл, какая эволюционная необходимость в… в этих крючьях?» Тишина затянулась. Он уже решил, что не получит ответа, что наткнулся на очередную глухую стену. Но потом Гость тихо, почти задумчиво рассмеялся. Это был не тот леденящий душу хохот, что предвещал насмешку. «Ты будешь смеяться, – произнёс Бледный, и в Его низком, вибрирующем голосе сквозила неподдельная, увлечённость, будто Он обсуждал интереснейший научный феномен. – Это, в сущности, довольно примитивный механизм. Почти как у твоих домашних усатых тиранов, только… усовершенствованный. Он не позволяет так просто м-м… вытащить. Чтобы гарантировать результат. Максимальную эффективность оплодотворения. Правда, – Он сделал легкий акцент, – у нас, разумеется, несколько иная морфология и масштаб.» Репортёр замер, его мозг отчаянно пытался сопоставить образ с тем, что он только что пережил на собственном теле. Получалось нелепо, жутко и от этого еще более сюрреалистично. «Но… они же были мягкими, – выдавил он, вспоминая то странное, щекочущее, почти вибрирующее трение, а не режущую боль, которую он подсознательно ожидал. – Закруглёнными.» «О, – Гость медленно повернул к нему голову. – Это была сознательная уступка. Я оставил их в нерабочем, пассивном состоянии. Если бы я привёл их в “боевую готовность”, как подобает… – Он сделал театральную паузу, давая его воображению нарисовать картину, – тебе было бы значительно, катастрофически менее комфортно. Твои хрупкие, нежные ткани не предназначены для такого интенсивного контакта. Это могло бы привести к серьёзным повреждениям.» Эти слова прозвучали так буднично, так отстраненно, что у Телеведущего по спине пробежали ледяные мурашки, и он непроизвольно сжался. «Но в этом и не было бы смысла, – продолжил Бледный, Его голос снова стал ровным. – Я, как мужская особь, в любом случае не смог бы оплодотворить тебя, точно такую же мужскую особь. Наши биологии несовместимы настолько, что сама идея абсурдна. Это был бы просто… акт причинения боли. Бессмысленный и бесплодный.» Он замолчал, позволив тишине вновь заполнить пространство. А потом добавил, и в Его шепоте снова прозвучала та знакомая, мрачная, хищная игривость, что сводила Репортёра с ума: «Хотя… если бы ты настоял… если бы тебе стало любопытно испытать разницу… Я, пожалуй, мог бы попробовать. Для полноты ощущений. Чтобы ты на собственном опыте понял разницу между тем, что могло бы быть, и той предельной осторожностью, которую Я проявил сегодня.» Репортёр сглотнул, ощущая, как по его изможденному телу снова пробегает холодная, противная дрожь, будто под кожей шевелятся невидимые личинки. Его разум, едва переваривший шок от чужеродной анатомии, теперь с маниакальным упорством цеплялся за другие, не менее пугающие детали. За механику. За биологию. Ему нужно было знать всё, дойти до самого дна, чтобы как-то с этим жить. «А… семя? – снова нарушил он гнетущее молчание, и его собственный голос прозвучал хрипло, неуверенно, почти стыдливо. Он чувствовал, как горит лицо, но не мог остановиться – Если бы ты, ну… кончил. Что бы это было? Ты же не спустил в меня. Как оно… выглядит? Оно же, наверняка, тоже отличается?» В полумраке, прорезанном лишь косыми лучами уличного фонаря из-за шторы, глаза Гостя были двумя узкими, бездонными щелями, поглощающими и без того скудный свет. «Тебе не понравится ответ, – предупредил Он ровным, безразличным тоном. – Твоё человеческое восприятие привязано к твоей собственной, надо сказать, довольно расточительной и примитивной репродуктивной стратегии.» «Всё равно, – настаивал Телеведущий, сжимая в потных ладонях край простыни. – Я хочу знать.» Бледный издал негромкий, шипящий звук. «Хорошо. Вы, люди, производите жидкость. Мутную, теплую субстанцию с миллионами мелких, хаотично плавающих единиц. Бросаете их в пространство, как сеятель зерно в поле, и наивно надеетесь, что хоть одна, самая удачливая, достигнет цели. Это… расточительно. Ненадёжно.» Он помолчал, и в тишине комнаты Репортёру почудился шелест перелистываемых страниц невидимого учебника по ксенобиологии. «Мы… эффективнее. Наше семя – это не жидкость. Это плотная, вязкая, желеобразная масса, густо наполненная икринками. Примерно как у некоторых видов рыб или хладнокровных земноводных. Задача самца не обрызгать, не осеменить, а буквально набить лоно. Заполнить его так плотно, так основательно, чтобы ничто чужеродное уже не поместилось и не могло конкурировать.» Телеведущий представил это с пугающей, почти галлюцинаторной ясностью. Не знакомые теплые подтеки, а густую, тягучую, почти живую массу, насильно заливающуюся внутрь, заполняющую каждую складку, каждую полость, тяжелую, плотную, движущуюся. Его желудок болезненно сжался, и слюна во рту вдруг стала липкой и противной. «В твоём случае, – продолжил Гость, и в Его голосе прозвучала всё та же леденящая душу клиничность, – раз оплодотворение биологически невозможно, эта масса не получила бы необходимых сигналов для закрепления. И через некоторое время… оно просто вышло бы естественным путём. Весь этот объём. Медленно, постепенно и, полагаю, довольно неприятно. Процесс, опять же, лишённый всякого биологического смысла. Просто физиологический беспорядок. Биомусор.» Он сказал это так спокойно, что это было почти невыносимо. В его словах не было ни смущения, ни злорадства. Только факты. Жестокая, отстранённая правда о том, насколько их миры несовместимы на самом фундаментальном, биологическом уровне. Репортёр лёг на спину и уставился в потолок. Он чувствовал себя одновременно опустошённым и переполненным. Переполненным знанием, которое он никогда не хотел получать. И опустошённым пониманием, что даже в самой интимной близости между ними навсегда останется эта стена из разной плоти, разной крови и совершенно разных, несовместимых предназначений. Слова Гостя повисли в спертом воздухе спальни, создавая в воображении Репортёра образы столь чужеродные, что они вызывали не только первобытное отвращение, но и жгучий, почти самоубийственный интерес. «Знаешь что… Сделай это». Гость не шелохнулся. «Ты вообще не понял, о чем я только что рассказал?» – Его голос прозвучал ровно, без интонации, без предупреждения. «Я понял! – голос Телеведущего сорвался в почти истеричный полушепот. – Ты сказал – это бесполезно. Бессмысленно. Значит, это не опасно. Мне… мне нужно знать. Как это? Сделай это. Как полагается.» Он безнадежно ожидал ледяного отказа. Но в ответ услышал лишь тихий, почти беззвучный выдох, уступку, принятие неизбежной любопытности человеческой натуры. Затем движение. Бесшумное и стремительное. Бледный снова оказался над ним, его длинные, холодные руки легли на бёдра Репортёра, раздвигая их с безличной точностью. В Его движениях не было ни капли страсти, ни тени нежности, только отточенная решимость. Он давал ему то, о чём тот просил. Без снисхождения. Проникновение на этот раз было быстрым, лишенным всяких церемоний. Телеведущий вскрикнул, коротко и резко, впиваясь пальцами в мятую ткань простыней. На этот раз Гость не сдерживался. Его движения были ритмичными, глубокими и безжалостно эффективными. Это был не акт близости. Это был биологический процесс, лишенный своего изначального смысла. И затем... Репортёр просто почувствовал, как в самой глубине его существа, в тех тайных местах, что никогда не должны были познать подобного, начинает нарастать давление. Сначала легкое, едва заметное распирание. Затем все более сильное, неумолимое. Густая, вязкая, незнакомая масса начала заполнять его, растягивая изнутри с медленной, ужасающей основательностью. Это не было похоже на тепло, разливающееся по животу. Это было похоже на то, как его заливают жидким, тягучим гипсом, который вот-вот застынет. Телеведущий низко, гортанно застонал, не от удовольствия, а от шока и нарастающего, непривычного дискомфорта. Его взгляд скользнул вниз, и он увидел, как его прежде плоский живот начал неестественно выпирать, образуя небольшой, но отчётливый, туго налитый холмик. Ощущение было сюрреалистичным и глубоко отталкивающим. Его собственное тело, деформированное, оплодотворенное чем-то абсолютно инородным, ставшее сосудом для чуждой жизни, которой не суждено было случиться. Бледный вышел из него так же резко и бесцеремонно, как и вошёл. Телеведущий лежал, тяжело и прерывисто дыша, его руки, словно сами по себе, легли ладонями на вздувшийся, неестественно тяжелый живот. Он чувствовал каждое крошечное движение, каждый поворот этой плотной, живой, желеобразной массы внутри себя, этот биологический тупик. И тогда Гость склонился над ним. На его бледном, застывшем лице впервые за этот вечер появилось выражение хищного любопытства. Он пристально, не моргая, посмотрел на Репортёра, а затем медленно, с почти жуткой нежностью, положил Свою длинную, костлявую ладонь ему на низ живота и надавил. Реакция была мгновенной и мучительной. Репортёр ахнул, его тело изогнулось дугой. Давление изнутри стало невыносимым, переходящим в боль. Масса, не встречая желанного сопротивления, не имея возможности закрепиться и выполнить свое предназначение, хлынула из него густым, непрерывным потоком. Это было медленное, унизительное, густое истечение, словно выжимание некой студенистой пасты из тюбика. Он чувствовал каждый сгусток, каждую порцию этой липкой, чужеродной субстанции, покидающей его тело. Стыд был огненным, физическим, жгучим, как раскаленная кочерга. Он лежал, беспомощный и обездвиженный в луже липкой, отдающей странной прохладой слизи, наблюдая, как из него вытекает неопровержимое доказательство их непреодолимой биологической несовместимости. «Вот так, как полагается. Доволен? Познал природу вещей?»