Ореховое недоразумение

День 1 Пять минут. Пять блядских минут. Еще одного алконавта за сегодня я не вытерплю. Неспешно протираю стойку, мысленно молясь, чтобы никакой алкаш не завалился в магазин за минуту до закрытия. Двадцать два пятьдесят восемь. Ну же, давай... Взглядом подгоняю минутную стрелку, которая будто специально движется со скоростью самой медленной улитки, у которой еще и переломаны кости. Все. А у улиток вообще есть кости..? Чувствую порыв холодного ветра, противно тянущий по ногам, и противный лязг колокольчиков. Сука! Тридцать секунд! – Я успел? – доносится до меня запыхавшийся мальчишеский голос с другой части магазина. Раздраженно поднимаю на него глаза и пытаюсь пустить из них лазерами. – Слушай, парень, время... – кошусь на часы. Класс! Просто класс! –...уже одиннадцать вечера. Все! Больше алкоголь не продаем. – А орешки? – стонет он, а я давлюсь кашлем вперемешку со смехом. Чего? Какие, к хуям, орешки? – Я уже смену закрыл. – Что, прям совсем-совсем нельзя? – жалобно вздыхает, пока я мечтательно кошусь на куртку. – Давай я тебе сегодня деньги отдам, а ты их завтра в кассу внесешь..? Ну пожалуйста..! – Какие? – без боя сдаюсь, одним шагом преодолевая препятствия до витрины с закусками. – С беконом... – тихо говорит он. Я хватаю долбаный арахис и сую ему в руки. Улыбается. Довольный, бля. – Спасибо! И только сейчас рассматриваю его. Молодой, лет двадцать, наверное. Волосы белобрысые торчат по все стороны из-под шапки с помпоном, под глазом маленькая татуировка-звездочка. В куртку зелёную одет. Такие редко к нам ходят. Они ж, бля, выебистые. В МАВТ-ах своих закупаются... Он тянет злосчастные сто рублей, и уже через секунду выбегает на улицу. И уже через пятнадцать минут я дома. Да здравствуют вчерашние макароны и дешманский кофе из пакетика! За ужином вспоминаю сегодняшний день. С утра, как обычно, получил регулярную порцию пиздюлёв от нашей директрисы – Людмилы Степановны. Людмилстепанна, за полгода моей работы в пивнушке, успела выебать мой мозг во всех позах. Автор Камасутры нервно надрачивает на это в уголочке и нещадно льет слезы. То я, блять, бутылки криво расставил, то закуски хуево разложил, ценник ей, видите ли, плохо видно! А это разве мои проблемы, что у нее зрение хуйня? Когда она, наконец, съебалась, уже был вечер. А это значит, что мои владения становятся магнитом для всей местной алкашни. Огромным таким магнитом, на котором еще какая-нибудь нечистая сила подписала "Заходи честной народ, Артемсегеич наливает!" Тут и ДядьВася со своим темным нефильтрованным, и дружбан его, Денисыч, который, видимо, на весь двор пиво покупает. Либо же совсем скоро он будет выглядеть как мать-героиня, беременная четверней. Ну и конечно же пиздюки, куда ж без них. Хотя права выебываться тут я не имею – сам в их возрасте таким же был. Когда-нибудь они придумают схему лучше, чем записка от папы-дяди-деда-кота. Все как обычно. Все, кроме одного. И вот лежу я, смотрю в потолок. Похуй на посуду. Утром помою. В голове – картинка, как этот белобрысый с орешками выбегает за дверь. Улыбался, как будто не пачку арахиса получил, а выиграл лотерею. Странный тип. Надеюсь, больше не придёт. День 2 Двадцать три ноль-ноль. Запрыгиваю в изрядно потасканную куртку и ежусь от противного звона дверных колоколов. Блять..! – Опять ты? – хмурюсь на белобрысого, который, видимо, пытается отдышаться, стоя на пороге и уперевшись ладонями в колени. Бежал, что ли? – Что, не продашь? – с надеждой смотрит на меня снизу вверх. – Не-а. – Тогда я тебя не пущу. Пожалуйста! – Это последний блядский раз... Какие? – с силой сжимаю зубы, чтобы не наговорить лишнего. Людмилстепанна и так мне уже весь мозг поела тем, что еще одна жалоба, и меня от нашей пивнушки за километр будут гонять ссаными тряпками. Я бы за нее так не цеплялся, будь у меня выбор. Мне либо возвращаться из академа в нашу шарагу (нет-нет! Педагогический колледж, Артём, педагогический колледж!), либо прямиком на трассу. – С беконом... – и молча кладет витрину стопку мелочи. Всем видом стараюсь показать, что этому белобрысому здесь не рады: резко хватаю пакетик орехов и с глухим звуком кидаю арахис на стойку. Он осторожно стаскивает его, кивает мне и удаляется к выходу. – Спасибо за... – и, когда он уже выходит с магазина, добавляю: –...иди нахуй, белобрысый. День 7 Уже неделю белобрысый не дает мне нормально существовать в моем замечательном мирке, в котором если твой рабочий день заканчивается в одиннадцать вечера, то в это время ты уже дома лежишь на своем удобнейшем диване. Ладно хоть теперь Людмилстепанна успокоилась и перестала лезть со своей этой клиентоориентированностью. Да знала бы она, что я с этой ее клиентоориентированностью делал..! На хую я ее вертел. Вот что. И клиентоориентированность, и Людмилстепанну. Ну как можно быть вежливым пай-мальчиком, когда каждый второй твой посетитель готов материть тебя с ног до головы такими словами, от которых даже автор моего любимого сборника матерных частушек в гробу перевернулся с завянувшими ушами, просто за то что ты, видите ли, пиво долго наливал? Да прошло всего пятнадцать секунд, еблан..! Сегодня пятница, значит, как говорится, запара. Денисыч, мужик из моего подъезда, заходит уже третий раз за вечер. Потрепанная куртка вся мятая, местами насквозь мокрая и явно уже не только от снега, руки дрожат, а взгляд с каждым разом все мутнее. Перед глазами плотной пеленой встает красочная картинка, где мой отец, валяясь в луже собственной блевоты, с таким же взглядом, пустым и абсолютно безжизненным, не шевелясь лежит на полу нашей кухни, где еще пятнадцать минут назад допивал вторую бутылку самогона. Мне тогда только двенадцать было, но уже в том возрасте я своим тупым мозгушком сумел допереть, что, наверное, не стоит всё-таки пить. Вообще. Я не хочу закончить также. Низко, без чести. Нахуй надо. И еще страшнее становится от таких, как Денисыч, которым уже явно не пятнадцать и даже не двадцать или тридцать. У которых есть своя голова на плечах, но инструкцию по пользованию ей им, видимо, не предоставили. С отвращением продаю ему две полторашки самого дешёвого пива. Остальные покупатели сегодняшнего вечера решили не выделяться из серой массы. Мамаши с малолетними детьми, которые вечно ноют и просят купить им конфет или чипсов, прожжённые алкаши, – такие как Денисыч, – и подростки, конечно же. Куда ж без них. И вот смена подходит к концу, а я медленно начинаю собираться. Как бы я ни ненавидел уборку, но методично протирать стойку и другие горизонтальные поверхности, расставлять аккуратно бутылки, раскладывать товар на витрине оказывалось чуть ли не самым приятным занятием за день. Привычно раздается звон колокольчиков. Сдержано как-то, практически робко. Вместе с белобрысым залетает и облако колючего снега. Метель, значит... Только на этот раз в парне что-то изменилось. Зашел как-то тихо, стоит теперь, мнется на коврике. Нет, он всегда останавливается отдышаться, но... Было в нем что-то странное. Ловлю его взгляд и машинально киваю, даже сам особо не понимая зачем. Белобрысый, шаркая ботинками, подходит ко мне и молча кладет две купюры по пятьдесят рублей на стойку. Я также молча протягиваю ему пакетик с орехами. В его голубых глазах будто стоит какая-то необъятная грусть, но не успеваю я ничего понять, как он разворачивается и направляется к выходу. Впрочем, нет мне никакого дела до проблем любителя арахиса со специями. День 14 Без пяти минут одиннадцать. Выпроваживаю последнего покупателя (а больше никого я обслуживать не намерен, ага) и сажусь покорно ждать, лениво листая тик-токи и поглядывая на часы. В ту же секунду, как за тучным мужиком закрывается дверь, я слышу торопливые шаги. Уже готовлюсь выдавать свой спитч про то, что я смену уже закрыл и вообще алкоголь продаем только до без десяти одиннадцать, как вдруг замечаю зеленую куртку. – Ты... Рано, – бормочу себе под нос. Белобрысый сегодня без шапки, из-за чего его волосы кажутся еще белобрысее из-за налипших на них снежинок. По привычке тянусь за арахисом и выкладываю на стойку. Пацан еле заметно улыбается и тянет мелочь. Он уже разворачивается и собирается уходить, как вдруг мое любопытство берет верх. Ох и погубит меня оно когда-нибудь... – Стой! А тебя как зовут-то хоть? – приподнимаюсь со стула, ловя на себе заинтересованный взгляд. – Семён. Можно просто Сёма. – А я Артём. Лучше Артём Сергеевич, – он тянет руку, а я, неподумав, пожимаю. Ладонь у него теплая и сухая, но куда меньше, чем мне казалось. – До завтра... Артём Сергеевич, – тянет он, будто пробуя мое имя-отчество на вкус, и выбегает за дверь, оставляя меня наедине с собой. И пофиг уже, что по паспорту я даже не Сергеевич. Хотя бы Артём, и на том спасибо. День 21 Закидываю орехи в карман куртки. Что ж... Не пришел так не пришел. Проверяю все еще раз: свет выключил, смену закрыл, приборы нужные отключил, стойку и витрины протер. Можно домой. Закрываю дверь на ключ. А с другой стороны, почему я вообще его ждал? Подумаешь, ходят тут всякие, задерживают тебя. Орехи свои эти ебаные просят. Каждый, блять, день! Он что с ними делает вообще?! Арахис в кармане противно напоминает о нем. Пф, ага! Напоминает... Себе пусть понапоминает. Закрываю жалюзи на двери, раздраженно дергаю ключ, когда он снова заедает в замке. – Привет, Артём Сергеевич... – слышу из-за спины и вздрагиваю. Явился, бля! На пятнадцать минут позже! – Не успел, всё-таки... Достаю пакетик из кармана и протягиваю белобрысому, стараясь не смотреть в его сторону. – Это че... – шепчет он. А после громче добавляет: – Стоп... Афигеть, спасибо! Но у меня с собой карта только... Давай я завтра занесу? – Это... за счет заведения, – бросаю ему и ловко прыгаю на перила, скатываясь вниз. Чтобы еще раз я его ждал... День 43 Белобрысого нет уже четыре дня. Нет, ну мне-то как бы это только к лучшему, просто... Непривычно как-то. Ходил, значит, полтора месяца ежедневно, а тут – на тебе? В голову лезли мысли о том, что вдруг случилось у него что-то. Но, бля, я кто такой, чтобы волноваться за левого любителя арахиса? Своих проблем по горло. Внутренний голос обычно на такие вопросы отвечал "пидор", но его я лет так с шестнадцати слушать перестал. Слишком пиздлявый он вдруг стал тогда. Ну, сосал я пару раз в туалетах ночных клубов. И мне это даже нравилось. И секс с красивыми девочками мне не то чтобы вставлял. И что – пидор сразу? Всё-таки не сдерживаюсь и приоткрываю дверь. По деревне шел Иван, был мороз трескучий, у Ивана хуй стоял - так, на всякий случай... Плюхаюсь на стул и кошусь на часы с этими ебучими конями. Половина двенадцатого. По ногам противно дует зимним морозным воздухом. Ну, сам виноват, в принципе. Почему я вообще здесь? Уже как полчаса я мог бы преспокойнейше храпеть на своем замечательном диване. Но я сижу тут и жду, блять, какого-то пацана, которому среди ночи все время приспичивает пожрать орехов! Сижу ещё 10 минут. Ну все! Хватит с меня! Хватаю брошенный еще в начале рабочего дня пуховик и яростно пытаюсь сначала вывернуть его, а потом запихать руки в рукава. Вот скотина, а! Я жду, бля, его, а он даже не удосужился прийти! Волнуюсь, сука! Внутри чем-то больным отзывается мысль о том, что я ему, вообще-то, никто. Как и он мне. И ничего он мне не должен. Как и я ему. Просто он – белобрысый Сёма, который любит орехи и, судя по всему, издеваться над другими. Уже почти готов выходить, как вдруг замечаю в окно зеленую куртку и замираю. Он идет медленно, еле волоча ноги. В пол смотрит... Как заворожённый смотрю на него, пока он не сворачивает к моему крыльцу. И уже через пару секунд он стоит у меня в магазине. Весь помятый, будто побитый, что ли. На котёнка, брошенного под пиздец каким ливнем, похож. Без шапки, скотина! Седня почти минус тридцать, бля... Глаза красные, мокрые. Даже словно не голубые, а светло-светло серо-розовые. Делаю шаг на встречу и осторожно заключаю в объятия. Он маленький, хрупкий весь, но тоже тянется и обнимает в ответ. Белобрысые волосы оказываются очень мягкими и мокрыми от снега. Слышу, как он тихо всхлипывает мне куда-то в шею. Сам не понимаю зачем. Но сердце предательски съёживается от этого всхлипа. Тихого такого, беззащитного. – Что случилось? – сипло спрашиваю, едва сдерживаясь, чтобы не погладить его по голове. – С родителями поругался, – его дыхание обжигает мое плечо. Еле заметно вздрагиваю и с напором отстраняюсь. Ну нет, этого мне ещё не хватало... – Орехи будешь? – отхожу за стойку и хватаю с витрины три упаковки его любимого арахиса. Он опасливо забирает у меня их. – Платить не нужно. – Спасибо, Тём... Сергеевич, – повисает хрупкая тишина, разрезаямая только размеренным тиканьем часов. – Не пропадай больше, – шепчу я, когда Сёма, попрощавшись, выбегает на улицу. День 44 Неспеша протираю витрину и мельком поглядываю на время. Уже почти одиннадцать, а белобрысого нет. Со вздохом кидаю тряпку куда-то за стойку, она с мокрым хлюпом падает на пол. Ну нет, бля. Какой к хуям Семён? Мне и без него есть чем головешку свою занять. Учеба, например. Когда я в последний раз вообще посещал пары? Вот именно. Нужно включить это в список дел на ближайшее будущее, чтобы всякие белобрысые любители орехов и хождения без шапки в минус тридцать выметались оттуда как может скорее. Ещё у меня есть, ну... Друзья! Вот прямо сейчас возьму и приглашу сегодня кого-то из них пробздеться... Под монотонное листание телеги я и не заметил, как по ногам дунуло, а колокольчики снова затянули свою противную песню. Вместе с Сёмой ворвалась еще и непонятная и несвойственная до этого ему аура. В его слабо прищуренных глазах – неясное веселье и странный блеск, несвойственный ему. Привычная зелёная куртка растегнута на распашку, открывая вид на такого же цвета худи. Несколько раз оглядываю его, все еще пытаясь понять, что с ним не так. – Привет, – прислоняется к стойке, складывая свои руки на нее же. – Артём Сергеевич. – Ты опоздал, – киваю в ответ. Несколько неприятных мыслей проносятся в голове. – Оу, нет, я как-раз вовремя... – вяло усмехается он. – Ты уже закончил? – Мне еще смену закрывать... – Отлично. Жду на улице, поторопись, – еще несколько секунд стоит на месте, а после большими шагами идет к двери. И что это, блять, было? Недоверчиво оканчиваю рабочий день, накидываю куртку и смотрю на улицу сквозь стеклянную дверь. В теплом свете фонаря я вижу Семёна, одной рукой печатающего что-то в телефоне. В другой у него, видимо, электронка, судя по тому, что он изредка подносит ее ко рту и выдыхает клубы густого дыма. Выключаю свет и замираю в шаге от выхода. Но не успеваю ничего подумать, потому что белобрысый оборачивается и выжидающе смотрит на меня через стекло, не оставляя мне путей отхода. – Ты как-то долго, – лениво потягивается, откладывая телефон в карман. А я хуею с его наглости. Долго?! Мой ты хороший, я тебя ежедневно по полчаса жду! – Пошли. – Куда? – изумленно смотрю в его голубые глаза, в которых отражается теплый свет и россыпь снежинок. – Узнаешь, – равнодушно пожимает плечами и сбегает по лестнице, а я привычно скатываюсь по перилам. Свежий снег хрустит под ногами, раздеваясь эхом по всей пустынной улице. Семен идёт чуть впереди меня, иногда оборачивается проверить, иду ли я за ним. И вот, спустя десять минут маневрирования в лабиринте замерших в ожидании гигантов-многоэтажек, мы выходим к подъезду одной из них. Белобрысый достает ключи и открывает массивную железную дверь, пропуская меня вовнутрь первым. А я, бля, иду! Зачем? Да хуй его знает! И вот мы уже в лифте. В нос бьет коктейль из запахов чужих жизней, собачьей шерсти и хлорки. Становится тесно. Слишком тесно. Я упираюсь взглядом в ржавые стены, лишь бы не смотреть на него, но всё равно чувствую, как его плечо касается моего. Хуёвая идея. Идея хуёвейшего масштаба. – Не боишься, что я окажусь маньяком? – впервые нарушает тишину Семён, нажимая на кнопку с цифрой восемь. И все – больше мне точно некуда деться. Дверь с лязгом закрывается, отсекая меня от привычного мира, который уже как месяц с лишним назад был перевернут с ног на голову одним любителем орехов. Ну, ничего, к хорошему, вроде, быстро привыкаешь. – Не похож, – кажется, я клаустрофоб. Ну, только если я нахожусь в одном помещении с белобрысым. – Вообще-то, нет общего образа для каждого маньяка. – Тогда это будет ахуеть каким совпадением, два маньяка в одном лифте, надо же... – смотрю на кривую улыбку Сёмы, а сам уже готов лопнуть от напряжения и предвкушения. Лифт с дрожью остановился, но я продолжал ощущать его вибрацию где-то под рёбрами. Тревожность в кабине сменилась гулкой тишиной бетонной клетки. Сёма молча вышел первым, и я поплёлся за ним, как привязанный. Он остановился у двери с сорок вторым номером и начал копаться в карманах. Я замер в двух шагах, чувствуя себя таким ебланом, каким не чувствовал себя даже когда пиздил покрышки из гаража какого-то левого дядьки по указке моего бухущего в стельку одноклассника. Куда смотреть? На его спину? На свой ботинок? На электрические щитки на стене, с пробитой насквозь и разрисованной дверцей? — Так, блин, — пробормотал он, перебирая связку ключей. — Вечно этот чёртов... Я услышал звон металла и понял, что он не может найти нужный ключ. И от этого стало вдруг смешно и не по-детски страшно. Прямо как в плохом порно. Сейчас он заманит меня в свое логово с БДСМ-качелями, огромными стеллажами, на которых стоят дилдаки разных форм и размеров. На любой вкус! А потом свяжет и... Наконец раздался щелчок, и он толкнул дверь. Она с скрипом отворилась, впуская нас в тёмный предбанник чужой жизни. — Проходи, — Сёма включил свет и отступил, пропуская меня, и его плечо снова на секунду коснулось моего, пуская по моему телу разряд электричества. — Кухня справа по коридору. Куртку тут можешь кинуть... И я шагнул вперёд. В неизвестность. Квартира у него скромная, по ощущениям, ремонт делали в ней еще во времена союза, но держит Семён ее в порядке. Кухня маленькая и уютная, с видом на... Соседний дом. Фу. Мне в этом плане повезло больше – у меня окна выходят на местный скверик. На холодильнике несколько фотографий. На той, что висит выше всех – маленький мальчик лет семи с короткими вьющимися белыми волосами. Сразу опознаю в нем Семёна. Я думал, он крашеный... У мелкого в руке одна роза, а за спиной – несоразмерно ему большой рюкзак. На второй – четверо человек. Двое взрослых и двое детей. Сёма тут подросток. Волосы уже длинные, почти до плеч... У одного из взрослых, как я понял, у Сёминого отца, точно такие же, только короткие... А на третьей – уже взрослый Семён. Тот самый, которого знаю я. Он неуклюже стоит на катке в своей зеленой куртке, раскинув руки в стороны и широко улыбаясь... Сажусь на небольшой диван в самом углу комнаты. Он скрипит подо мной, но героически выдерживает. – Чай будешь? – белобрысый появляется на кухне и вырывает меня из размышлений. Теперь на нем красный свитер с оленями. У меня дед в таком умер. Так и не выяснили от чего, кстати. Лидирующая теория была, что сердце остановилось, но никто разбираться дальше не стал – денег на это зажопили, а на деда всем похуй было как при жизни, так и когда он бороздить мир иной отправился. Но про деда я зря вспомнил, у меня тут экспонат поинтереснее наблюдается. Волосы у Сёмки, мокрые от снега, собраны сзади в маленький, торчащий хвост, а на шее у него замечаю подвеску – какой-то кристалл, что ли. – Есть чёрный и... По-моему, только черный. И сахара нет. Я забыл купить. Прости. – Давай, – заворожённо смотрю за плавными, грациозными сёмиными движениями. Вот он наливает воду в электрический чайник, казалось, еще допотопных времён; вот достаёт две однотонные чашки с верхней полки, – единственные, которые там были; – вот кидает по пакетику химозной сушёной травы в каждую из них... А потом заливает кипятком и ставит на стол, на секунду приблизившись на слишком опасное расстояние, чуть ли не коснувшись моего плеча грудью. От такого вздрагиваю и едва заметно отстраняюсь в противоположную от Семёна сторону. – Жди. Щас приду, – он снова уходит в другую комнату, оставляя меня с химозным чаем наедине. Отпиваю и... Горячий, сука! Не Семён. Чай. Хотя Сёма тоже, в принципе. Кого я обманываю. Возвращается он с ноутбуком и довольно-таки толстым файлом. Садится прямо напротив меня, что-то быстро нажимает в ноуте и поворачивает его ко мне. – "Роль бабочек в экосистеме: опыление, мониторинг климата и другие аспекты"? – читаю со слайда презентации и вопросительно смотрю на него. Хотя нет, не вопросительно. Больше мой взгляд всё-таки выражает эмоцию "что блять? Ты ебанулся, Семён?", это разное, не путайте. Эта эмоция уникальна. – Закрой пасть и слушай... – и следующие полчаса я слушал доклад про бабочек. Стоит заметить, довольно хорошо подготовленный. Зато Сёма нихера не подготовленный – запинается все время, в пол (в стол, ага) смотрит, в руках чета теребит. – Это все для чего ты меня позвал? – киваю на ноутбук с последним слайдом, на котором крупным планом изображён хоботок бабочки. Зрелище отвратительное, скажу я вам. – Я еще хотел документалку глянуть... – Тоже про бабочек твоих? – поднимаюсь на ноги и потягиваюсь, случайно чуть не задевая люстру. – Вообще-то, про тигров, – берет ноут и тоже встает. – Пошли. И я снова иду. Молодец, Артём, продолжай в том же духе и скоро ты официально станешь пидором. Если уже не стал. Идем в гостиную, где до этого я не был. Вполне уютно, вроде: тут тоже диван, но уже чуть побольше; слева на стене висит ковер; справа над диваном, – какая-то картина; прямо по курсу шторы, за которыми, видимо, расположен балкон. А в углу комнаты стоит пианино времен СССР. – Садись, – похлопал он ладонью по месту рядом с собой, садясь на диван. Послушно сажусь, а он накрывает нас пледом. Семён Батькович, а вы не ахуели? Ну все, Артём. Теперь точно пидор. Мне приходится пододвинуться к нему поближе, чтобы мы могли уместиться под куском ткани. Он кладет ноут к себе на колени и включает заранее скаченный видос. По экрану скачут и размножаются тигры под спокойный голос диктора. При других обстоятельствах я бы уснул, но у меня тут под боком сидит белобрысый, который уже как минут пять старается подвинуться ко мне ближе и ближе. Хотя казалось бы, куда еще ближе-то блять. И я уже даже не замечаю, как Сёма кладет мне голову на плечо, а своими цепкими руками обвивает мою талию. Следующие полчаса тигрового видео я напряженно прожигаю взглядом макушку Семёна, который, как мне показалось, сладко посапывает, видимо приняв меня за подушку. Сердце колотится, конечно, бешено. Не помню, когда в последний раз такое было. – Артём Сергеевич, а ты гей? – вдруг раздается с его стороны, и я вздрагиваю. – С чего ты так решил? – ну, вообще-то гей. Вроде бы. Только что стал. Благодаря тебе, Семён. – А я тоже гей... наверное, – он приподнимается с моего плеча и я замечаю отпечаток ткани моей футболки на его щеке. – А еще я хочу тебя поцеловать. Давай поцелуемся? Внутри у меня всё оборвалось и понеслось в тартарары. Поцелуй. Прямо сейчас. С этим белобрысым, который только что втирал мне про хоботки бабочек. Мой мозг выдал стоп-кадр: Людмилстепанна, заставшая нас в подсобке с прилипшими друг к другу рожами. Пиздец. Но Сёма смотрел на меня так, будто от моего ответа зависели все бабочки в мире. В его глазах плескалась та самая вселенская тоска и печаль, прямо как в тот момент. Только теперь, на глубине этого бескрайнего океана отчаяния, мелькал крохотный огонек надежды. И вот его губы были уже в сантиметре от моих. – Ладно, – выдохнул я, – Только давай без языка. – Ага, – прошептал он. И мы столкнулись носами. Неловко, неумело, будто ни разу ни с кем не целовались. Потом наши губы робко встретились. Это было мокро, нелепо, невинно и практически свято. А еще пахло его дешёвым чаем и под монотонный голос диктора. Так вот каково это, целовать белобрысого. Он отстранился первым. – И как? – спросил он тихо. – Нормально, – буркнул я, отводя взгляд. Сердце колотилось так, будто было готово прямо сейчас выпрыгнуть из грудной клетки и прилипнуть к его дурацкому новогоднему свитеру. – Сём... А у улиток кости есть?