Литургия плоти

Воздух сгустился, стал тягучим и сладким, как испорченное вино. Он пах озоном, пылью веков и медным привкусом старой крови. Лэйн ушла, оставив за собой лишь дрожащий отзвук магии, а они остались – два призрака, вырванные из небытия чужой волей и каплей демонической крови, затерянной в жилах смертной. Два брата. Авель едва успел сделать шаг, ощутить под ногами хрустящий снег воскресающего понемногу мира, как железная хватка впилась в его запястье с такой силой, что кости затрещали. Это была не просто рука – это был капкан, выкованный столетиями обиды. Каин, существо, в котором от младшего брата, которого Авель помнил, осталась лишь повзрослевшая оболочка, наполненная ядом, ненавистью и обидой. – Что, брат? – голос Каина был низким, вибрирующим, словно рычание зверя. Его белые мощные крылья распахнулись, затмив тусклый свет луны, – Куда собрался? – Каин... – начал Авель, но мир вокруг него взорвался болью. Материя смялась, разорвалась и перекрутилась. Резкая, рвущая все внутренности телепортация швырнула его на холодный, шершавый камень. Пыль взметнулась столбом, застряв в горле. Он лежал на спине, пытаясь отдышаться, и над ним высились темные, закопченные своды. Пустые глазницы окон, сквозь которые лился призрачный свет луны, обвалившаяся роспись, изображавшая страдания святых. Церковь. Заброшенная церковь. Ирония была настолько горькой, что он чуть не рассмеялся. Его живот хладил массивный каменный жертвенник. – Нравится? – Каин стоял над ним, его силуэт был подобен ангелу-мстителю. – Подходящее место для тебя. – Каин, мы можем поговорить... – Авель попытался приподняться на руках, но молниеносное движение – и ступня Каина грубо придавила его к камню в области поясницы, заставив выдохнуть воздух. – Говорить? – Каин рассмеялся, и этот звук был леденящим душу. – Мы закончили говорить, когда ты предал меня, второй раз, брат. Он убрал ногу и в очередном порыве ярости обрушился на Авеля. Его руки раздирали одежду. Ткань разлетелась лоскутами, обнажая бледную кожу, испещренную шрамами. Тонкие, белые линии на предплечьях и бедрах, словно карта чужого любопытства. Следы игл, скальпелей, бездушных экспериментов Донован. Свидетельства того, что его тело было вещью. Авель попытался защититься, увернуться, инстинктивно расправив крылья. Крылья взметнулись, пытаясь оттолкнуть агрессора. Но Каин был сильнее, быстрее, ожесточеннее. Он схватил оба крыла у самых оснований, там, где чувствительная кожистая перепонка соединялась с мускулатурой спины, и сжал. Боль, острая, унизительная, пронзила Авель насквозь, заставив его вскрикнуть и бессильно обмякнуть. Белое оперение затрепетало в судорожных конвульсиях, выдавая всю глубину его мучений. – Лежи, – прорычал Каин, пригибая его еще сильнее к камню. Его горячее дыхание обожгло оголенное плечо Авеля. Затем последовало новое вторжение. Грубое, резкое, безжалостное. Каин не дал ему ни секунды на подготовку, не было ни смазки, ни нежности, только сухая, раздирающая боль. Авель задохнулся, его глаза расширились от шока. Его пальцы судорожно вцепились в шершавые края жертвенника, пытаясь найти опору в этом кошмаре. У него не было опыта. Ни в поцелуях, ни в этой сокрушительной близости. Его единственными тайными переживаниями в те далекие, беззаботные дни были стыдливые, смутные и смазанные фантазии о младшем брате. О случайных прикосновениях, которые затягивались, о поцелуе, который он представлял себе в тишине ночи, украдкой глядя на спящего Каина. Он мечтал о нежности, о чем-то светлом и запретном, о том, чтобы прикоснуться не как брат, а как возлюбленный. Реальность отозвалась жестокой иронией на эти грезы. Каин двигался внутри него резко, безжалостно, каждый толчок отзывался глухой болью в мышцах, разрывая нежные ткани. И только регенерация более-менее нивелировала раздирающую боль на мгновения. Слезы выступили на глазах Авеля, но он сжал веки, не желая их проливать перед тем, кто считал его предателем. – Ну что, брат, – голос Каина был хриплым, пропитанным ненавистью. – Не нравится быть униженным? Одна его рука все еще сковывала крылья Авеля, а другая легла на его шею, не сдавливая, а просто напоминая, кто здесь хозяин, кто держит его жизнь в своих руках. – Знаешь, Авель, – прошептал Каин, и его губы почти коснулись уха брата, – У смертных в Писании есть главы посвященная “нам”, я видел, что ты читал, прочтешь наизусть. – Каин... пожалуйста... – голос Авеля сорвался, преданный собственным телом, которое разрывалось между болью и постыдным, предательским возбуждением от самой близости брата. – Давай, начинай, – рыкнул Каин, намеренно изменив угол и глубину проникновения, заставив Авеля выдохнуть стон, в котором смешались агония и нечто большее. Авель сглотнул ком в горле. Его голос дрожал, срывался от боли и стыда. – Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина, и сказала: приобрела я человека от Господа. – Громче, – потребовал Каин, ускоряя ритм. Его крылья, массивные и грозные, расправились шире, отбрасывая зловещую тень на стены церкви. Потрепанное крыло Авеля под его рукой судорожно вздрагивало. – И... она еще родила брата его, Авеля, – продолжил старший, сжимая зубы. – И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец. Он чувствовал, как по его спине струится холодный пот, смешиваясь с пылью с жертвенника. Каждый толчок брата отбрасывал его вперед, трение кожи о шершавый камень вызывало боль. – Спустя несколько дней, – голос Авеля срывался хриплый на шепот, – Каин принес от плодов земли дар Господу... Каин внезапно остановился, заставляя Авеля задохнуться от неожиданности. Он наклонился ниже, его губы почти коснулись кожи у шрама на плече Авеля, оставленного когда-то иглой Донован. – И Авель также принес, – мягко, почти нежно подсказал он, и эта перемена была страшнее крика. Авель сглотнул: – ...от первородных стада своего и от тука их. – И призрел Господь, – голос Каина снова стал жестким, как сталь, – на Авеля и на дар его. А на Каина и на дар его не призрел. Он выпрямился и с новой силой, яростной и разрушительной, вошел в брата. Авель вскрикнул, его пальцы побелели от напряжения. Каин наклонился к его уху: – Продолжай. Говори. Следующий стих. Боль и унижение затуманили разум. Авель сбился. – Каин... сильно огорчился… Железная хватка снова сжала основание его крыла, на этот раз так сильно, что он почувствовал, как хрустят тонкие косточки. Авель закричал, белое перо сорвалось и медленно планировало вниз, на окровавленный камень. – Неправильно, – прорычал младший, – Ты сбился, брат. Ты невнимателен. Начинай сначала. И он замедлил свои движения, сделав их еще более мучительными, размеренными, и начал с самого начала. – Адам познал Еву… – сорванным голосом прохрипел Авель. Это было пыткой. Физической и духовной. Они снова и снова проходили по знакомому тексту, и каждый раз, когда Авель запинался от боли, возбуждения или смущения, Каин наказывал его: болезненным захватом крыла, ударом, резким толчком, который заставлял все внутри сжиматься. Авель плакал, тихо, беззвучно, слезы капали на холодный камень. Он пытался отстраниться, уйти в себя, но тело предавало его. Оно помнило те юношеские грезы, ту запретную нежность, и теперь, сквозь боль и унижение, оно отзывалось на каждое прикосновение брата постыдным волнением. Он ненавидел себя за это. В какой-то момент, когда Авель снова замер, пытаясь собраться с мыслями, Каин грубо перевернул его на спину. Теперь он видел его лицо – искаженное болью, влажное от слез. Видел его тело, обнаженное и уязвимое на этом алтаре. Их взгляды встретились. В глазах Каина бушевал ураган ненависти, раздражения и злости, но на мгновение, на одно короткое мгновение, Авель увидел там что-то другое. Ту же боль, что была в нем самом. – И сказал Каин Авелю, брату своему... – Каин навис над ним, его белые крылья образовали над ними шатер, отрезающий от внешнего мира, – Продолжай, Авель. Авель смотрел на него, на этого дьявола, в которого превратился его младший брат. Его губы дрожали. Он поднял руку, игнорируя боль, и осторожно, почти несмело, коснулся пальцами щеки Каина. – ...и когда они были в поле... – прошептал он, и его голос был поломанным, но в нем не было страха. Была только скорбь. Этот жест, эта нежность, казалось, обожгла Каина. Он на мгновение замер, и что-то в его взгляде дрогнуло. Затем он с силой вдавил брата в камень, его движения стали еще яростнее, будто он пытался стереть с себя этот след жалости. Но что-то изменилось. Его рука, которая только что сковывала крыло, разжалась. Пальцы скользнули вниз, по боку Авеля, к ребрам, к бедру, и вдруг... коснулись одного из тонких, белых шрамов на внутренней стороне бедра. След от очередного эксперимента. Прикосновение было совсем другим. Не грубым, не карающим. Оно было... исследующим. Почти нежным. Пальцы Каина проследовали по линии шрама, легкое, едва заметное касание, которое заставило Авеля вздрогнуть уже не от боли, а от чего-то неизведанного, чего-то, что он так долго жаждал и так сильно боялся. Это длилось всего секунду. Каин снова зарычал, вкладывая в следующий толчок всю свою ярость, но семя сомнения было посеяно. Авель закрыл глаза, позволяя волнам боли и странного, искаженного наслаждения захлестнуть его. Он больше не пытался бороться. Он обвил руками шею брата, притягивая его ближе, чувствуя жар его кожи, слыша его прерывистое дыхание. – ...и восстал Каин на Авеля, брата своего... – выдохнул он, уткнувшись лицом в его плечо. – ...и убил его, – закончил Каин, и в его голосе прозвучала не просто ярость, а торжествующая, горькая победа. Его тело напряглось, и Авель почувствовал окончание, горячее и влажное, внутри себя. Собственная волна нахлынула на него, неожиданная, постыдная и неотвратимая, вырывая тихий, сдавленный стон. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Каин лежал на нем, не двигаясь, его вес прижимал Авеля к холодному камню жертвенника. Крыльями он все еще скрывал их от внешнего мира, оставляя только их двоих здесь и сейчас. Затем Каин поднялся. Он отступил, его движения снова стали резкими и отчужденными. Авель лежал на спине, разбитый, опустошенный, чувствуя, как боль и стыд медленно отступают, уступая место странному, леденящему покою. Он смотрел на обвалившийся купол церкви, на бледную луну в просвете. Его тело ныло, на внутренней стороне бедер застывала липкая полоска крови и семени. Но там, где пальцы Каина коснулись его шрама, все еще горел след – крошечный островок нежности в океане жестокости. Каин стоял спиной к нему, его темный силуэт был резок против лунного света. – Вставай, – бросил он через плечо, и его голос снова был полон привычной презрительной холодности. – Нужно вернуться до того, как они поймут, что нас нет на месте. Но Авель знал. Он видел. Даже в самой глубине ада, в самом сердце ненависти, тлела искра того, что когда-то было любовью. И эта искра, казалось, жгла сильнее, чем вся ярость Каина. Сильнее, чем вся его собственная боль. Потому что она была единственным, что оставалось реальным в этом разрушенном мире.