Грех

Бал Солнца — долгожданное событие высшего общества Арвелии. В этот вечер Солнечный зал преображается. Позолоченные колонны сияют тысячами хрустальных подвесок, которые преломляют свет от бесчисленных канделябров. Роскошный мраморный пол, уложенный редкими породами, создает причудливый узор, напоминающий солнечные лучи. Дамы появляются в платьях, специально созданных для этого вечера. Ткани привозят из дальних стран: золотое парчовое полотно из Венеции, шелка с восточных караванов, драгоценное кружево ручной работы. Украшения — только настоящие: бриллианты, рубины, сапфиры. На шеях золотой галстук, знак принадлежности к Блаженным. Мужчины в безупречных черных фраках со стоячими воротниками, украшенными золотой вышивкой. На груди каждого — личный герб семьи, выполненный лучшими ювелирными мастерами. Белые перчатки, трости с инкрустированными набалдашниками и золотой галстук. Ритуал начинается в полночь. Главный жрец поднимается к алтарю, где возвышается статуя трех богов. Блаженные верят, что боги на мгновение касаются их душ. Кто-то чувствует тепло, кто-то — холод, а некоторые видят видения. Говорят, что те, кому посчастливилось пережить это прикосновение, получают частицу божественной силы, которая остаётся с ними до следующей ночи Солнца. Николь устроилась у окна на красном бархатном диване. Она смотрела на оживлённую улицу внизу. Бал привлекал множество гостей: машины подъезжали непрерывно, журналисты теснились у входа, стараясь запечатлеть прибытие Блаженных. Иностранные гости, одетые в изысканные наряды, неторопливо шли по дорожке. Она ощущала себя чужой в этом хаосе, хотя Николь с рождения Блаженная. Её голубое платье, украшенное серебряной вышивкой, мерцало в тусклом свете лампы. На руках — белоснежные перчатки. Огненно-рыжие волосы свободно спадали на плечи, ярко контрастируя с холодным блеском драгоценного венца, украшенного камнями. Золотой галстук на шее не только дополнял образ, но и подчеркивал статус Блаженной, от которого невозможно скрыться. На груди белая лилия — символ невинности и красоты. Рядом с Николь плюхнулся парнишка с золотыми кудрями. Костюм из светлой песочной ткани выглядел безупречно, но галстук на шее завязан небрежно. Оливер раздражённо посмотрел на толпу, закатил глаза и отвернулся, вид журналистов вызывал тошноту. — Журналюги, — процедил он сквозь зубы, указывая взглядом на забавную картину: репортёры бегали за Блаженными, а те, в свою очередь, старались держаться подальше от камер. Николь приподняла бровь, не отрывая взгляда от окна. — Оливер, ну не каркай, а то сейчас суда прибегут, — пробормотала она серьёзно, хотя уголки её губ слегка дрогнули. — Журналисты — дело такое. Они как мухи: где что блестит — там они. Оливер фыркнул, явно не собираясь успокаиваться. — Сейчас Щенячий патруль приедет, все внимание им будет, — сказал он с лёгкой усмешкой, которая не скрыла раздражения. — Особенно после пожара. К ним столько вопросов… И, конечно, Люка Фишер. Премьера фильма, все эти интервью… Он всегда в центре внимания. Николь закатила глаза и сделала вид, что ей надоел этот разговор. — Ты больной? — произнесла она с нарочитым спокойствием, поворачиваясь к нему. — А ты думала, просто так отвертишься? С нашим статусам Блаженные дети богов? — он наклонился ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Между прочим, я слышал, что сегодня на балу будет Марк Браун. Девушка напряглась, хоть и попыталась скрыть это за холодной улыбкой. — Марк Браун? — переспросила она. — Что ж, пускай его гоняют. Мне плевать. — Да ладно тебе, — протянул Оливер, явно наслаждаясь её реакцией. — Все знают, что ты не так равнодушна, как хочешь казаться. Толпа стала ещё громче. К входу подъехала чёрная машина, и оттуда вышел Майк. В руках скрипка, на шее — золотой галстук с вышивкой солнечного оркестра. Он смущённо осмотрелся, чувствуя себя не в своей тарелке среди журналистов, которые тут же окружили, задавая вопросы, на которые он не знал ответов. Майк механически кивал, пытаясь улыбаться. Он не любил быть в центре внимания, тем более на таких мероприятиях. Взгляд скользил по толпе, пока не наткнулся на знакомое лицо. Она стояла чуть в стороне, словно ждала именно Майка. Её холодные руки внезапно схватили за запястье, и потянула вглубь толпы, игнорируя удивлённые взгляды окружающих. — Как жаль, что это последний твой бал, — произнесла она холодным, почти безразличным тоном. Майк замер. Сердце забилось чаще, а дыхание перехватило. — Ты… — голос пропал. — Тебя не существует… Она звонко рассмеялась. — Блаженные такие глупые… — прошептала она, наклоняясь ближе. — Тебя не должно тут быть, — с мольбой протянул Майк, пытаясь высвободиться. — Как скажешь, — усмехнулась она, и в следующий момент её фигура растворилась в резкой вспышке света. Перед глазами все плыло, а в ушах звенело. Голоса толпы — разговоры, смех, музыка — превратились в болезненный хаос, который давил, вызывая желание убежать. Кто-то резко схватил за плечо, и Майк инстинктивно ударил локтем в ответ. — Осторожнее, — произнёс знакомый голос. Браун повернулся и увидел перед собой Люку Фишера. Актёр выглядел так же безупречно, как всегда: волосы аккуратно уложены, а костюм сидел идеально. Но в глазах читалась усталость. — Марк с тобой? — спросил Люка, склонив голову набок. — Я похож на Кевина? — резко отозвался Майк, голос грубый, полный раздражения. Люка фыркнул. — Как грубо, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Майк, ты сегодня в ненастроении? «Да какое настроение будет, когда тебя преследует собственная галлюцинация?» — подумал Майк, но вслух ничего не сказал. Он просто смотрел на Люку, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Марк говорил, что ты играешь в солнечном оркестре, — добавил Люка, явно пытаясь сменить тему. — Мои поздравления. — Благодарю, — бросил Майк, заметив, что музыканты собираются для генеральной репетиции. Этол повод уйти. — Мне пора, — коротко бросил он, отстраняясь от Люки и направляясь к площадке для музыкантов. Люка увидел Оливера и Николь. Они тихо беседовали, склонившись друг к другу. Актёр медленно направился к ним. Заметив Люку, девушка широко улыбнулась. — Люка, ты превосходен, — произнесла Николь, поднимаясь с дивана и обнимая его. Её голос звучал тепло, но в глазах читалась лёгкая насмешка. — Ты сегодня тоже прекрасно выглядишь, — ответил Люка, улыбнувшись. Взгляд скользнул на Оливера, который наблюдал за этой сценой с едва заметной улыбкой. — Премьера балета вышла потрясающая. — Ты мне льстишь, — отозвался Оливер, театрально прижав руку к сердцу. — Я смотрел премьеру фильма. Ты гениальный актёр. Николь рассмеялась. — Мы будем обсуждать ночной пожар? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого. — А что его обсуждать? — Люка пожал плечами, словно это казался ему несущественным. Роуз и Хамдингер удивлённо посмотрели на него. — Первое: сгорел жилой дом. Второе: там погибли люди, среди них есть Блаженные. Третье: Марк руководил спасательной операцией. Четвёртое: он получил ожог. В новостях говорили, что Марк попал в больницу с сильным ожогом. Пятое: в подвале дома нашли неизвестное вещество, — методично перечислила Николь, загибая пальцы. — Удивительно, но Марк будет на балу… — добавил Оливер, слегка приподняв бровь. Люка задумался. Он медленно встал и подошёл к окну. К входу подъехала машина. Из нее вышли Марк и Кевин. Марк выглядел напряженным: на одной руке у него повязка, а другой он пытался завязать золотой галстук, неуклюже поднося ее к шее. Кевин держался чуть поодаль, наблюдая за ним с телефоном в руках. Пальцы быстро скользили по экрану, отправляя сообщения. Однако, когда Марк снова безуспешно попытался завязать галстук, он все же сделал шаг вперёд. — Дай я помогу, — произнёс Кевин, протягивая руки. Марк отстранился, лицо исказилось раздражением. — Не нужно. Справлюсь сам, — бросил он резко. — Как хочешь, — ответил Вудро спокойно, хотя уголки губ слегка дрогнули. Снова ничего не получилось. Марк выругался себе под нос, но, видимо, решив, что терпение лопнуло, позволил Кевину подойти. Тот осторожно взял концы галстука. — Держи ровнее, — пробормотал Кевин, склонившись над ним. — Готово, — произнёс он, делая шаг назад. Браун лишь кивнул, не глядя на него. Люка наблюдал за этой сценой с легкой улыбкой. Она показалась ему забавной. Марк и Кевин явно напряжены, но в то же время в их действиях чувствовалась странная близость. Николь выглянула в окно, её губы изогнулись в хитрой усмешке. — Голубки приехали, — заметила она. — Не удивлюсь, если они вместе спят. — Почему голубки? — заинтересованно спросил Люка, поворачиваясь к ней. — Марк и Кевин очень близкие, — пояснила Николь. — Я ни разу не видела Кевина без Марка или Марка без Кевина. Даже в университете они всегда вместе. — Ты веришь, что Марк любит Кевина? — поинтересовался Люка, голос стал чуть тише. — Нет, — честно ответила девушка. В зале появились Вудро и Браун. Удивительно, как им удалось проскользнуть мимо репортёров, вооружённых камерами и микрофонами. Марк сразу направился соседнему дивану, где уселся с видимым раздражением. Он почесал голову забинтованной рукой, и Люка, прищурившись, смог разглядеть на белоснежном бинте едва заметные следы крови. Кевин стоял рядом, слегка склонив голову набок. Улыбка мягкая, почти незаметная, но она резко контрастировала с холодным выражением лица Марка. Это удивительно: двое людей, которые казались полной противоположностью друг друга, так близки. Двоюродный брат всегда открытый, эмоции легко читались по глазам, жестам, даже по тому, как он держал спину. Он никогда не скрывал своих чувств, даже если это могло показаться уязвимостью. Марк же закрытый, лицо оставалось без эмоций, даже когда внутри бушевала буря. — У тебя рука не болит? Следы крови на бинтах, — спросил Кевин тихо, указывая взглядом на бинт. — Ничего страшного, — отрезал Марк, не глядя на него. Парень вздохнул, но не стал настаивать. Вместо этого он опустился на край дивана рядом с Марком, стараясь держаться на расстоянии, но все же достаточно близко. Люка наблюдал за этой сценой издалека. Ему интересно, как эти двое могут быть такими разными, но при этом находиться рядом. Кевин светился теплом, которое пытался разделить с Марком, но тот оставался тенью. — Видишь? — прошептала Николь. — Они как день и ночь. — Но день и ночь все равно встречаются, — задумчиво произнёс Люка. — Да, только чтобы снова разойтись, — ответила Николь, её голос звучал чуть грустно. Он снова перевёл взгляд обратно на пару. Кевин что-то говорил Марку, но тот лишь кивал, не поднимая глаз. Пальцы теребили край бинта…

******

Люка сам не заметил, как стал близок с Марком. На улице падал снег. В воздухе звенел смех, музыка из зала лилась волнами, наполняя пространство теплом, но Люка предпочёл остаться на балконе. Он стоял, облокотившись на холодные мраморные перила, и смотрел на золотую луну — редкое явление, которое можно увидеть лишь раз в год в солнечную ночь. Балкон вокруг украшен розами: белыми, красными и чёрными. Каждая из них хранила свою легенду. Красная роза — символ любви, белая — скрытого греха, чёрная — смерти. Эти цветы шептали свои истории, напоминая о том, что красота всегда имеет цену. Когда-то в Арвелии жили три Блаженные — прекрасные девы, чья красота настолько ослепительная, что любой, кто осмеливался взглянуть на них, немедленно влюблялся. Боги, опасаясь их влияния на людей, скрыли от людских глаз, дабы сохранить баланс между мирами. Но однажды царь, одержимый мыслью, что он выше богов, решился на дерзкий поступок. Он пробрался в священный храм, где Блаженные находились под защитой. Намерения ужасны: он хотел показать, что достоин такого же поклонения, как и сами боги. Первой он увидел Тейю — её золотые волосы блестели в полумраке храма, а кожа казалась фарфоровой. Царь влюбился в неё сразу и безоговорочно, но она отвергла чувства. Её холодный взгляд, полный презрения, пронзил гордость царя. Разгневанный, царь убил дочь богов, чтобы никто больше не смог лицезреть её красоту. Вторая сестра, Гекада, тоже отвергла любовь. Царь, лишённый рассудка от ярости и унижения, изувечил её. Её красота исчезла, превратившись в уродство. Она стала жертвой его гнева, напоминанием о том, как любовь может обезобразить. Третья сестра, Рея, испугалась судьбы своих сестёр и обратилась к богам за спасением. Богиня красоты, сжалившись над ней, превратила её в красную розу — символ любви, которая способна как возвысить, так и разрушить. Тейя, лишённая жизни, стала чёрной розой — напоминанием о том, что даже самая великая любовь может привести к смерти. Гекада, чья красота уничтожена, стала белой розой — символом скрытых грехов и боли, которую приносит любовь. Что до царя, то богиня, недовольная такой дерзостью, превратила в трухлявое дерево. Оно стало вечным напоминанием о том, что гордыня и желание властвовать над тем, что тебе не принадлежит, приводят к падению. Люка опустил взгляд на розы. Их аромат сладкий, но в нём чувствовалась горечь. Казалось, они знали все тайны, все страхи. Золотая луна продолжала сиять, её свет падал на цветы, создавая причудливые тени. На балкон вышел Марк. Как обычно, в зубах зажата сигарета, а взгляд направлен в пустоту — холодный, отстранённый, словно он находился где-то далеко, за пределами этого мира. Сигаретный дым поднимался к небу тонкими серыми струйками, наполняя воздух едким ароматом, который смешивался с запахом роз. — Ты мог там погибнуть, — произнёс Люка, не отрывая взгляда от золотой луны. Голос спокоен, но в нём чувствовалась тревога, которую он старался скрыть. — Зачем ты полез в огонь? Марк замер на мгновение. Пальцы машинально дёрнулись, и он бросил недокуренную сигарету на пол, растоптал её каблуком, будто больше не мог выносить этого аромата. Он повернулся к Люке, глаза стали жёстче, а голос зазвучал резко: — Ты слишком много спрашиваешь… — но он не закончил фразу. Вместо этого сделал паузу, словно решая, стоит ли говорить дальше. Затем глубоко вздохнул и посмотрел прямо в глаза актёру. — Слышал про Солнечную материю? Люка медленно покачал головой, брови слегка нахмурились. — Нет. Что это? Марк сделал шаг вперёд, оказавшись ближе к перилам. Взгляд снова стал отстранённым, будто он видел что-то, чего больше никто не мог заметить. — Солнечная материя — это вещество, способное уничтожить абсолютно все. Достаточно нескольких капель, и произойдёт взрыв такой силы, что ничто не сможет уцелеть, — слова повисли в воздухе, тяжёлые, как грозовые тучи. Люка молчал, переваривая услышанное. — А зачем Солнечная материя? — спросил актёр, голос теперь звучал напряжённо. Марк не ответил сразу. Он поднял глаза к золотой луне. — Чтобы защитить Арвелию, — произнёс он наконец. — Но теперь это может стать её концом. Люка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он не знал, что сказать. Только смотрел на Марка, пытаясь понять, что скрывается за этим. А тот снова достал сигарету, но так и не закурил. Просто крутил её в пальцах. — Адам Говард получил технологию изготовления солнечной материи. Пожар случился из-за него, — пояснил Марк. Повисло молчание. Люка нахмурился, пытаясь вспомнить, кто такой Адам Говард. Имя казалось знакомым, но образ никак не складывался в голове. Затем внезапно что-то щёлкнуло, как будто ключ повернулся в замке. Глава Блаженного совета. Говард. Именно он фактически правит империй. — И что с этого? — произнёс Люка, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри все напряглось. — Адам хуже отца, — выдохнул он, голос звучал теперь тише, но с какой-то ледяной уверенностью. — У него только одна цель — власть. Он готов на все, чтобы доказать, что достоин вершины. — Что будет с нами? — Люка не хотел слушать про Арвелию, его интересовало одно: что будет с ними. Сигаретный дым поднимался к небу тонкими серыми струйками, медленно растворяясь в холодном воздухе. Марк смотрел на тлеющую сигарету, словно искал в ней ответы на вопросы, которые сам не мог сформулировать. — Ты слышал об Аполлоне и Ясной? — внезапно спросил Браун. Люка замер, не ожидая такого поворота. Он покачал головой, приглашая Марка продолжить. — Аполлон, бог света и искусства, однажды встретил Недостойную по имени Ясна. Она была прекрасна, но не ее красота привлекла Аполлона — это была ее чистота души, ее способность видеть красоту даже в самых простых вещах. Аполлон полюбил ее так сильно, что забыл обо всем на свете. Но их любовь запретная. Боги не должны связываться со смертными — это нарушало порядок мироздания, — Марк сделал паузу, затянувшись сигаретой. Дым снова поплыл вверх, как будто стремясь достичь звезд. — Зевс, узнав об их отношениях, разгневался. Он решил наказать обоих: Ясну превратили в цветок, который распускается лишь под светом солнца, а Аполлона заставили наблюдать за этим издалека, никогда не имея возможности прикоснуться к ней. С тех пор каждый раз, когда солнце поднимается над горизонтом, Аполлон ищет свой цветок среди полей, надеясь хотя бы на мгновение почувствовать ее близость… Люка молчал. В этой легенде он услышал отголоски их собственной истории: запретное влечение, невозможность быть вместе, постоянная борьба между желанием и долгом. — Мы… мы ведь не они, правда? — спросил Люка, голос дрогнул. — Мы можем выбрать другой путь? Марк опустил глаза, разглядывая догорающую сигарету. Огонек уже почти коснулся пальцев, но он, казалось, не чувствовал боли. — Иногда судьба решает за нас, — произнес он, и в голосе прозвучала горечь. — Наша жизнь… она не принадлежит нам. Мы играем роли, которые написаны за нас задолго до нашего рождения. — Но мы не боги, — возразил Люка. — Мы можем изменить правила. Брюнет поднял взгляд, встречаясь с зелеными глазами Люки. В них читались боль, надежда и что-то еще — что-то, что заставляло сердце биться чаще, несмотря на все попытки держать себя в руках. — Но чем больше пытаешься сопротивляться… тем больше понимаешь, что мы всего лишь люди. А люди всегда платят за свои ошибки, — тихо ответил Марк.

******

В незапамятные времена, когда боги только начинали формировать мир, Зевс поручил своему мудрейшему сыну Гермесу создать книгу, которая должна была стать хранительницей всех тайн мироздания. Гермес вложил в нее частицу своей божественной силы и поместил на ее страницы знания о прошлом, настоящем и будущем всего сущего. Однако книга оказалась слишком могущественной и опасной. Даже сами боги начали злоупотреблять ее силой, изменяя ход событий по своему усмотрению. Тогда Зевс, разгневанный произошедшим, изгнал книгу из Олимпа и проклял ее, сделав так, чтобы она приносила гибель любому, кто попытается завладеть ею. Книга Проклятых обрела собственную волю и стала странствовать по мирам, выбирая себе защитников среди смертных. Первым хранителем стал Ия — воин, чья преданность долгу превзошла все ожидания. Он пожертвовал собой, защищая книгу от армии демонических существ, посланных Аидом. С тех пор каждый новый хранитель получает часть силы книги, но платит за это страшную цену — его душа навечно связывается с проклятием. Говорят, что книга до сих пор скрыта в недрах Арвелии, ожидая того, кто окажется достоин ее хранить, но не поддастся искушению использовать ее силу. Легенда гласит, что тот, кто сможет прочесть все страницы книги, станет равным богам, но потеряет свою человечность. Многие пытались найти книгу, но лишь немногие смогли даже приблизиться к ней, и каждый из них заплатил высокую цену за свое любопытство. Тусклый свет одинокой лампы освещал большой деревянный стол. На нём видны глубокие царапины и пятна. Адам Говард читал Книгу Проклятых. Перелистывая потрёпанные страницы, он создавал шелест, который едва слышно наполнял пространство. Рядом стояла Христа — ее облик неестественно размыт, будто кто-то стер четкие линии реальности. Она больше не похожа на ту прекрасную нимфу. Теперь она призрак собственного прошлого: бледная полупрозрачная фигура, лишенная четкого лица, только темные провалы вместо глаз и слабый шорох там, где раньше был голос. — Я вам книгу, вы мне свободу, — произнесла она. — Книгу я вам достала. Адам медленно поднял голову, губы растянулись в холодной улыбке, от которой по спине пробегали мурашки. Он перевел взгляд на нее, словно изучая диковинное насекомое, приколотое к стене. — Свободу? — повторил он, и в голосе зазвенела издевка. — Не много ли хочет существо, которое должно служить? Христа вздрогнула, хотя ей уже нечего терять. Нимфы, древние духи природы, хранительницы лесов, рек и гор, воплощали саму жизнь. Их смех наполнял весенние рассветы, а танцы заставляли цветы распускаться. Но те времена канули в Лету. Когда боги создали Арвелию, они поработили нимф, сделав их своими слугами. Лишив их обликов, имен и душ, они превратили их в бесправные тени, способные существовать лишь ради чужих прихотей. Она знала, что совершила непростительное. Книга Проклятых не должна была покинуть свое убежище. За это ее душа — если у нее еще оставалась душа — будет проклята даже сильнее, чем сейчас. Но она устала. Устала быть ничем. Устала быть пустотой без лица и имени. — Я выполнила приказ, — прошелестела она, и тени вокруг нее задрожали, будто боялись прикоснуться. — Принесла то, что вы хотели. Адам усмехнулся, пальцы скользнули по странице книги, оставляя следы, похожие на ожоги. В воздухе повис сладковатый запах, от которого перехватывало дыхание. — Ты просто инструмент, — произнес он мягко, но с ледяной жестокостью. — Пустота. Даже твоя свобода ничего не стоит, потому что ты… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — …не существуешь. От этих слов по комнате прокатился низкий стон, похожий на эхо далекой бури. Она должна найти выход из этой тьмы, должна вернуть себе контроль над ситуацией. Но тени слишком тяжёлые, слишком плотные. Они не собирались отпускать свою добычу. — Я… — начала она, но ее голос оборвался, утонув в тишине. Адам закрыл книгу с мягким щелчком, который прозвучал как последний удар колокола. Свечение исчезло, погружая комнату в почти полный мрак. Только слабый шорох выдавал, что Христа все еще здесь… или уже нет. Нимфы, когда-то величественные и свободные, стали лишь тенями своей прежней славы. Их судьба предопределена: служить до тех пор, пока от них не останется ничего, кроме памяти о том, что они когда-то были живыми.

******

Прошлое…

Гарольд провёл всю свою жизнь в Англии. Здесь он получил образование и встретил свою будущую супругу. Однако родители приняли решение вернуться на родину — в Арвелию. Хотя он слышал от отца рассказы о Блаженных и о том, что сам является одним из них, это не стало для него веской причиной для переезда из Лондона. В возрасте двадцати лет он навсегда покинул Англию. Содом сиял, разделяясь на две части: Элусион — рай для Блаженных, и Катотерос — пристанище для Недостойных. Архитектурный ансамбль Содома гармонично объединяет элементы барокко, рококо и классицизма с античными мотивами. На каждом шагу можно увидеть величественные колонны, фронтоны и карнизы, украшенные изысканным орнаментом. Светлый мрамор великолепно сочетается с позолоченными и чёрными металлическими деталями. Крыши, фасады и окна зданий украшены скульптурами богов все они смотрели в одну сторону — к центру города, создавая эффект единого направления и гармонии. Дом Гарольда находится на Солнечном проспекте, в сердце Элусиона. Фасад — белый мрамор, украшен вензелями, цветочными узорами, масками. Окна прямоугольные, на втором и третьем этажах — балконы с каменными перилами, покрытыми золотым напылением. По углам — статуи богов, выполненные в натуральную величину. Внутри — лепнина на стенах и потолке. Потолки расписаны: сцены с богами, солнце, золотая луна. Картины в тяжёлых рамах. Мебель — массивная, деревянная, с резьбой. Скульптуры — из мрамора и бронзы. Полы — паркет, полированный до блеска. Освещение — люстры с кристаллами, свечи в серебряных подсвечниках. Гарольд перешёл учиться в Блаженный университет. Расположенный в центре Элусиона на границе с парком Хармониос, он поражал своей роскошью. Здесь обучались только Блаженные и их потомки. Главное здание выстроено в стиле позднего барокко. Фасады из белого мрамора украшены колоннами коринфского ордера, фронтонами и лепниной с изображениями богов знания. Медные купола окислились до зеленоватого оттенка. На крыше установлены статуи Мнемозины, Гермеса и Минервы. Холлы с мраморными полами и расписными потолками. Лестницы с коваными перилами. Стены украшены портретами основателей университета и великих учёных прошлых веков. Светская жизнь давалась нелегко. Дуэли между студентами обычное дело. Гарольду с трудом давалось владение шпагой. Танцы также вызывали сложности — он научился уверенно держаться, но движения по залу получались неуклюжими. Бал Солнца считался важнейшим светским событием Арвелии. Зал ослеплял роскошью: сверкающие люстры, мраморные колонны, золотая лепнина на потолках. Гарольд стоял в углу зала, чувствуя себя чужим среди этой пышности. Музыка оркестра наполняла пространство. Пары кружились в танце. Разговоры велись на нескольких языках. Все это вызывало у Гарольда не принадлежность, а отторжение. Особенно давил культ Блаженных. Вера в собственную избранность лежала в основе религии Арвелии. Боги считали Блаженных своими детьми и требовали к ним поклонения и подчинения. Они установили строгую иерархию, где каждый знал свое место и следовал ей без возражений. К Гарольду подошла девушка в белом пышном платье. Рюши спадали волнами, золотая вышивка переливалась при каждом движении, кружева мягко обрамляли её силуэт. На шее — золотой галстук, на голове — венец с драгоценными камнями, сверкающими как звёзды. В центре венца — лилии, символ чистоты Блаженных. — Первый раз на балу? — спросила она, её улыбка яркая, но не слишком мягкая, скорее заинтересованная. — А как думаешь? — ответил резко Гарольд. Она лишь хитро прищурилась, попытка отстраниться показалась забавной. — Я Алиса Браун, — произнесла она, делая изящный реверанс. — Гарольд Хамдингер, — он поклонился, соблюдая этикет, хотя внутренне сопротивлялся этому знакомству. Не дав ему времени на ответ, Алиса ловко подхватила под руку и повела в центр зала, где пары уже скользили в танце. Танец строго по регламенту. Пары двигались по невидимым линиям, их шаги отсчитывались так же точно, как удары часов. Мужчины вели партнёрш с безупречной осанкой, женщины скользили, их юбки колыхались в такт музыке. Гарольд чувствовал себя чужим среди этой гармонии. Шаги казались тяжёлыми, движения — неловкими. Он сбивался с ритма, запинался о собственные ноги. Алиса же двигалась легко, её пальцы уверенно лежали на его ладони, а взгляд спокоен и сосредоточен. — Не напрягайся, — прошептала она, когда он снова сделал неверный шаг. — Просто следуй за мной. Но её слова не помогали. Каждое движение казалось ему насильственным. Ощущение множества глаз, направленных на них, давило на плечи. Он видел, как другие пары продолжают танцевать, не замечая ошибок, но это только усиливала чувство чужеродности. Девушка ловко подхватила Гарольда под руку и, не давая времени на возражения, вывела из зала. Он смирился с мыслью, что этот вечер станет чередой неловких моментов. Алиса уверенно направилась по тропинке в сад, её туфли едва шуршали по опавшим листьям. Воздух наполнен тихим шелестом ветра в кронах высоких деревьев, а вдоль дорожки красные розы создавали живую изгородь. У пруда взгляду открылась беседка, освещённая мягким светом фонаря. Трое человек находились там: блондинка в изумрудном платье с болеро оживлённо жестикулировала, держа в руках вейр; темноволосый юноша вальяжно полулежал на скамье, выпуская кольца дыма от сигареты; брюнет стоял чуть в стороне, заинтересованно разглядывая Гарольда. В воде отражался закат, деревья по берегу росли тростник и водяные лилии. Фонарь отбрасывал мягкие тени на лица присутствующих, подчёркивая их аристократические черты. — Алиса, а кто это с тобой? — спросила блондинка, прерывая свой монолог. — Гарольд Хамдингер, — представился он, слегка поклонившись. Брюнет неожиданно шагнул вперёд. — Кейти Обри, — блондинка сделала изящный реверанс, но её взгляд уже переместился на брюнета. — Райдер Браун, — он продолжал рассматривать Гарольда, голос звучал чуть более заинтересованно, чем требовал этикет. — Алиса, моя младшая сестра, вы успели познакомиться? Черноволосый юноша выбросил сигарету и неторопливо поднялся с места: — Ливан Вудро. Рад знакомству, благородный. Райдер сделал паузу на долю секунды дольше, чем предписывал этикет, прежде чем отвести взгляд от Гарольда. — Фехтовать умеешь? — спросил Райдер, и Гарольд только сейчас заметил две шпаги на третьей скамейке. Райдер подошёл к скамье, взял одну из шпаг и протянул её Гарольду. Тот принял оружие неуверенно, но сразу почувствовал знакомый вес в руке. Они вышли на небольшую площадку перед беседкой. Оба заняли стартовые позиции. Райдер начал первым — лёгкий выпад вперёд, проверяя противника. Гарольд парировал, чувствуя, как напряглись мышцы. Шаг вперёд, поворот корпуса, блок, контратака. Шпаги звенели при каждом столкновении. Техника Райдера намного лучше чем у Гарольда. Но в движениях чувствовалась странная… осторожность. Не страх поражения, а что-то другое — желание не просто победить, но понять противника. Гарольд старался держаться уверенно. Он предпочитал короткие серии атак, заставляя Райдера отступать. Однако каждый раз, когда казалось, что преимущество на его стороне, Райдер находил способ элегантно уклониться или контратаковать. Фехтование в свете фонаря создавало причудливые тени на земле. Их силуэты переплетались в сложном танце. Капли пота блестели на лицах обоих, но никто не спешил завершить поединок. Райдер вдруг сделал неожиданный выпад, заставив Гарольда отступить на шаг назад. Шпага легонько коснулась его плеча — символическое поражение. Но вместо торжествующей улыбки Райдер выглядел задумчивым, словно искал что-то в глазах противника. Остальные наблюдали молча. Лишь шорох листьев и плеск воды в пруду нарушали тишину. Шпаги опустились, но напряжение между участниками поединка осталось. — Ты хорош, — с легкой усмешкой признал Гарольд, опуская шпагу и принимая своё поражение. — Ты тоже не так ужасен, как я думал, — Райдер рассмеялся. — Ещё раз? — предложил он, хотя сам имел желание продолжить совсем другой разговор. — Пожалуй, откажусь… — Гарольд покачал головой. — Где ты так научился владеть шпагой? — спросил он, глядя на Райдера с плохо скрываемым восхищением. — В лицее этому учат, — ответила за него Алиса, подходя ближе. — Гарольд, а ты не местный? — Родители из Арвелии, сам родился в Англии, — ответил он, чувствуя лёгкую неловкость под её пристальным взглядом. — А вы? — Всю жизнь прожила в Арвелии, — она посмотрела на небо, где начался фейерверк. Яркие вспышки осветили её лицо, и она улыбнулась. — Прошу прощения, мне пора, — сказала она и ушла быстрым шагом, оставив после себя лишь шорох листвы. Кейти последовала её примеру, а Ливан остался стоять у пруда, явно намереваясь дать парням пространство для разговора. Гарольд и Райдер молча двинулись вглубь сада, чтобы скрыться от любопытных глаз. Между ними повисло напряжённое молчание. Гарольд чувствовал, что слова застревают где-то в горле, а щеки начинают гореть. Райдер, казалось, испытывал то же самое: руки были засунуты в карманы, а взгляд скользил по траве, будто он искал что-то важное. — Ты в университете учишься? — внезапно спросил Райдер, голос прозвучал чуть громче, чем следовало. Он смущённо улыбнулся, глядя на блондина. — Да, факультет политологии, — ответил Гарольд, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Он тоже ощутил странное смущение, словно что-то изменилось в этот вечер, но он не мог понять, что именно. Снова молчание. Оно было почти осязаемым, как тонкая паутина, которая вот-вот порвётся. — Сегодня на удивление тепло… — тихо произнёс Райдер, глядя на звёзды. Голос звучал мягко, почти мечтательно, словно он боялся разрушить волшебство ночи. — Слышал про бога луны? — Он влюбился в прекрасную богиню, и говорят, что Блаженные — дети этого бога, — сказал Гарольд, опускаясь на траву. Он тоже поднял голову к небу, где звёзды мерцали, как будто подмигивая ему. — Райдер, ты же владелец Щенячьего патруля? Райдер сел рядом, чуть ближе, чем это требовала вежливость. Он обхватил колени руками и повернулся к Гарольду, словно хотел рассказать что-то важное. — Да, после бала вернусь в Бухту Приключений, — ответил он, и в голосе послышалась тоска. Ему не хотелось уезжать, хотя он всегда считал Содом слишком холодным и чужим местом. Но теперь, глядя на Гарольда, он чувствовал, что влюбился в город. — А ты? — Остаюсь тут… — Гарольд опустил голову, стараясь скрыть грусть в голосе. Ему не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. — Расскажи про Содом… — попросил он, поворачиваясь к Райдеру. Тот задумался, подтянув ноги ещё ближе к себе. Взгляд направлен куда-то вдаль, но потом он медленно повернулся к Гарольду. — Содом… Он светлый, золотой город, — начал Райдер, но голос дрогнул. Он замолчал, задумчиво глядя на траву. — Знаешь… Эндимион был простым смертным пастухом, чья красота покорила сердце богини луны. Она так сильно полюбила его, что попросила Зевса даровать ему вечную жизнь и молодость. Но цена была высока: Эндимион должен был навечно уснуть, чтобы оставаться вечно юным. Гарольд слушал, затаив дыхание. В глазах отражались звёзды, словно они тоже ждали продолжения. — История Содома похожа на эту легенду, — продолжил Райдер. — Два бога, Аполлон и Артемида, однажды полюбили смертных. Их любовь была такой сильной, что они отказались от части своей божественной силы, чтобы быть рядом с любимыми. Но мир не принял их выбор. Изгнанные из Олимпа, эти смертные основали Содом — город, где каждый камень хранит отблеск их жертвы. Позже один из потомков этих людей влюбился в Афродиту. Она дала ему силу, но он не смог вынести тяжести своей любви и покончил с собой. Эту историю все забывают… Гарольд почувствовал, как между ними возникла невидимая связь. Их взгляды встретились, и в этот момент мир вокруг словно замер. Только шёпот ветра и отдалённые звуки фейерверков нарушали тишину. — Я её ни разу не слышал… — Гарольд отвел взгляд, чувствуя, как что-то теплое и непривычное нарастает внутри. — Расскажи ещё про Арвелию… Райдер улыбнулся, словно радуясь интересу Гарольда. — Арвелия… Это место, где боги и люди переплетаются, как нити в ткани судьбы. Говорят, что сам Прометей, приносящий огонь людям, создал первые семьи Блаженных. Они были его избранными, теми, кто должен был хранить равновесие между человеческим и божественным. Но даже среди них нашлись те, кто нарушил правила. Например, сын Ареса и смертной женщины, который предал свой род ради любви к дочери Посейдона. За это его прокляли, и теперь его дух бродит по Арвелии, охраняя Книгу Проклятых. Гарольд смотрел на Райдера, словно видел впервые. В глазах читалось восхищение, а в воздухе витало чувство, которое ни один из них не решался назвать. — Ты очень даже интересный собеседник, — сказал он, делая акцент на каждом слове. Затем замолчал, подбирая правильные слова. — Ты не такой… — он запнулся, голос дрогнул. Блондин почувствовал, как сердце забилось чаще. Он поднял голову, чтобы встретиться с Райдером взглядом, но тот уже отвернулся, пряча лицо в ладонях. — Понимаешь, Гарольд… — продолжил Райдер после паузы. — Я всю жизнь прожил в Арвелии. Каждый год проходил этот бал, и каждый раз мне хотелось сбежать, вернуться в Бухту. Но сейчас… — он замолчал. Гарольд ждал, чувствуя, как воздух между ними становится напряжённее. — Сейчас я не хочу, чтобы это заканчивалось, — выдохнул Райдер, наконец опуская руки. Щеки слегка покрасневшие, а взгляд избегал встречи с глазами блондина. Между ними снова повисло молчание, но оно совсем другое — теплее, глубже. Гарольд чувствовал, как тянет вернуться к плечу Райдера, но сдерживался, не желая показаться слишком смелым. Вместо этого он просто смотрел на него, замечая, как лунный свет играет в волосах, как пальцы нервно теребят траву рядом…

*****

Расследование убийства сестер Хитклифф зашло в тупик. Единственной зацепкой оставались белые розы, найденные рядом с телами. Марк, предположил, что это символ скрытых грехов жертв — мол, их прошлое настигло их. Но пока это лишь теория. Гончик, сосредоточенно просматривая анкеты и переписки девушек, наткнулся на занятный диалог Люкой, главным актером Большого театра, и Лили — одной из погибших. Диалог выглядел безобидно. Лили написала: «Видела «Б», и правда прекрасный, как ты говоришь». «Ты этого хочешь?». Люка ответил: «Да». Обе жертвы контактировали в день своей смерти с Люкой Фишером. Это казалось логичным — ведь Розали выбрала его своим наставником в Академии, а Лили работала в Большом театре. Кроме того, как отметил Гончик, Люка прекрасно ладил с Оливером, что делало еще более заметной фигурой в этом деле. Гончик принял решение допросить молодого актера. На столе перед ним лежали документы, собранные по этому делу. Среди них оказались личные письма Люки на немецком языке. В них он писал кому-то из Германии, как сильно скучает и обещал приехать на каникулах. Письма теплые, полны ностальгии, но Гончику они показались странными — слишком личными для человека, который так резко порвал с прошлым. Также на столе лежало личное дело Люки Фишера. Из него следовало, что он потерял свою родную семью в три года. После этого сменил двенадцать приемных семей, а в шестнадцать лет сбежал из Германии в Арвелию, где начал новую жизнь. Кроме того, в деле находились медицинские справки, которые Гончик не смог полностью перевести из-за сложных терминов на немецком. Однако было ясно, что Люка проходил лечение от какой-то болезни. Гончик задумчиво откинулся на спинку кресла, разглядывая фотографию Люки. На первый взгляд, он казался идеальным Блаженным сыном — талантливый, красивый, уверенный. Но чем больше овчар копался в прошлом, тем больше понимал: под маской успеха может скрываться нечто гораздо более темное. — Нужно поговорить с ним лично, — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как каждая деталь головоломки медленно, но верно начинает складываться в единое целое. Дверь открылась, и в кабинет вошел Люка. Обычно безупречный вид нарушен: кудрявые волосы растрепаны, под глазами залегли тени, а поза выдавала крайнее изнеможение. Он молча прошел через комнату, опустился на диван и, скрестив руки на груди, посмотрел на овчара. — Полагаю, это допрос? — спросил он, и голос прозвучал так, будто каждое слово давалось с трудом. Овчар качнул головой, раздумывая, с чего начать. — Для начала расскажи о себе, — серьезно произнес Гончик, не сводя с Люки пристального взгляда. Люка тяжело вздохнул, губы тронула слабая, почти невесомая улыбка, полная горечи. — Мое имя Люка Фишер, — начал он, и голос чуть дрогнул. — Я Блаженный сын… не по рождению, а по благословению богов. — Он осекся, будто эти слова царапали горло. — Что тебя интересует? Гончик наклонился вперед. Любопытство до хорошего не доводит, но что-то в облике Люки заставляло зайти дальше. — Что за справки? — спросил он, указывая на медицинские документы, разложенные на столе. Люка замер. Рука медленно потянулась к бумагам, словно он боялся их коснуться. Когда он взял их в руки, лицо изменилось. Глаза стали стеклянными, как будто актер внезапно оказался где-то далеко от этого кабинета. Дыхание участилось. — Люка? — позвал Гончик, и в его голосе послышалась тревога. Фишер упал на диван, и навалившиеся воспоминания захлестнули с головой… Тогда ему было четырнадцать, и он впервые почувствовал эту запретную тягу к собственному полу. Это случилось внезапно — взгляды стали задерживаться дольше, сердце предательски замирало при случайных прикосновениях. Он влюбился в Маркуса, сводного брата. Высокий, статный блондин с холодными голубыми глазами… Все, с ним связанное, сводило Люку с ума. Ночами он лежал без сна, терзаемый чувством вины и невозможностью быть с тем, кого любил. В Германии тех лет гомосексуальность считалась психическим расстройством. Приемная семья, заметив странности в поведении Люки, силой отвезли в клинику. «Лечение» превратилось в настоящий кошмар — бесконечные беседы с психиатром, попытки «перевоспитания», холодные души, когда ловили на мыслях о любимом. Самое страшное было процедуры конверсионной терапии. Электрошоковые сеансы, когда заставляли смотреть фотографии обнаженных мужчин, а затем наказывали разрядами тока. Тошнотворное чувство страха и стыда преследовало постоянно. Эта «терапия» едва не свела его с ума. Люка начал видеть кошмары, терять аппетит, целыми днями проводил в слезах. Но хуже всего было осознание — эту любовь объявляли болезнью, извращением, грехом. А единственный человек, который мог бы спасти из кошмара — Маркус — даже не догадывался о чувствах. Когда Люка не выдержал и попытался покончить с собой, врачи сочли это «успехом лечения». Они решили, что отвращение к себе достигло нужного уровня. Именно тогда он понял — нужно бежать. Бежать так далеко, чтобы никогда больше не возвращаться к этим воспоминаниям… Но сейчас, сидя в кабинете у Гончика, все старые раны снова открылись. Тело тряслось мелкой дрожью, а перед глазами стояли картины того, что он так долго пытался забыть. — Это… не важно, — проговорил он едва слышно, но голос дрожал. — Просто старые записи. Ничего, что имеет отношение к делу. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Гончик чувствовал, что за этими справками скрывается нечто большее, чем просто медицинская история. Возможно, ключ к пониманию того, кто такой Люка Фишер на самом деле. — Люди не хранят «старые записи», если они ничего не значат, — сказал Гончик, наклоняясь еще ближе. — Расскажи мне правду. Иначе я найду способ сам все узнать. Парень снова опустил взгляд на бумаги, лицо исказилось гримасой боли. Казалось, вот-вот сломается. Но вместо этого он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Если бы ты знал… — прошептал он так тихо, что Гончик едва расслышал. — Ты бы не стал спрашивать. Комната погрузилась в напряженную тишину. Только тиканье часов на стене нарушало молчание. Гончику стало ясно: перед ним человек, который несет на себе груз, слишком тяжелый для одного человека. И что бы ни было написано в этих справках, это могло стать ключом ко всему…

******

До ритуала оставались считанные минуты. Люка застыл у старой часовни, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать хотя бы каплю тепла среди безжалостной метели. Снег кружился в бешеном танце, растворяясь в непроглядной тьме ночи. Холод уже проник под пальто, сковывая тело ледяными объятиями, но актёр не двигался. Ему не хотелось возвращаться в зал, после допроса он чувствовал себя опустошённым, жалким, сломленным. Он так отчаянно пытался забыть эту любовь. Бежать от неё, вырвать её из своего сердца, словно ядовитый шип, который невозможно достать. Но как бежать от того, что стало частью тебя? Сейчас рядом был Марк… Тот, кто дал ему надежду, что эта боль — не болезнь, не проклятие, а просто любовь. Странный, запутанный, неправильный вид любви, который все же имел право на существование. По крайней мере, так Люка пытался себя убедить. В Арвелии такие чувства запрещены. Они — табу, грех, предательство общественного порядка. А что Оливер? Роуз упорно делал вид, что между ними только дружба. Но иногда их ночи говорили иное — те моменты, когда они оказывались слишком близко, слишком честно перед друг другом. Однако все заканчивалось там же, где начиналось: холодным утром, двумя чашками кофе и молчаливым согласием не произносить лишних слов. Это было безопасно. Это было… легко. Но сейчас, стоя под завывания ветра, Люка вдруг увидел перед собой ребёнка. Маленький мальчик сидел на полу, собирал пазл, а на картинке, которую он воссоздавал, был он и Марк. Но что-то в этой картине казалось неправильным. Возможно, это была она — их история. Красивая, но искажённая. Нежная, но разрушительная. Он попытался сфокусироваться на деталях, чтобы понять, что именно не так, но образ рассыпался, как песок в руках. Остались только ощущения: щемящая грусть, странная радость и осознание, что все это время он искал не любовь. Он искал спасение. От самого себя. Внезапно дверь скрипнула, выпуская старика в белоснежных одеждах, силуэт казался почти светящимся в полумраке. — Сын мой, помоги старику, — произнес он, приглашая войти. Люка вошел внутрь. Часовня простая, но каждая деталь наполняла пространство таинственностью: мерцающие свечи на каменных стенах, воздух, пропитанный запахом ладана и чего-то древнего, почти неуловимого. Незнакомец попросил зажечь огонь в старинной чаше из розового кварца, и именно в этот момент пришло сообщение от Марка: «Я посмотрел протокол допроса, к тебе много вопросов». Люка ответил коротко: «После молитвы поговорим». Все это время за ним наблюдал старик. Глаза, казалось, проникали сквозь саму суть Люки, читая каждую рану, каждый страх, каждое желание. Он задумчиво рассматривал актёра, а затем мягко улыбнулся, словно видел нечто большее, чем просто человека перед собой. — Твоё сердце болит, в ранах оно, — произнёс он, и в голосе звучала такая грусть, будто он уже много раз слышал подобные истории. Люка замер. Каждое слово старца резонировало внутри него, как отголосок правды, которую он пытался заглушить. Но незнакомец, похоже, не нуждался в ответе. Он достал из складок своей мантии золотую свечу и протянул её парню. Люка машинально взял её, и в тот же миг она загорелась мягким, живым пламенем. — Он тебя любит… — произнёс старик, и в этих простых словах такая уверенность, что Люка почувствовал, как сердце сжалось. — А если я хочу избавиться от этой неправильной любви? — прошептал актёр, с трудом сдерживая слёзы. Голос надломился, как струна, готовая порваться. — Все боли… все только от неё… — дальше слова застряли в горле, потому что говорить стало невыносимо больно. Старец тяжело вздохнул. — Люка, любовь — это не механизм, у которого можно просто выключить рычаг или нажать кнопку. Это не что-то, что можно выбросить, как старую одежду. Боги объявили эту любовь неправильной… но кто они, чтобы решать, что именно правильно? Что в ней плохого? Свеча в руках Люки внезапно погасла, погружая в холодную темноту. — Марк исцелит твои раны, а ты его. Вместе вы измените Арвелию и самих богов. Но этот путь будет болезненным. Вы оба будете платить за каждый шаг. В этот момент в часовню вошёл Марк. Холодный, отстранённый, как всегда в последнее время. Но что-то в его движениях изменилось — едва заметное колебание в шаге, лёгкая дрожь в пальцах, когда он взял золотую свечу и подошёл к алтарю. Старик посмотрел на Брауна, затем на Люку, и встал между ними, беря их руки в свои. Прикосновение было удивительно тёплым, несмотря на зимний холод. — Блаженные сыны, — произнёс он, и огонь в вазе на алтаре внезапно ожило. Языки пламени начали менять цвет: от ярко-жёлтого до глубокого розового, словно отзываясь на их присутствие. — Этот ритуал соединяет не только ваши судьбы, но и ваши сердца. Если ваша любовь истинна, она будет благословлена богами. Но помните: разорвать эту связь невозможно. Она станет частью вас, как дыхание, как кровь. Огонь затрепетал, словно живое существо, язык поднимался все выше, освещая их лица мягким светом. Люка почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось — тепло, которое он давно считал утраченным, вновь начало разливаться по венам. Но вместе с этим теплом пришла и тревога. — Кто вы? — спросил Марк, хотя голос, обычно такой уверенный, теперь дрогнул, как никогда раньше. Старик улыбнулся, и в глазах блеснуло что-то божественное. — Я тот, кто дарует благословения и заключает священные союзы двух сердец, — ответил он. — Ну же, скажите то, что должны сказать, чтобы ваш союз был заключён. Люка посмотрел на Марка. В взгляде читались годы боли, потери, сомнений… и, возможно, той самой надежды, которая все ещё теплилась где-то глубоко внутри. Он сделал шаг вперёд, голос дрожал, но слова прозвучали чётко, как клятва: — Марк Браун, сам Эрот позволил заключить союз двух сердец. Согласен ли ты провести со мной вечность? Марк замер. На лице отразилась целая буря эмоций: удивление, боль, сомнение… а затем что-то изменилось. Впервые за долгое время в глазах появилось тепло — настоящее, живое, которое не мог скрыть даже холод маски Брауна. — Не задавай глупых вопросов, — ответил он, и эти слова прозвучали как признание. И тогда случилось невероятное. Огонь вспыхнул ярче, охватывая их обоих мягким светом. Линии судьбы начали светиться, переплетаясь, соединяя две души в одну. Над их головами появились нимбы, испускающие мягкий золотистый свет. Все вокруг исчезло — метель, холод, тревоги. Остались только они двое, окруженные светом и теплом. Но это длилось лишь мгновение. Свет погас так же внезапно, как и появился. Часовня снова стала обычной, огонь в вазе угас, а старик исчез, оставив после себя лишь лёгкий аромат жасмина, который медленно растворился в воздухе. — Что… что это было? — прошептал Люка, все ещё не в силах поверить в произошедшее. Голос дрожал от смеси страха и восторга. — Это был Эрот, — ответил Марк, и в глазах читалось то же потрясение. Он сделал паузу, разглядывая Люку так, будто видел его впервые. — Мы теперь связаны. Навсегда. Ты знал об этом? — последний вопрос прозвучал почти как обвинение, но в нём слышалась и тонкая нить надежды. — Нет… Но я хотел этого. Хотел тебя, — признался Люка, делая шаг вперёд. Сердце бешено колотилось, но он больше не собирался прятать свои чувства. — И если это наш второй шанс… то я не собираюсь его терять. Ни за что. Марк молчал. Вместо слов рука медленно потянулась к руке Люки. Прикосновение вышло осторожным, почти невесомым, но оно сказало больше, чем любые слова. Они стояли так несколько секунд, которые показались вечностью, пока метель за окном продолжала бушевать, словно пытаясь пробиться в их новый, только что родившийся мир… Внезапно телефон Марка завибрировал, разрывая хрупкий момент умиротворения. Сообщение от Кевина гласило: «В саду нашли тело мистера Найтли. Театрального руководителя. Его зарезали. На лбу — три переплетённых кольца. Рядом белые розы и записка: "Руководитель ада"».

******

Марк стоял, не в силах оторвать взгляд от трёх переплетённых колец, вырезанных на лбу мертвеца. Символ казался почти живым, словно пульсировал энергией древних тайн. Рядом Кевин сосредоточенно листал старую книгу по символам, найденную в пыльных недрах библиотеки. Пальцы Вудро замерли на одной из страниц. — Это символ проклятого полка, — произнёс он наконец, поднимая глаза на Марка. Голос звучал глухо, будто каждое слово давалось с трудом. — Эти войска формировались из тех, кто когда-то охранял Книгу Проклятых. Они связаны с древними тайнами Арвелии... возможно, даже с самими богами. Браун нахмурился, пальцы машинально потянулись к карману за сигаретой. Он опустился на ближайшую скамейку, чувствуя, как напряжение последних дней давит на плечи. Но вместо зажигалки и пачки в кармане пальцы нащупали что-то неожиданное — сложенный лист бумаги. Развернув листок, он замер. Письмо написано аккуратным, почти торжественным почерком, словно каждая буква была выведена с особым смыслом: «Блаженный сын, наследник рода Лестер. Марк Лестер, ты не знаешь моего имени, но я знаю твоё. И знаю также, что ты являешься законным наследником трона Арвелии по прямой линии от самого Зевса через род Лестеров. Твоя кровь — это ключ к Книге Проклятых. Арвелию ждёт новое время, время законного правителя. То, что твой отец и мать не являются тебе родными в обычном понимании этого слова — не более чем иллюзия. В древних мифах есть легенда о том, как Аполлон, желая защитить своего избранного потомка, поместил его в семью верных слуг для воспитания. Так произошло и с тобой. Кевин, которого ты считал братом — лишь приёмный Блаженный сын тех, кто вырастил тебя. Но даже эта связь была предопределена высшими силами, чтобы подготовить тебя к управлению империей. Подобно тому, как Зевс поручил Гермесу стать проводником между мирами, так и Кевин стал твоим проводником в мир людей. Ты должен править, потому что только в твоих венах течёт настоящая божественная кровь потомков богов. Подобно тому, как Персей был избран Зевсом для великих свершений, так и ты избран для возрождения истинной империи. Только твоя рука может открыть все тайны Книги Проклятых и восстановить баланс между богами и людьми. Помни историю о Фениксе — он возрождается из пепла сильнее прежнего. Так случится и с Арвелией под твоим правлением…»

******

В кабинете пахло алкоголем. Массивный деревянный стол, за которым сидел Кевин, он занимался заполнением дела об убийстве. Темные деревянные панели на стенах, книжные шкафы под самый потолок, забитые книгами. На столе лежали книги и документы. Тяжелые бархатные шторы закрывали окно. Комнату освещала настольная лампа своим холодным светом. Кожаный диван, на котором лежал Марк, рядом с ним на полу стояла открытая бутылка крепкого коньяка, половину он уже выпил. Браун смотрел в потолок и уже явно был пьян. — Кевин… мне грустно… — произнес он, заплетающимся языком. — Ты пьян, — Вудро отложил перо и повернулся к брату. — А тебе? — Марк прищурился, пытаясь сфокусироваться. Кевин помолчал, потом поднялся и сел рядом. — Не знаю… — ответил он неуверенно. Марк вдруг уставился на него лихорадочным взглядом: — Не замечал, что тебе так идут черные волосы… — Я с ними двадцать лет живу, а ты только сейчас заметил? — Кевин закатил глаза, но взял бутылку и сделал глоток. — Почему грустно? — Боги… — выдохнул Марк. — Что они? — Кевин попытался говорить легкомысленно. — Я взят в Эдем, я ввергнут в ад! Каким невероятным шквалом объят, боги, я на коленях перед вами! — Марк забрал у Кевина бутылку и полностью ее опустошил, он посмотрел на него, взгляд сумасшедший. — Ты боишься меня. У Кевина дрожали руки, а в глазах промелькнул страх, что Марк не смог сдержать истеричного смеха. Холодная улыбка больше напоминала оскал загнанного зверя. — Ах да, как же я мог забыть… — Марк попытался встать, но ноги предательски подкосились, и он едва не рухнул обратно на пол. — Ты ведь видишь во мне… моего отца… — слова выходили отрывистыми, истеричными всплесками. Ватные ноги еле держали, но он все равно выпрямился, шатаясь как маятник. — О, Кевин Вудро… — он театрально прижал руку к груди, но тут же согнулся от нового приступа смеха. — До чего же ты жалок… жалок… жало-о-о-к… — последнее слово он протянул с издевкой, переходящей в истерику. Но внезапно смех оборвался. Кевин вскочил и ударил его. Марк упал, но тут же начал хохотать снова, уже лёжа на полу: — Браво! Просто бра-во! — он вытирал выступившие от смеха слёзы, хотя в них читалось больше безумия, чем веселья. За окном раздались взрывы салюта. Марк рывком поднялся, цепляясь за стену, и пошатываясь двинулся к окну. Резко раздёрнув шторы, он замер, подставляя лицо ледяному лунному свету. Теперь он действительно стал похож на своего отца — те же горящие безумием глаза, то же демоническое выражение лица. — Боишься… о-о-очень боишься… — Марк говорил медленно, с издёвкой растягивая слова. Он опустился в кресло за столом, принимая нарочито величественную позу. — Боишься, что я могу навредить тебе… испортить твою жизнь… ха! — он нервно закурил, выпуская дым короткими, резкими затяжками. — Как мило… как трогательно… Марк то проваливался в истерический смех, то вдруг замирал, пристально глядя на Кевина. Пальцы нервно барабанили по столу, выдавая внутреннее напряжение. Повисла тягостная тишина. Парни сидели спиной друг к другу, погруженные в собственные мысли. Вдруг Марк вскочил, едва не опрокинув бутылку. Лицо исказилось от внезапного приступа гнева и боли. Кевин не успел произнести ни слова, как Марк резко схватил за запястье. Ледяной взгляд Марка пронзил Кевина насквозь, заставив замереть. — Может, ты и жалок… — Марк говорил медленно, — но точно не глупый. — Он резко положил пистолет на стол. — Смотри. На. Меня, — процедил он сквозь зубы, заставляя Кевина встретиться с ним взглядом. Глаза лихорадочно блестели, а голос дрожал от напряжения. — Обещай мне… поклянись… что будешь защищать себя. Даже если опасность исходит от меня, — в его голосе звучала мольба, переходящая в истерику. — Клянись… Кевин застыл, не в силах отвести взгляд. Марк сжал руку еще сильнее, до хруста костей. Лицо Кевина исказилось от боли, но брат не отпускал, пальцы впивались в кожу. — Кевин… обещай… — повторил Марк, в голосе прозвучала смесь безумия и отчаяния. — Ты должен… ты обязан… — Почему?.. — прошептал Кевин дрожащим голосом. — Почему я должен защищаться от тебя? Марк на мгновение замер, потом резко наклонился ближе, лицо исказилось гримасой безумия: — Потому что… Арвелию ждут сложные времена… очень сложные… — он говорил отрывисто. — И я… я могу… могу стать частью этого… Кевин понимал — это уже не пьяный бред. Это предчувствие. Предупреждение. Спина покрылась холодным потом, когда до него дошло, что именно подразумевает Марк. Без единого слова он протянул руку и взял пистолет. Пальцы дрожали, но Вудро твердо посмотрел брату в глаза: — Клянусь… — прошептал он едва слышно. Марк медленно разжал пальцы, отпуская руку Кевина. Они оба понимали: обратной дороги уже нет. — Кевин, нас ждут новые времена… — в глазах Марка промелькнуло что-то совершенно безумное. Зрачки то расширялись, то сужались, словно он видел что-то за пределами реальности. Нож скользнул по ладони Кевина, оставляя глубокую кровавую линию. Марк наблюдал за этим почти с детским восторгом, как будто совершал нечто прекрасное. Потом резко оттолкнул Кевина, и тот рухнул на пол, хватая ртом воздух. — Как красиво… кровь… наша кровь… — Марк говорил отрывисто, самозабвенно разглядывая свои окровавленные руки. — Теперь ты мой навечно… понимаешь? Навечно! Кевин с ужасом смотрел, как Марк приближается к нему на коленях, его лицо исказилось демонической гримасой: — Мне нужен верный союзник… единственный… — он схватил Кевина за волосы, заставляя смотреть в глаза. — Ты поклянешься мне… поклянешься своей кровью… что предашь даже моего отца… если я скажу… Кевин чувствовал себя мышью в лапах кошки. Его душили слёзы, но он не мог отвести взгляд от безумных глаз Марка. — Клянусь… — прошептал он едва слышно, когда их окровавленные ладони соприкоснулись. В тени комнаты Кевин наблюдал, как Марк метался по кабинету. То хохоча истерическим смехом, то внезапно замирая и прислушиваясь к чему-то только ему слышному… — Что ты делаешь?! — выкрикнул Кевин, пытаясь скрыть дрожь в голосе, но получился лишь жалкий писк. Марк резко развернулся. На лице появилась жуткая улыбка, больше похожая на оскал. Каждый шаг Марка подобен удару молота для Кевина. Он пятится назад, пока не уперся спиной в стену. — Пожалуйста… — хрипло прошептал Кевин.