Чернила и пепел

      Девушка вновь сидела в полутёмках за рабочим столом возлюбленного, снова и снова перечитывая его письма с передовой. Прошло уже около полгода с начала войны, а новости ото всюду были удручающими: отступления; смерти; оккупация территорий. Она порывалась отправиться на фронт, вслед за ним, но всё тщетно — не берут. Роман заранее продумал, чтобы она не смогла оказаться на передовой. Не погибла.       На её плечи ложится тёплая гимнастёрка. Дёрнувшись, она сразу же оборачивается, с маниакальной надеждой, что это её возлюбленный. Но это оказывается Алексей. Алексей, который за всё время не обмолвился с ней и парой фраз, да даже слова ни одного не сказал! Не про фронт, не про состояние отца. Он ничего не говорил, только наблюдал. Девушка не раз ловила его взгляды на себе, не раз видела его заинтересованность к её персоне. Иной раз проскальзывала мысль, а не влюбился ли малец в неё?       — Зачем? — еле слышно шепчет, но юноша слышит.       Ничего не ответив, парень разворачивается и отходит к соседнем столу — Лёша часто пропадал в кабинете отца, наравне с ним решая вопросы страны. Но девушка вновь цепляется взглядом на неизменный белый плащ, посеревший на краях. Сколько она знакома с своеобразной семьёй Петровых, столько Алексей его и носит. Будто в нём скрыта страшная тайна!       Её бесило всё: белый плащ, молчание и отстранённость юноши, который глядел исподтишка, вечно молчал и приходил только тогда, когда вызывали!       Сын возлюбленного тяжело вздыхает и снова смотрит на неё. Всегда ведь делал вид, что не чувствует её прожигающего взгляда.       — Надоело смотреть на твои подрагивания.       Девушка, смущённая столь прямым и первым его ответом, отворачивается, пока Петров снова обращает внимание на бумаги. Как бы то ни было, что бы она о нём не думала, а заместитель из него толковый. Не будь у них отличий во внешности, девушка подумала бы, что это Роман воплоти, а не сын.       Взгляд так и тянется к парню, в чём девушка себе не отказывает. Она не смыслила в политике ровным счётом ничего, поэтому никогда не участвовала и была, как выражается Роман, моральной поддержкой.       — Как думаешь, скоро война закончится? — спрашивает невпопад, чтобы прервать гнетущую тишину.       За эти месяцы тишина в кабинете стала тяжёлой, казалось, что в ней можно сойти с ума. Особенно, когда рядом сидел ребёнок воплощения, наверняка знающий всю ситуацию на фронте.       Со стороны, где сидел юноша прекратилось любое действо; бумаги перестали шуршать, а ручка, чиркающая до этого с бешеной интесивностью, была отложена с лёгким ударом на стол. Алексей, тяжело вздохнув и выпрямявшись в спине, переводит незаинтересованный взгляд на спутницу отца.       — Я предпочитаю не загадывать.       Её начинает это злить. Он должен знать, он же воплощение какой-то из республик!       — Так не загадывай, скажи просто! — не выдерживает, произнося слова с явным упрёком.       Ей надоели эти прятки чувств. Ей надоело это молчание. Ей надоело… бояться. Хотелось вновь увидеть возлюбленного. В здравии и живым.       Не выдержав его тяжёлый взгляд, она отворачивается. И произносит то, что давно должна была сказать:       — Я пойду на фронт. И плевать, что Роман запретил. Сменю паспорт.       Позади послышался напряжённый вздох.       Наступившую на миг тишину внезапно разорвала сирена — далёкая, приглушённая, но от этого не менее зловещая. Где-то в коридоре торопливо застучали сапоги: адъютант промелькнул за дверью, бросив на ходу:       — Товарищ Петров, главнокомандующий ждёт вас в штабе. Срочно.       Алексей лишь кивнул, даже не подняв головы.       Тишина снова сомкнулась, но теперь она казалась ещё более невыносимой.       Он откинулся в кресле, изучая её. Взгляд тяжёлый, будто взвешивающий каждую её мысль.       — Ты не поедешь на фронт, — наконец произнёс он. Голос ровный, без эмоций. — Не мне напоминать чей это был приказ. Ты сама прекрасно знаешь.       — Но ты знаешь, что там происходит! — она вскочила, сжав кулаки. — Ты знаешь, что с ним! Почему молчишь?!       Алексей замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — знание, глубокое, старое, с болью — но тут же погасло.       — Потому что если ты погибнешь, он…       Не договорил. Вместо этого резко встал — плащ взметнулся за ним, странно шевельнувшись, будто живой.       — Он вернётся, — бросил Алексей через плечо. — А ты — останешься здесь. Живой.       И вышел, оставив её одну в кабинете, где пахло табаком и чернилами. Романовыми чернилами.       Но она уже решила.       Через неделю её не будет в Москве.       Паспорт с новым именем уже лежал в ящике стола.       А за окном, в чёрном небе, гудели бомбардировщики.