Да будет

      Жозефина никогда не чувствовала себя той, что не понимает свою творческую родню. Вовсе нет! И отец, и брат, их извечно возвышенные духовные запросы, их тонкие натуры творцов, – всё это не было ей чуждо. Напротив, она всегда готова была их выслушать, дать совет и понять. Но то, что движело Борисом сегодняшним вечером, она так никогда и не смогла осознать. Возможно, Жозефина просто знала не всё. Тогда, наверное, картина могла бы собраться воедино. Однако сам факт произошедшего будоражил её ещё многие годы после, как что-то странное, необъяснимое и, что самое главное, – забытое самим братом. Они все были пьяны. Откровенно бухи, на самом деле. Это значило, что вечер у Бриков удался на славу. Да и как, как могло быть иначе, если всё шло просто прекрасно! Брат и сестра Пастернаки сидели напротив троих: Лиля, Маяковский справа от неё, а муж слева. Присутствовало ещё по крайней мере четыре человека; Жозефина не запомнила ни одного. Должно быть, это были друзья Осипа по издательскому миру; некоторые из них, возможно, являлись писателями. По сравнению со скудным рационом того времени, угощение было великолепным. Гречневая каша высшего качества, топленое молоко, вкуснейшая соленая сельдь, огурцы, масло, настоящий хлеб в изобилии и, главное, неограниченный запас водки, которую хлестали все, рюмку за рюмкой, теряя счёт выпитому. Маяковский находился в отличнейшем расположении духа. Он разговаривал с Борисом с искренней нежностью в голосе. К слову, годом ранее Пастернак закончил новый сборник стихов «Сестра моя — жизнь». Он ещё не был опубликован, но присутствующие, – как с удивлением отметила Жозефина, – похоже, видели многое из написанного. Маяковский знал некоторые из стихов наизусть. Читал великолепно, с выражением, с запалом, чувствуя каждую строфу. Все слушали практически завороженно. Лишь Борис смущённо улыбался да иногда отводил взгляд. В общем, вечер действительно шел прекрасно. Выбор стихов Маяковского совпал с теми, которые Жозефина считала лучшими в «Сестре моей – жизни», возможно, любимыми темами самого автора. Неподдельное восхищение сияло на лице Маяковского, когда он смотрел на Бориса, несомненное выражение «Мы принадлежим друг другу». Лиля почти не разговаривала во время еды. Её муж и другие гости разделили общее восхищение поэзией, и разговор продолжался на ту же тему до конца вечера. Прошло несколько часов за занимательным, однако совсем не шумным полилогом. Уже смерклось, за окном повисла ночная тишина, прерываемая изредка заблудшими гуляками. Первой из-за стола в свою комнату ушла Лиля – весь вечер, как приметила Жозефина, она находилась в не самом приятном расположении духа, то и дело неприветливо поглядывая на Володю и устало вздыхая. Видимо, ей нездоровилось. Тронув мужа за локоть, она позвала его с собой и они удалились. Через некоторое время появился Осип и попросил Маяковского зайти в спальню Лили. Он сказал, что ей очень плохо, да и грустно; она плакала и хотела, чтобы Володя был рядом. Мужчины исчезли в темноте коридора. Через время остальные гости тоже начали расходиться, покидая дом. Пастернаки остались одни в душной столовой. Не сговариваясь, как-то вместе вышли на балкон. Огромное звездное небо, никаких звуков, последний час тьмы. В душе сворачивалось в комок ощущение этой захватывающей, прекрасной ночи. Внезапно Борис, о чем-то задумавшись, развернул сестру к себе и... поцеловал. Первое осознание Жозефины: его язык в её рту. Это так...странно. Второе осознание: она должна была бы ответить, но ничто не откликнулось там, внутри. «Оставаться холодной в ответ на его страстный порыв - какое святотатство!» — пронеслось в голове, заело там, отвратительно зудя. Шагнула назад, осторожно высвобождаясь из его объятий. Борис же отступил, не стал проявлять своего нетерпения вновь. Взгляд – пьяный, затуманенный, а не тот светлый, мечтательный, что обычно – скользнул по ней. — Я...Борь, понимаешь, я ничего...ничего в этот момент не чувствовала, кроме сострадания, жалости ко всем, ко всему миру, обязательный...обязательный вельтшмерц романтика. Понимаешь? Он понимал, конечно же, понимал, но на самом деле не заботился о том, что чувствует сестра. Его разум, всегда и без того живой, был возбужден. Говорил, без памяти говорил, что его любовь больше братской, и что нет в том никакой проблемы. Торопливо, без привычной распевчетости в речи, ушел в рассказы о древних египтянах, в династиях которых не было необычным, а иногда являлось даже общепринятым, для правителей жениться на своих сестрах, о Древней Греции – всё в голове Жозефины путалось, терялось, не находя ни отклика, ни осознания сказанного. Глупость, ну, глупость же, право! Абсурд! К её огромному счастью, через мгновения, показавшиеся ей вечность, они услышали шаги. Облегчённо вздохнув, Жозефина выпорхнула с балкона и наткнулась на Осипа. Он пришел сказать, что Лиле стало лучше. Борис тоже подошёл к ним. Шаги его были тихими, негромким. Пастернаки, встав бок о бок, начали прощаться с Бриком, благодаря за его гостеприимство. Жозефина то и дело улыбалась, но меньше, гораздо меньше, чем до этого, за столом. Тут же появился Маяковский в том же приветливом настроении. Его взгляд скользнул по Борису, потом по сестре, и что-то мелькнуло на лице поэта. Не уловила Жозефина, куда ушел брат: то ли прощаться с Лилей, то ли остался разговаривать с Осипом, однако Володя и она вышли на лестницу вдвоем. Ранний рассвет освещал серый камень. Они медленно спускались, ожидая Бориса. Маяковский самым дружелюбным голосом стал расспрашивать: —Жона, расскажи всё-таки, что в жизни, интересах, занятиях? А то весь вечер мы провели за стихами, а о тебе совсем я не спросил, — он приобнял её, поглаживая и целуя, как старший брат. Жозефина выдохнула, прикрыв глаза. Надо было собраться с силами. Её голос прозвучал твердо, когда она ответила... Когда они вышли на улицу, было уже светло. Рассвет, однако, ещё не настал: небо стало светло-серым, пока не обнаруживая ещё розовой дымки. Какое-то время они стояли молча. Говорить было нечего. Борис вышел через некоторое время, бесшумно подойдя к ним. Компания шла в одном направлении. Поэты между собой обсуждали то одно, то другое, всё никак не желая отрываться друг от друга, даже когда дошли до места, где Маяковскому необходимо было свернуть налево. Стояли, перескакивая с одной темы на другую до тех пор, пока оранжевые лучи солнца не осветили дома и деревья, а Жозефина не дёрнула брата за рукав, с надеждой наконец-то разойтись. Только после этого Володя свернул, а Пастернаки пошли домой. Подождите, не спрашивайте! Никогда, никогда больше Борис не возвращался к эпизоду на балконе, Жозефина также вела себя как будто ничего не произошло. Никогда больше он не проявлял к ней ничего, кроме братской привязанности. А что же это было тогда, никто так и не понял. Рассвет потушил то колыхающееся пламя в груди. Возможно, навсегда. Рассвет расколыхнет свечу, Зажжет и пустит в цель стрижа. Напоминанием влечу: Да будет так же жизнь свежа! Заря, как выстрел в темноту. Бабах! — и тухнет на лету Пожар ружейного пыжа. Да будет так же жизнь свежа. Еще снаружи — ветерок, Что ночью жался к нам, дрожа. Зарей шел дождь, и он продрог. Да будет так же жизнь свежа. Он поразительно смешон! Зачем совался в сторожа? Он видел — вход не разрешен. Да будет так же жизнь свежа. Повелевай, пока на взмах Платка — пока ты госпожа, Пока — покамест мы впотьмах, Покамест не угас пожар.