Hijo de la Luna

      — Господин Первый Маршал, сыграйте нам!       Заявление изрядно выпившего графа Ариго вызвало в Ричарде ворох чувств, главенствующим из которых оказалось глумление. Он спрятал снисходительную улыбку за бокалом: чтобы Рокэ Алва сыграл? Не в одиночестве у камина с бутылкой выдержанного кэналлийского или для редкого слушателя в лице самого Дика, а здесь — на приёме баронессы?       Рокэ, размышлявший в том же ключе, язвительно улыбнулся графу — не ослышался ли он? — и с особой грацией отставил бокал в сторону:       — Ваши музыканты не выдержали тяжеб службы у капризного эра и сбежали? Иной причины вашей просьбы я не вижу.       Дикон с мальчишеским азартом наблюдал, как лицо Ги не могло определиться: багроветь ли ему, белеть или зеленеть от злости. В разговор вмешался голос хозяйки вечера, разлетевшийся по зале перезвоном колокольчиков:       — Герцог Алва, вы известны своим музыкальным даром, — баронесса Капуль-Гизайль прошлась по зале, остановившись у Ворона. — Вы окажете нам великую честь, сыграв.       — Если таково желание баронессы, — проворковал Рокэ, бережно целуя хрупкую ладонь. Марианна, кокетливо улыбаясь, махнула рукой: в зал внесли инструмент из чёрного гаифского дерева и стул.       Дикон поспешил отвернуться — видеть их взгляды, казалось, физически больно. Попроси бы Ричард нагло, но со всей искренностью, на которую способен, своего сеньора сыграть излюбленный кэналлийский мотив, как в ответ удостоился бы снисходительной и в меру скабрезной пикировкой, заставившей бы его ещё неделю ходить пыхтящим мулом. А Марианна…       А Марианна была другой. И, видимо, более достойной, как бы иронично это не звучало.       Будто уловив смену настроения своего оруженосца, Рокэ прошёл мимо него, невесомо касаясь его спины. Дик вздрогнул, проклинавший свою юношескую порывистость. Алва расстегнул и передал слугам колет, оставшись в одной рубахе. Дикон вновь спрятал готовое запылать лицо за бокалом: за месяцы в столичном серпентарии Ричард выявил, что это вернейший способ оставаться нечитаемым.       Меж тем Рокэ уже сидел у стекающейся публики, знакомясь с чёрной красавицей-гитарой. Настраивая раскатисто звенящие струны, он любовно вёл рукою по изгибу инструмента, с удовольствием вдыхая древесный аромат. Приготовления закончились, и Рокэ заиграл.       С первых же аккордов, рождавшихся под тонкими, увешанными кольцами пальцами, все шепоты в зале вмиг прервались. Ричард замер, завороженный, вслушиваясь в редкие для дворцовой музыки гнетущие гармонии в сочетании с полётным вальсовым метром, движущим музыку всё дальше и дальше… Мелодия баюкала, словно колыбельная, и захватывала дух, как истинное творение кэналлийцев. Один из музыкантов взял в руки тамбурин, украшая перебор гитары призрачным звоном. И тогда Рокэ запел:       — Задержи дыханье,       Как гласит преданье:       Юная цыганка       Луну молила до первых лучей.       И в слезах просила       У небес светила       Суженого себе.       Его голос, тягучий, обволакивающий, отскакивал от стен залы. Его интонации: то будто через призму отстранненого рассказчика, — надменные и ироничные, — то пылкие и чувственные, словно он проживал каждый миг, — перекликались с синкопами аккомпанемента. Его гитара пела и плакала, с каждой новой волной, с каждым новым вздохом накаляя воздух — предвещая неминуемую трагедию.       — «Будет муж, смуглянка, тебе тогда»       Молвила с небес ночных луна.       «Но взамен мне надо       От тебя награду —       Первенца твоего.       Жертву тот приносит,       И супруга просит,       Кто не любит его».       Ричард любовался, не в силах отвести глаз от своего сеньора. Смоляные волосы свободно струились по плечам, оттеняя бледное лицо. Сияющий взгляд синих глаз смотрел куда-то сквозь зрителей и пальцы, будто исследовал внутрь самой материи, отчего его облик казался ещё более инфернальным. Будто он и в самом деле был искусительнецей-Луной, верной спутницей Леворукого, утягивающей души в бездну. От подобной мысли Дик ощутил холод по коже.       — Хочешь матерью быть, луна,       Но не можешь понять,       Что нельзя ею стать,       Твоя власть так темна,       Так скажи мне, луна,       Для чего же дитя?       Мой ребенок лунный!       С первого взгляда и не скажешь, чего в голосе Рокэ, распевающем витиеватый, полный мелизмов припев больше: яда или утягивающей ко дну горечи? Что затаилось в цвета неземного кобальта глазах, сошедших с лика Смерти, — может и вовсе снисходительность Луны, заманившей столько судеб в собственные сети?       — У семьи цыганской родился сын       Белый словно в поле дым.       С серыми глазами,       А не цвета ночи —       Он беду напророчит.       Разве так бывает?       Белоснежна кожа —       На отца не похож он!       Дикон, словно околдованный, не смел оторвать глаз от танцующих отблесков свечей на лице своего эра, не смел представить, когда бы ему ещё в жизни удалось увидеть его, среди завороженного молчания зрителей, в игре теней и света, настолько же близкого, насколько далёкого от него. Почему-то Дик был уверен, сеньор мыслями находился сейчас не здесь, среди гостей Капуль-Гизайль, а в родной Кэналлоа, о которой напоминал мерный перестук кастаньет и перезвон тамбурина, где степенные мулы ступали по узким базарным улочкам, а стены домов были увиты лозами дикого винограда; где солнце нещадно пекло головы жителей, а ветер приносил солёный и свежий аромат моря.       Что-то недосягаемое внутри сжалось, и Ричард сжал челюсти, механически выпрямляясь. Дикон не знал Кэналлоа, вплетенного в сущность Алвы, — он видел Кэналлоа лишь на старинных гравюрах, но даже этих представлений хватало, чтобы поверить в сходство этого места с Рассветными садами, — ровно так же, как и не знал своего эра и тонкую грань, где разрушается маска и начинается истинный Рокэ Алва.       «Не забывайтесь, юноша», — издевался шёпот изнутри, приняв голос его сеньора. «Он играет для прелестной баронессы Капуль-Гизайль, а совсем скоро вновь окажется на рандеву в покоях вашей дражайшей Катари Ариго. А вам…», — голосок неприятно усмехнулся. «А вам велено во всём этом разнообразии сопровождать сеньора по правую руку и в отдалении, дабы не путаться под ногами. Так и не сказать, что вы с ним одних титулов.»       Тогда зачем? К чему все эти долгие взгляды, эти частые, мимолётные и до одури трепетные прикосновения, эта томящая неопределённость, сквозящая в каждом движении, в каждом жесте? Или они и вовсе ничего не значат? А всё, что пленило разум и душу Дикона, его взор и мысли, — лишь эйфория, сказка, выдуманная лишённым любви мальчишкой?       Неужто её величество… Нет, Катари… Права? Ричард мотнул головой, возвращая слух к голосу, который Дик бы узнал из тысячи.       — В ярости цыган был жесток.       В руки взял он свой кривой клинок.       «Чьё дитя носила?       Ты мне изменила!»       Острый нож под ребро.       На гору взбежал он,       И дитя оставил,       Там оставил он его.       С каждым новым возвращением сквозь отдаленные гармонии к вальсообразному мотиву, фразы Рокэ становились всё острее, хлеще. Трепетная нежность уступила нарастающему напряжению, голос предавался пламенному порыву, окружённый переливами флейт и ритмичным цокотом кастаньет. Казалось, баллада известна каждому урождённому кэнналийцу — настолько свободно она звучала из уст Рокэ, насколько сам Алва не походил на южанина: ни синими, сошедшими с лика смерти глазами, ни холодной бледностью кожи… Лунной бледностью? Дик замер, озарённый догадкой:       «Не вы ли сами, монсеньор, сын Луны? Не тут ли, через игру и представление, вы делитесь своей собственной болью?»       Стоило Ричарду вновь обернуться к сеньору, как тот уже пропевал последние строки баллады, не думая оторвать от него глаз:       — И когда ночами луна кругла,       Значит всем довольно её дитя.       Лишь оно заплачет,       Серп восходит лунный,       Колыбелью уютной.       Лишь оно заплачет,       Серп восходит лунный,       Колыбелью уютной.       Последний аккорд струнных отзвенел в окружающей тишине. Зрители, очнувшиеся спустя время, после аплодисментов во всех красках делились восторгом — даже противники герцога сдержанно улыбались, не в силах вынести мысль, что Рокэ Алва хорош почти во всём.       С обворожительной улыбкой и нечитаемым взглядом он принимал похвалу и благодарности Марианны и очаровательных дам, незаметно смахивающих застывшие слëзы, острил терявшим дар речи дворянам, бережно лелея в руках гитару.       От взгляда Рокэ, прикованного к баронессе Капуль-Гизайль, в груди что-то предательски надломилось.       Дикон вышел — или правильнее сказать, сбежал — в сад, с тяжелым сердцем и чистой совестью оставляя эра среди мнимых почитателей.       Он прислонился к перилам, тяжело дыша, — приступ рисковал усилиться. Дикон почти рывком расстегнул верхние пуговицы колета и ослабил удавку платка, медленно ощущая свободу в груди. Он размеренно задышал, вслушиваясь в аромат земли после дождя и нежный флëр роз.       Здесь, среди разнообразия кустовых белых и алых роз, проросшего плюща вокруг беседки и лабиринта изгородей, доносится тихий смех гостей из окна. Дикон наклонился, подбирая лежавший на земле цветок. Большой бутон белой розы не успел раскрыться до конца — сломан и брошен. Дик горестно усмехнулся. Какая нелепая аналогия…       Он прижал цветок к груди, любуясь бликами фонарей на чистейших лепестках.       — Так вот где Вас стоило искать, юноша, — насмешливый голос сеньора раздался внезапно, и Дикон — к своему стыду — не заметил его появления. — Цветы Марианны вас не столь привлекают?       Ричард поднял хмурый взгляд на своего эра. Тот стоял, оперевшись на косяк, так и не одевшись обратно в колет. Волосы рассыпались по плечам чёрной свободной рубахи, украшенной длинными манжетами, выразительный профиль оттенял серебрянный блеск луны. Рокэ, наклонив голову, сосредоточенно наблюдал за Диком.       Его называли наместником Леворукого, потомком предателя, цепным псом узурпатора, любовником королевы и короля, главным врагом всех Людей Чести… Дикон про себя усмехнулся. Кто эти Люди Чести? Сегодня они восхищаются его игрой, а завтра отправят на очередную гибель. И чем лучше них сам Ричард, готовый из сильного чувства, подобно цыгану, занести над Рокэ нож?       Стебель сильнее сжался в ладони юноши.       — Монсеньор, у Вас есть ко мне какое-то поручение? — получилось резче, чем Дикон планировал. Синие глаза с пляшущими в глубине искрами, казалось, понимали всё. Так кто же вы, монсеньор? Цыганка, Луна, её дитя? Или истина гораздо ближе — и вы воплощение Леворукого?       Рокэ вздохнул, подходя ближе.       — Почему вы ушли? — после сегодняшнего откровения лицо сеньора более не казалось нерешённой головоломкой. Образ Рокэ Алва, подобный мрачному астэру, медленно претерпевал метаморфозы, обрастая плотью и кровью. Растерянный этим осознанием, Ричард пробормотал:       — Захотелось подышать свежим воздухом, монсеньор.       А сам-то! Сам лжец! И просит искренности от человека, с которым не может быть до конца открытым и честным до могильной плиты! Дикон готов был провалиться в Лабиринт.       — Вам не понравилось выступление? — Алва, казалось, растолковал его замешательство по-своему.       — Нет! — воскликнул Ричард и поспешил исправиться. — То есть, да! То есть… — он вздохнул, ненавидя самого себя за несдержанность. — Это было по-настоящему прекрасно, эр Рокэ. Я не в силах описать словами все чувства, что возникли, родились… — Дик осёкся на полуслове и всё же продолжил. — Благодаря Вам. Я не Дидерих, мне не постичь силу его слов, да и если бы я мог… Ничем новым я вас не порадую: все умелые хвалебные оды уже были высказаны Вам до меня.       Дикон осознавал, что наговорил лишнего больше, чем положено. Не в силах держать цепкий взгляд сеньора, Дикон поспешил спрятать глаза.       В два шага Рокэ поравнялся с ним, властным движением ухватил юношу за подбородок, заставляя его посмотреть на себя. На губах скользнула горькая улыбка. Какой же всë-таки мальчишка. Пылкий, дерзкий, стыдящийся, открытый как на ладони обладатель серых, подобно скалам, глаз… Рокэ и не заметил, как собственная рука поднялась выше, оглаживая нежную щеку юноши. Дикон наклонил голову, прижимаясь сильнее к его руке, будто моля об этой ласке. Рокэ зарылся пальцами в русые волосы, слегка оттягивая их.       — И всё же я искал Вас, Вашего взгляда и слов, — не своим голосом прошептал Алва. — Так имейте мужество не сравнивать себя с другими.       На этих словах Ричард не выдержал и, поймав ликующую улыбку Рокэ, увлёк его в свои объятия. Дикон целовал, пламенно и ненасытно, прижимая Алву ближе за затылок, с упоением дорвавшись до чёрного шёлка волос. Рокэ усмехнулся где-то между чередой настойчивых поцелуев, позволяя рукам Дика блуждать под его рубахой. Стоило губам Ричарда припасть к шее, обдав горячим дыханием, как Рокэ резко вздрогнул, отстраняясь.       Алва ухватился за перила, тяжело дыша. Ключицы, выглядывающие из-под расшнурованной рубахи, манили обманчивой хрупкостью, но больше всего взгляд Дика приковывали раскрасневшиеся от поцелуев губы его эра.       — Нам приготовлена комната наверху, — сохраняя остатки выдержки, прошептал Рокэ. В глазах Ричарда вспыхнул азартный блеск.       — Слушаюсь монсеньора.