Nicht schön.

***

      Приглушённые звуки из главного зала были еле слышны, но на них, всё равно, никто не обращал внимания. Берхард с неким необяснимым рвением сжимал ткань выглаженого пиджака, поддаваясь на поцелуи любовника. Тому нравилось с каким напором губы партнёра целовали его, углубляя поцелуй, делая его совсем интимным, долгим, сладким, тягучим, словно мёд.       И Шпрее это верно и заводило по большей мере. Когда в каком-то тёмном коридоре французской резиденции, что скрывал их от всех глаз, его жёстко прижимали к стене, усыпая шею и открытые ключицы поцелуями и засосами. Прямиком во время новогоднего приёма. Запрокидывая голову так резко, что немец даже слегка ударяется ею с глухим стуком, который решил проигнорировать, тот протяжно стонет, когда рука опонента с ощутимой силой сжимает его ягодицу. —Mischa...       Русский угукает, отвлекаясь от выцеловывания немца. Тот переводит взгляд с обнажённой груди на лицо Шпрее, ловя томный взор таких же голубых, словно самое небо глаз. Только сейчас в этих глазах Михаил мог видеть шторм и некую бурю чувств, что испытывал немец в этот момент.       —Поспеши, у нас не так много времени...— Тянет немецкая столица, сжимая одной рукой уже белые пряди Московского. Не сильно, но ощутимо, тот оттягивает их, заставляя партнёра запрокинуть голову назад. Михаил чувствует, как по его шее проходится шершавый язык и, как его мимолётно и очень смазано целуют. Тот чувствует, как мурашки проходятся по всему телу, ощущая горячее дыхание прямо возле своего уха. —Будет очень некрасиво не явится на новогоднюю речь Парижа.       Русский лишь усмехается, прижимая всем телом немца к стене. Шпрее на такую близость охает, чувствуя, как чужой стоящий член упирается ему к бедро. Михаил знает, что никакая речь его Берлин сейчас не волнует, но ничего не говорит против, тоже желая побыстрее приступить к большему. —Как скажешь, Schatz.       Берхард пошло облизывается, утягивая партнёра в поцелуй, который русский сразу же углубляет. Руки Московского по инерции тянутся к рубашке любовника, растёгивая её уже полностью, показывая взору подтянутую грудь и торс немца. Михаил удовлетворённо хмыкает в поцелуй, сжимая в своих руках чужую талию. Немец лишь удовлетворённо, словно в бреду, мычит, с огромным вождением наблюдая, как руки любовника прохаживаются по его телу.       В пустом коридоре слышится достаточно громкий стон, даже неожиданности, скорее, когда Московский разворачивает партнёра лицом к стене, вжимая его в неё. Берхард слишком отчётливо чувствует чужие руки у себя на заднице, и мысли об этом заставляют колени подкашиваться, а в глазах всё плыть. Тот блаженно прикрывает глаза, упираясь щекой в стену, он очень любит, когда Москва так делает, почти лишая Берхарда рассудка.       —Очень... грубо.— Меж вздохами смеётся германец, опираясь руками о стену. Тот чувствует и слышит, как русский растёгивает его ремень, приспуская брюки вместе с нижним бельём. Михаил на это лишь хмыкает, касаясь ледяными ладонями чужих бёдер. Берлин на это слегка поёжился, закатывая глаза от вождения.       —А тебе не нравится?— Спрашивает тот, обжигая горячим дыханием шею партнёра. Берхард лишь протяжно простонал себе в кулак, чувствуя, как по телу проходится табун мурашек от действий москвича. Это служило вполне понятным ответом, как для Московского, так и для самого немца, который и не особо задумывался над словами своего любовника, пропустив их мимо ушей.       Слишком жарко, и Шпрее это чувствовал слишком отчётливо. Тот ощущал, как неприятно прилипает рубашка к мокрой от пота спине. Дискомфортно, но это лишь заводит немца, который с неким предвкушением облизывается, отчётливо чувствуя оголённым бедром возбуждённый стояк Московского. Сам же москвич времени зря не терял, доставая из кармана брюк тюбик лубриката, и откуда он у него только.       "Готовился" — Берхард на эту мысль усмехается, резко выдыхая, когда чувствует холодные пальцы прямо у входа. Тот протяжно мычит, несколько криво улыбаясь от мнимой боли, которую приносили сразу две фаланги внутри. Сложно сказать, что он был готов сразу к двум пальцам, но его нутро приняло их достаточно просто, пока немец до скрежета сжимал зубы от смеси боли и удовольствия. Он не был против, даже наоборот, такое обращение с его телом возбуждало Берхарда ещё больше.       —Стоит быть потише, meine Liebe.— Тянет совсем тихо Михаил, опаляя горячим дыханием шею партнёра. Шпрее же с блаженством прикрыл глаза, сглатывая вязкую слюну, что накопилась во рту. Немец с неподельным удовольствием выгибается, чувствуя, как пальцы вошли до упора, слегка задев собой простату. Протяжный стон звучит в пустом коридоре, Михаил лишь удовлетворённо хмыкает добавляя третий палец к имеющимся. Возбуждение и адреналин от того, что их может кто-то увидеть, отдавались приятной дрожью во всём теле и слегка резкими движениями.       Московский сглотнул вязкую слюну, слегка пошло облизываясь, чувствуя, как его всё больше с каждой мнимой секундой накрывает вождение, которое отдавалось жаром во всём теле. Пока любовник под ним стонал, выгибаясь дугой, когда пальцы задевали простату, а собственный член изнывал, желая, чтобы к нему прикоснулись. Русский лишь до боли сжал зубы, вынимая фаланги из чужого нутра. Берхард слегка рвано выдохнул на это, с блаженством прикрывая глаза. Но ждать немцу не особо долго.       Михаил усмехается своим мыслям и растёгивает свой ремень, освобождая своё естество от давящей ткани брюк. Русский громко выдыхает, когда розгаряченной плоти касается холодная рука, размазывая такой же холодный лубрикат по всей длине органа. Расправившись с этим, тот поудобнее берётся за упругие бёдра, медленно вторгаясь в поддатливое нутро.       Берхард на это удовлетворённо стонет, прикрывая рот рукой. Перед глазами стоит пелена, что даже с ярким светом луны тот уже еле различает очертания своих рук. Тот заметно раслабляется, чувствуя, как чужой член вошёл до упора, приятно задевая собой простату. Тот готов признать, что от этих ощущений теряет крышу. Особенно, когда партнёр делает первый толчок, достаточно грубый, загнав член на полную длину. Это действие выбивает дух с немца, заставляя блаженно простонать, выругавшись себе под нос.       Берхард с упоением чувствует, как к распаленной коже прикасаются чужие губы, целуя шею, спину, плечи, загривок...       —Постарайся не стонать сильно, хорошо, дорогой?— Голосом, который любого сведёт со здравого ума, щебечет на ухо своему возлюбленному Московский. Тот чувствует, как сильно сжимают его член стенки чужого нутра и от этих ощущений возбуждение ещё сильнее бьёт в голову. Но тот не спешит срываться, ведь в таком положении он может легко навредить партнёру, если не будет держать себя в руках, конечно. А Москве этого бы не хотелось, если уж честно.       Немец лишь угукает, прикрывая свои голубые, самые красивые глаза. Лично Михаил считал их таковыми и ему было очень жаль, что сейчас тот не имеет возможности заглянуть в них. Посмотреть, что именно в них твориться и какие эмоции сейчас мелькают. Русский удовлетворённо хмыкает, ведь все его мысли до единой забиты этим немцем, другого, к слову, и не надо, ведь так?       "Да." — Соглашается тот сам с собой, делая третий пробный толчок, но уже медленнее, аккуратнее. Германец же под ним выгнулся, удовлетворённо замычав, это, похоже, значило не останавливаться. Московский и не собирался, удобнее ухватившись за чужие бёдра, тот продолжил толчки, так же медленно входя на полную длину.       Берхард готов согласиться, что иногда просто терял голову, когда чужой член всё чаще попадал по простате. Чтобы не стонать во весь голос пришлось закрыть себе рот рукой и то, от мычания их это не спасало. Было слишком жарко, мокро и до ужаса хорошо, что глаза закатывались с каждым новым толчком. Михаил, кажется, чувствовал то же самое, до побеления костяшек сжимая чужие бёдра в стальной хватке. Что-ж, специфичные престрастия Берлина, по типу "пожёстче", иногда, всё таки, Московский и выполнял, оставляя на теле партнёра множество своих следов.       Но иногда и он забывался слегка, иногда больно кусая любовника, от чего Шпрее готов был стонать во весь голос. Смазаными поцелуями тот проходится по шее и спине немецкой столицы, заставляя того мелко подрагивать, когда солоноватой кожи касается горячий язык, желая попробовать немца на вкус. Михаил усмехается очередному приглушённому мычанию и сам еле слышно стонет в ответ.       Темп, который стал на порядок быстрее сносил башню, учитывая, что обое уже были на пределе. Берхард всем нутром, даже слишком отчётливо, чувствует, как в нём двигается чужой член, каждый раз попадая точно по простате. Честно, тот был готов уже выть, лишь бы кончить и Московский его желание выполняет, доводя до пика, даже не используя рук.       Достаточно унизительно, но немецкую столицу это вообще не волновало. Под конец стоны тот уже сдерживать просто не мог, потому рот ему закрывала уже чужая рука, чему он вообще не возражал, полностью отдаваясь рукам любовника. Сам же Михаил лишь блаженно простонал, когда стенки чужого нутра ещё сильнее сжали его естество. Толкнувшись ещё несколько раз, тот глушит протяжный стон удовольствия, утыкаясь в растрепавшиеся волосы любовника.       Именно сейчас Берхард был готов упасть с концами, настолько подкашивались его ноги от дурманящего удовольствия. Но Московский держал надёжно, крепко прижимая обессиленное тело к себе. Тот с упоением подставляется под лёгкие, совсем не навязчивые поглаживания по голове, что дарит ему немец.       —Может ещё разок?— Хриплый голос прямо над ухом будоражит сознание. Вряд-ли Берхард сейчас в состоянии здраво мыслить и обдумать чужое предложение. Но, как бы там ни было, тот отрицательно кивает, потирая уставшие глаза, очень хотелось спать, да оно и понятно.       —Ха, как скажешь, золотце.— Тянет совсем безобидно москвич, целуя партнёра в щеку. На что немец кривит лицом, достаточно вяло вырываясь из чужих объятий. Тот чувствует, как по его бёдрам течёт тёплая сперма, заставив того вздрогнуть и явно смутиться.       —Блять...— Совсем страдальчески тянет немец, но тихо, чтобы это было слышно лишь им. Московский лишь смеётся на это, освобождая любовника, ну и, наконец, вытаскивая свой член с чужого нутра. Слегка небрежным видом Берхарда тот явно доволен, хоть им это и не на руку вовсе. И Шпрее это отлично понимает, стараясь привести себя в людской вид и не раскрыть их маленькую тайну.       Не нужно смотреть на часы, чтобы понимать — они явно опоздали. И Париж, возможно, как это обычно бывает, такой маленькой оплошности им не простит.

***

      Было, верно, очевидно, что на новогоднюю речь они слегка не успели, на 20 минут всего. А ору Парижа было, словно они по-тихому сленяли домой и вообще не пришли. Михаил, конечно, предлагал и такое, мол пошли бы домой, зачем им вообще этот Париж сдался. Берхард теперь жалел, что не согласился сбежать, так ещё и Московского с собой потащил лично получать в щи от француза.       —...и на конец, Берхард, это хамство по отношению ко мне, даже Уи-уи себе такого не позволяет!— Завершает свою тераду Пьер. На милое прозвище англичанина Москва прыснул, сразу после получив удар локтем в бок от Берлина. Большую часть диалога москвич прослушал, отвечая лишь на поставленые именно ему вопросы и претензии. Его не так сильно интересовало мнение де Сенье и его негодование.       —И ещё, какого чёрта Вы пришли вдвоём? Вы были вместе, что ли?— Усмехается французская столица, прикрывая рукой едкую усмешку. А ведь действительно, смех и только, что бы Москва, и с немцами водился. Правда ведь? Француз хорошо знал, что меж этими двома ничего быть просто не может, но иногда, всё же, такие достаточно странные, на первый взгляд, мысли его посещали. С них он часто посмеивался, ведь это абсурд и только, но, если они и правда что-то скрывают? Тогда Пьер хотел бы узнать об этом первым.       —Встретились в коридоре случайно, когда уже возвращались.— Тянет без доли сомнения Московский, за долгое время их с Берхардом отношений врать тот научился отменно. Ни одной эмоции, указывающей на возможную ложь, не проскользнёт на его лице, и все охотно велись, даже Шпрее иногда, потом же часто обижаясь на любовника за это. Де Сенье же, как показалось немцу, тоже поверил, но тот был точно не готов услышать уже другой вопрос от него.       —Ага... так, вы встречаетесь?— Слегка игриво наклоняет голову на бок француз, на лице которого усмешка стала ещё шире. Чёртов гад! Берхард аж воздухом подавился, закашлявшись от такого вопроса. Московский слегка встревоженно глянул на любовника, по нему было видно, что тот очень хотел придержать немца, но стоит продолжать свою ложь, раз уж начали. Только теперь будет говорить Берлин.       —Пьер, ты с ума сошёл?! Ты хоть понимаешь, что за вопрос задал?!— Слегка повысив тон, спрашивает Шпрее, тот выглядел немного обижено от слов французской столицы и всем своим видом показывал своё негодование по поводу таких вот предположений. Де Сенье же слегка смутился, отводят взгляд, может, ему вообще не стояло затрагивать эту тему. —Нет, мы не встречаемся, тебя задовольнит такой ответ? Никогда не встречались и не будем, ясно?       Пьер кивнул, а Московский хоть и сдерживал себя, но внутри заливался диким смехом от такой наиграной, но, видимо, правдоподобной лжи партнёра. —Ладно-ладно, чего злиться-то сразу? Простите тогда, но больше, впредь, не опаздывайте, поняли?       —Пойду поищу Уи-уи, развлекайтесь пока.— Тянет под конец де Сенье, удаляясь со своего кабинета, оставляя двух воплощений столиц на едине. Берхард провёл фигуру в белом, вычурном мундире взглядом. Когда Пьер скрылся с глаз, поскакав к своему суженому, Берлин с облегчением выдохнул, поворачиваясь уже к своему любовнику.       —Мне кажется, нам стоит ретироваться с этого мероприятия, пока Пьер опять не пришёл, как думаешь, дорогой?— Достаточно тихо говорит Московский, утягивая партнёра за руку из этого кабинета. Берхард лишь покорно шёл следом, всматриваясь во тьму коридоров, когда русский открыл массивную дверь. Тут звуки из главного зала, музыка и разговоры, были слышны более чётко и разборчиво, но усталый мозг немца, всё равно, не хотел их различать.       —Верно, meine Liebe...

***