Известно Кардиналу

Граф служил кардиналу чуть ли не с рождения. С малых лет его привязанность к хозяину лишь возрастала. И как иначе? Господин Ришелье был для юнца всем. Он заменял друга и отца, всегда был рядом и всегда протягивал руку помощи Шарлю – тому, кого он когда-то впервые увидел. Тому, кто больше походил на нищего вора, чем на образованного дворянина. И все прошлое Рошфора, все обстоятельства знакомства с его господином удивляли мужчину по сей день. Все это он, безусловно, прокручивал в голове, и губы его трогала теплая, даже какая-то мальчишеская улыбка. Но его восхищение и преданность шли рука об руку со страхом. Порой граф так волновался, что забывал, как разговаривать, и все, что он мог произносить, – это нечленораздельные звуки, чем вгонял себя в краску пуще прежнего. Страх вызывал взгляд господина, его настроение, ну и, конечно же, страх подвести. Да, это был явный фанатизм, но вполне оправданный, с точки зрения самого Шарля. Ведь кардинал вытащил его из грязи и дал ему смысл жизни. Иногда, глядя на спящий Париж из окна кабинета кардинала, Рошфор задумывался: а был ли у него выбор? Мог ли он стать кем-то другим, кем-то, не связанным вечными узами верности с этим могущественным человеком? Ответ всегда был один: нет. Его судьба была определена в тот самый день, когда кардинал пригласил его к себе, и он готов был следовать за ним до конца, даже если этот путь вел в бездну. Он служил бы ему верой и правдой до последнего вздоха. Но тень сомнения все же иногда закрадывалась в его сердце. Страх, что однажды кардинал разочаруется в нем, страх подвести, не оправдать надежд, стать бесполезным… Эти мысли преследовали графа, заставляя его постоянно доказывать свою ценность, свою преданность, свою готовность выполнить любой, даже самый сложный и опасный приказ. Этот страх был его постоянным спутником, его проклятием, его навязчивой идеей. В свои юные годы Шарль утопал в стыде и смущении, когда кардинал в очередной раз помогал с семьёй и его финансами. Юноша никогда не спрашивал, почему господин оказывает такую огромную милость. Хотя Ришельё не всегда был откровенен, на этот вопрос, как и на такую помощь с щедростью, он всегда отвечал: "Я помогу тебе еще раз из любви к тебе". И эти слова стали закреплением преданности Шарля окончательно, словно печатью на договоре, написанном его кровью и сердцем. Он чувствовал себя обязанным кардиналу не только как слуга своему господину, но и как сын своему отцу, как друг своему лучшему другу. Эта любовь, смешанная со страхом и восхищением, была определяющей силой в его жизни. Осенним холодным вечером Рошфора вызвали в министерство. Незамедлительно тот в свою очередь поспешил к монсеньору, желая получить новое задание. Любил ли наш граф отдых? Явно нет. Мужчина обожал бурную, кипящую кровью работу, и потом – жизнь. Такова была его натура; когда же он был свободен от дел, Сезар предпочитал пить вино в компании гвардейцев. Однако, несмотря на его любовь к постоянной занятости, некоторые редкие выходные Шарль с трепетом и радостью проводил со своим господином, что ни в коей мере не приносило скуки. Он вошел в кабинет кардинала, ощущая привычный трепет. В просторной комнате горел камин, отбрасывая причудливые тени на стены, увешанные гобеленами. Ришелье стоял у окна, спиной к вошедшему, и смотрел на Париж, утопающий в вечерней дымке. – Вы звали, ваше Высокопреосвященство? – спросил Рошфор, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и уверенно, хотя внутри все дрожало от волнения. Кардинал медленно повернулся, и Шарль невольно залюбовался его обликом. В алом одеянии, с бледным лицом и пронзительным взглядом, кардинал казался воплощением власти и величия. – Да, Рошфор, – ответил мужчина, его голос был тихим, но властным. – У меня есть для вас поручение… деликатное. Он подошел к столу, взял со стола пергамент протянув его Рошфору. – Прочтите. Граф взял пергамент и быстро пробежал глазами по строкам. Его брови удивленно приподнялись. – Это… приглашение на бал? – спросил он, не понимая, к чему клонит кардинал. – Именно, – ответил Ришелье с легкой улыбкой. – Бал у герцога де Шевреза. Вы должны будете присутствовать там в качестве моего представителя. – Но, ваше Высокопреосвященство, я… я не умею танцевать, – признался Рошфор, чувствуя, как краска приливает к его лицу. – Это не имеет значения, – отмахнулся кардинал. – Ваша задача – наблюдать и докладывать мне обо всем, что там происходит. Особенно меня интересуют разговоры с английским послом. Подчинённый кивнул, понимая, что это не просто светское мероприятие, а часть большой политической игры. –Понял, монсеньор, буду наблюдать. – И еще одно, Рошфор, – добавил кардинал, пристально глядя ему в глаза. – На этом балу будет присутствовать… одна дама, к которой я прошу вас быть особенно внимательным. – Дама? – переспросил Сезар, слегка нахмурившись. – И кто же эта дама, ваше Высокопреосвященство? – Ее имя – графиня де Бомон, – ответил Ришелье, в его голосе прозвучали едва уловимые нотки… не то раздражения, не то предупреждения. – Она недавно прибыла ко двору и пользуется расположением королевы. Мне необходимо знать, о чем она говорит с английским послом, и какие у нее планы. Будьте… убедительны, Шарль. Кардинал замолчал, и в кабинете повисла напряженная тишина. Рошфор чувствовал на себе пристальный взгляд Ришелье и понимал, что эта миссия гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Он должен не только добыть информацию, но и завоевать доверие дамы, при этом не вызвав подозрений у своего господина. – Будет исполнено, ваше Высокопреосвященство, – произнес мужчина, стараясь сохранить невозмутимый вид. – Прекрасно, – ответил Арман, и в его голосе снова прозвучали едва слышные нотки… чего-то, похожего на… ревность? Кардинал отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Рошфор поклонился и вышел из кабинета, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Что-то подсказывало ему, что эта миссия может стать самой сложной и опасной в его жизни. И дело было не только в политических интригах и таинственной графине де Бомон. Дело было в его господине, в его странном поведении и в тех едва уловимых нотках… которые впервые не мог понять шпион.