Дело о солнечных лучах

Мир не стал добрее волшебным образом. Кхем всё так же чувствовал взгляды, когда проходил по коридорам в своих пастельных свитерах, с ромашковыми заколками и ногтями с розовыми кончиками. Перешёптывания не исчезли. Но теперь они казались тише. Или, может быть, это потому что присутствие Парана заглушало их. Куда бы ни повернулся Кхем, рядом где-то всегда был этот спортсмен — не давил, не душил, просто был рядом, так близко, что его присутствие приносило утешение. Постоянная тень, которая никогда не осуждала, носила в сумке клубничное молоко на всякий случай, не смеялась, когда голос Кхема дрожал посреди фразы. Это было странно. Годами доброта была той приманкой, которой другие ловили и ломали его. А теперь она постепенно стала... безопаснее. Реальнее. Слаще. И Кхем не знал, что с этим делать.

***

В тот вечер они сидели рядом на тихой скамейке за зданием юридического факультета. Небо окрасилось в акварельные оттенки заката — розовые и оранжевые тона растекались по горизонту. Паран потягивал спортивный напиток, а Кхем нежно держал охлаждённую бутылку клубничного молока. Сначала он возражал, когда Паран дал ему её — мол, тебе не обязательно покупать их для меня — но Паран лишь пожал плечами, как будто это ничего особенного. Для Кхема это было важно. Очень важно. Он смотрел на бутылку, водя большим пальцем по капелькам конденсата, а затем выпалил вопрос, который глодал его уже несколько дней: — Почему? Паран взглянул на него. — Почему что? — Почему ты… всё это делаешь? — голос Кхема был тихим, дрожащим. Его ногти впивались в край бутылки. — Заколки. Лак для ногтей. Всё это... Почему ты возвращаешь мне прошлую жизнь? Взгляд Парана смягчился, челюсть напряглась, словно ответ был очевиден. Он откинулся на спинку скамейки, ловя последние лучи заходящего солнца. — Потому что, — сказал он просто, низким, но уверенным голосом, — я хочу снова увидеть твою улыбку. Эти слова обрушились на Кхема, как приливная волна. Он уставился, широко раскрытыми глазами, губы слегка приоткрылись. Слёзы ещё оставались, но на этот раз он не позволил им упасть — глупые, предательские слёзы. Он опустил голову, быстро моргая. Но тепло в глазах Парана было невыносимо, переполняло его, было слишком сильно. Не понимая, что делает, Кхем наклонился вперёд. Сердце колотилось, руки дрожали, дыхание срывалось. И он прикоснулся губами к губам Парана. Поцелуй был неловким, быстрым, дрожащим. Глаза сжались, тело застыло от страха и ожидания. Потом, так же внезапно, он отступил. Ужас охватил его. Щёки пылали, горло сжалось. — Я-я... ох, боже, прости... Он поспешил встать, собираясь бежать, сумка уже наполовину свисала со скамейки. Но рука Парана резко схватила его за запястье — твёрдо и уверенно. — Куда ты? — спросил Паран спокойным голосом с таким оттенком, что Кхем застыл на месте. — Я... я не должен был, — сбивчиво произнёс Кхем, дыхание частое, грудь вздымалась. Паран встал, мягко, но настойчиво потянул, пока Кхем не повернулся обратно. Их взгляды встретились — глаза Парана тёмные и уверенные, глаза Кхема — широко открытые и испуганные. — Думаешь, я позволю тебе убежать после этого? — голос Парана был тихим, но в нём звучала непоколебимая уверенность. И прежде чем Кхем успел возразить, Паран наклонился. Поцелуй на этот раз был другим. Он не был неловким или поспешным. Не дрожал и не был неуверенным. Он был устойчивым, заземляющим, наполненным теплом и чем-то глубже — тем, чего Кхем никогда раньше не получал. Уважением. Заботой. Паран целовал его так, будто тот был хрупким, но не сломанным. Ногти Кхема подкосились. Он инстинктивно схватился за рубашку Парана, словно мир мог развалиться без этого. Его улыбка появилась снова, но мягкая, растекающаяся поцелуем. Когда Паран отстранился, он прижал лоб к лбу Кхема. — Не убегай, — прошептал он. — Не от меня. Кхем дрожал, губы ещё влажные, сердце колотилось так сильно, что было больно. Но впервые за долгие годы страх был не единственным чувством. Внутри него тихо расцветало что-то мягче, слаще. Что-то, что делало мир чуть менее тёмным.

***

Той ночью, лёжа в постели с пальцами, прижатыми к губам, Кхем не мог удержать крошечную, застенчивую улыбку. Паран ответил ему поцелуем. И мир — вопреки всему — стал чуточку слаще.

***

Слухи разнеслись, как пожар. Кхема и Парана теперь видели вместе слишком часто — они шли по кампусу, сидели на одной скамейке, делили клубничное молоко. А затем появились шёпоты: кто-то видел их за зданием юридического факультета. Слишком близко. Слишком интимно. Слишком... всё. Студентам Бангкокского университета не нужны были доказательства. Им нужна была лишь пища для слухов. И они с радостью её давали.

***

Началось всё с девушек. Записки появлялись на столе у Кхема, аккуратно сложенные, словно оригами, но разворачивались в ядовитые слова: «Он заплатил тебе за поцелуй?» «Ты думаешь, он действительно любит такую шлюху, как ты?» «Может, ты разрушишь его жизнь, как разрушил свою». Они смеялись за ухоженными руками, их глаза сверкали жестокостью. Кхем игнорировал это. Или пытался. Его сердце болело, руки дрожали, когда он пихал записки в сумку. Но парни? Им одних слов было мало. Однажды днём, у кулинарной лаборатории, их было четверо. Они окружили Кхема, как гиены. Их ухмылки были остры, голоса громки, чтобы собрать толпу. — Значит, Кхем, — усмехнулся один, грубо схватив парня за ягодицы. — Новая игрушка Парана, да? Другой фыркнул, сжимая его талию так, что осталось синяком. — Полагаю, ему нравится, когда ты рыдаешь. Может, и нам попробовать? Ты мог бы заставить плакать и нас, да? Третий парень схватил клубничную заколку Кхема и дернул, пока она не сломалась. — Что за шутка. Пастельные цвета на шлюхе. — Он бросил сломанную заколку на пол, разбив её ещё сильнее. Вокруг раздался хохот, эхом отражавшийся от стен. Слёзы сразу же потекли у Кхема, тело свернулось клубком. Его мольбы были прерывистыми, задыхающимися, но парни не останавливались. Они никогда не останавливались. Пока над ними не опустилась тень.

***

Воздух наполнился опасностью. Паран. Его сумка с глухим грохотом упала на пол. Его глаза — обычно спокойные, тёмные, устойчивые — теперь горели, бездонные, острые, как лезвие. Челюсть дернулась раз, два, затем застыла в ужасающе нейтральном выражении. — Отойди, — сказал он. Парни замерли. Потом нервно засмеялись. — Да брось, Паран, мы просто шутим... Им не дали договорить. Кулак Парана ударил в нос ближайшего парня с отвратительным хрустом. Поток крови, крики. Пока остальные пытались среагировать, Паран уже набросился на них — точность, сила, ярость в спортивной грации. Челюсть треснула под локтем. Другой упал, держась за живот. Третий попытался убежать, но Паран схватил его за воротник и прижал к стене, с оскаленными зубами в зверином выражении. Толпа визжала. Телефоны взмыли в воздух, снимая хаос. Вздохи, проклятия, недоверие распространялись, как лесной пожар. В центре всего этого Кхем стоял, дрожа, со слезами на глазах, пока Паран разбирался с каждым из них. Это был не золотой футбольный кумир, которому поклонялись. Это была буря.

***

Когда всё закончилось, трое парней лежали на полу, стонали, держась за раны. Кровь запятнала бетон, воздух остро пахнул. Четвёртый прижимался к стене, глаза широко раскрыты от ужаса, когда Паран, наконец, отпустил его, позволяя тому рухнуть на кучу. Кампус затих. Паран вытер окровавленные кулаки о джинсы и повернулся. Его взгляд сразу же смягчился, когда он встретился с глазами Кхема. Он осторожно сделал шаг вперёд, будто подходя к чему-то хрупкому. Его руки, ещё синяки и дрожащие, поднялись, чтобы обхватить щеки Кхема, стряхивая слёзы. — Солнышко, — прошептал он низко, спокойно, нежно, контрастируя с хаосом вокруг. — Не плачь. Не надо. Кхем рыдал сильнее, пряча лицо в груди Парана, дрожа всем телом. Он цеплялся за рубашку Парана, не мог говорить и дышать. Вся тяжесть — четыре года мучений, унижений, жестокости — обрушилась снова. Но Паран держал его. Крепко. Защитно. Неприкосновенно. Вокруг поднимались шёпоты. — Какого чёрта… — Он только что… сломал ему нос… — Он с ума сошёл? — Ради него? Ради Кхема — шлюхи!? Паран не обращал внимания. Весь его мир — дрожащий парень в его руках. Наконец, когда рыдания Кхема сменились прерывистым дыханием, Паран отстранился лишь настолько, чтобы заглянуть в глаза. Его большой палец нежно коснулся щеки, по которой текли слёзы. — Солнышко, — сказал он мягко, но в голосе прозвучал такой вес, что воздух словно застыл. — Пават должен сесть в тюрьму. Да или нет?

***

Наступившая тишина была оглушающей. И впервые Кхем понял — Паран не просит информацию. Он просит разрешение.