About home tactility

Встречаясь после тяжëлого рабочего дня, они возвращались домой, в обычную квартирку средних размеров. Они могли позволить себе берлогу побольше, но не хотели. Эта квартирка была чем-то, оставшимся после студенческих времëн, когда ещë денег не хватало жить отдельно, когда было принято решение съехаться для минимизирования затрат. Хизаши, назвавший когда-то это место их агентством, окончательно закрепил их пребывание здесь. Кажется, что солнце и луна – несовместимые объекты и понятия. Но представить сутки без одного или другого – крайне сложно. В этом и заключался хрупкий баланс их несовместимости, в редких встречах на вечернем летнем небе. Хизаши был единственным, кому Айзава позволял увидеть себя уставшим по-настоящему. Не спящим, не раздражëнным, а абсолютно вымотанным физически и эмоционально до такой степени, что говорить не представлялось возможным, да и смысла не было. Шота просто приходил к Ямаде и утыкался лбом в плечо. Хизаши понадобилось много месяцев, прежде чем он впервые понял, что Айзава безмолвно просил его сделать. Ведь порой даже самым отстранëнным людям нужно было человеческое тепло. Простые объятия в такие моменты значили куда больше, чем каждый мог себе представить. Для них обоих они стали особым ритуалом доверия и принятия, поддержки и понимания, где снимались все маски, а трепетность с уверенностью действий возрастали в разы, ведомые многолетним опытом подобных мгновений. В такие моменты Ямада переходил на шëпот, а нетактильный и безэмоциональный Шота давал, пусть и мизерную, но всë же волю чувствам, в особо трудные времена обнимая Хизаши в ответ. Со времëн их студенчества многое изменилось: с возрастом приходили не только свобода и признание, но и множество новых забот, планов и обязанностей, которые ежедневным грузом испытывали их выносливость. Поводы для безмолвных длительных объятий становились всë более значимыми, а Айзава обвивал руки вокруг тела Ямады всë чаще. Чем черствее становился мир вокруг, тем более долгими и тëплыми становились объятия. Постепенно Айзава начал приходить не только за объятиями и не только в состоянии трупа. Как-то раз, пока Ямада сидел на диване и работал за ноутбуком, Шота сел рядом и положил голову ему на плечо, изредка указывая на пунктационные ошибки в отчëте, а после под монотонное щëлкание клавиш и вовсе уснул. Когда голова Айзавы оказалась на его груди, Хизаши закрыл ноутбук и отложил его на столик рядом, затем слегка приобнимая Шоту, мирно взыдахая. В тот момент он задумался. Ему всегда казалось, что он был менее выдающимся героем, чем спящий на нëм человек. Ямада был более эмоционален, менее собран и, скорее, из тех героев, которых клеймили выскочками. Но в такие моменты ему казалось, что если он мог спасти Шоту, находясь рядом, то, может, не такой уж и плохой из него выдался герой. Время шло, и засыпание на Ямаде становилось чуть ли не каждодневной практикой Айзавы. Забавно, ведь Мик был уверен, что засыпать на его достаточно остром из-за худобы плече – одна сплошная мука, ан нет, иначе как объяснить то, что к нему приходили греться, как к костру? В этом аспекте Шота напоминал Хизаши кота: весь такой из себя надменный и самодостаточный, а как нуждался в теплоте – молча приходил и оставался рядом до того момента, пока не получал желаемое. И было в этом что-то грустноватое с одной стороны, что-то забавное с другой и что-то бесконечно греющее душу с третьей. Сказать, что Хизаши нравилось смотреть на в кои-то веки спокойное и расслабленое лицо Айзавы во сне – ничего не сказать. Привычная серость с его лица никуда, понятное дело, не уходила, но смягчалась, подчëркивая его в какой-то мере нуарную внешность. Что было примечательно, так это то, что Шота, засыпая в спальных мешках где-то вне дома, всегда был напряжëн. С одной стороны это было понятно и более чем очевидно, но с другой отзывалось какой-то лестью в душе Ямады, странным ядом разливалось по организму, отравляя мозг, заставляя думать об этом больше, чем нужно. – Когда я успел стать твоей подушкой? – Усмехнулся Хизаши, когда Шота вновь образовался рядом, словно материализовавшись из самой тьмы комнаты, разрушаемой только тусклым, тëплым светом настольной лампы. Его вопрос, как и ожидалось, проигнорировали. Устраиваясь рядом так, словно он был там всегда, Айзава задумался, а после обнял Ямаду. Раньше Шота так не делал, когда они сидели подобным образом. – Что-то случилось? – Тут же становясь более серьëзным, спросил Мик, замирая и вслушиваясь в чужое сердцебиение. В ответ Айзава лишь покачал головой. – Всë хорошо? – После недолгой паузы произнëс Хизаши, в этот раз получая утвердительный жест. На это он лишь облегчëнно кивнул, – Что ж ты так пугаешь, – Тихо усмехнулся он, приобнимая Шоту. – Замолчи, – Тихо фыркнул тот. Ну точно кот. Персидский. Ямада не мог спрятать улыбку от осознания того, что Айзаве просто нравилось обнимать его и засыпать у него на плече, потому что иначе это нельзя было объяснить. Шота, который не любил прикосновения, Шота, который терпеть не мог находиться с кем-то долгое количество времени, выбрал его, как того, с кем он мог быть собой. И было в этом что-то бесконечно, до самого космоса прекрасное.