Дело семейное

— Это мой папа, и делить я его с тобой не буду! Тогда, во время их знакомства и первой встречи, прямолинейность Бори разбила Модди сердце. Сейчас это для них лишь воспоминание, заставляющее ехидно ерошить волосы смущённому сыну. Боря всегда был мальчиком боевитым, драчливым и, после не самого приятного опыта жития в детском доме, стал ещё и ужасным собственником. В месте, где каждый ребёнок друг другу враг из-за недостатка финансирования и внимания, ты отвоёвываешь каждую порцию еды, каждый прилично выглядящий кусок одежды, своё право на собственность — и это лишь начало, ведь надо его ещё удержать! Особенно, когда ты — один из младших детей. Поэтому, когда МоддиЧат забрал его к себе, Боря понял, что и им делиться не намерен. Ни с кем. Совершенно. Поэтому, когда спустя три года гармонии и уюта в жизни папы появился этот загадочный «Пугод», Боря встрепенулся. Словно снова оказался в приюте, словно снова «кто победит — тот забирает». И этот Пугод побеждал. Вызывал своими сообщениями на папином лице какую-то странную эмоцию, которую Боря никогда раньше не видел. Заставлял папу укладывать свои непослушные кудри вместо обычного «их даже расчёсывать не имеет смысла». А ещё он улыбался как-то по-необычному, хотя обычно такой роскоши себе не позволяет. Дядя Жираф даже хихикал, что Модди будто внимания этого Пугода пытается добиться, и одним только этим Пугод Боре совершенно не понравился! А однажды он подвёз папу до дома, открыл ему дверь своей машины, как галантный джентльмен из фильмов, и папа покраснел, отводя взгляд неловко, а потом, едва за ним закрылась дверь их дома, спрятал лицо в руках, взволнованно дыша. Совсем как девчонки в глупых подростковых сериалах, которые иногда включаются, когда они забывают выключить телевизор и им лень тянуться за пультом. Боре это абсолютно, совершенно, никак не понравилось! И в день, когда он встретил этого самого Пугода — высокого, одетого с иголочки, очевидно моложе папы Модди, уверенного и будто сияющего, — Боря едва дослушал, как папа представил его — только из вежливости к нему и привитого воспитания — и воскликнул, цепляясь за отцовские брюки, ту самую фразу, от которой Модди испуганно вздрогнул, а у Пугода с лица слетела эта уверенная яркая улыбка, сменяясь на удивление. Не привык, видимо, когда не нравится людям. Что ж, Боря был готов показать ему, насколько неприятным это бывает. Он срывал их свидания, отрывая папу внезапными звонками с выдуманными или подстроенными чрезвычайными ситуациями, удалял его сообщения с предложениями о встречах, когда Модди по рассеянности оставлял телефон включённым, прятал ключи от машины или нужную часть одежды. Если Пугод оказывался в их доме, то каждый раз уходил с пятном на одежде и язвительными детскими репликами в ушах. Но Пугод был упёртым. Терпеливым. Никогда больше со дня их знакомства не позволял улыбке сходить с лица, встречая каждую пакость смешком и снисхождением. Успокаивал нервно тараторящего Модди, что не злится, не сердится, готов простить хоть часовое опоздание. И даже подготовил для Бори действительно крутой подарок к праздникам, что выбило его из колеи на несколько минут. Но только на несколько, и не настолько он и крут, поэтому оказался запихнут в пасть подкроватного монстра — выбросить его рука, почему-то, не поднялась. Папа Модди каждый раз спрашивал, почему Боря продолжает это делать, но мальчонка только строил невинную мордашку и всё отрицал. В итоге игра оказалась в его пользу — папа перестал о Пугоде говорить, а потом он сам перестал появляться на их пороге. Боря ликовал — вот так-то, будешь знать, как на моего папу зариться! Вот снова наступит мирная жизнь, дядя Жираф больше не будет непонятливо качать головой и ерошить его волосы, вызывая странное свербение в желудке, а папа скоро устанет вздыхать грустно, определённо! Но в один из пятничных вечеров дядя Жираф привозит папу Модди после их обычной встречи, и папа разбит. Всхлипывает, бормоча несвязно, цепляясь за чужую рубашку, путаясь в ногах, в словах, пока дядя ведёт его к комнате, Боре только качая головой, мол, дружище, топай-ка в комнату сейчас. Но Боря не пошёл, Боря протопал тихонько следом, слушая, как Модди жалуется Жирафу негромко, грустно и проникновенно: — Я не понимаю, почему… Я ничего не сделал неправильно… Почему Пугод ему так не понравился… — Ну, дружище, — Жираф утешительно похлопывал его по спине, уложив на кровать, — Дети сложно притираются к новым людям. Возможно, стоило дать им больше времени, а не бросать Пугода? Он ведь говорил, что его это не парит. — И на сколько бы его хватило?.. — усмехнулся папа как-то горько. — Оставь меня, Раф, пострадаю и забуду. Подумаешь, влюбился, сын мне важнее. Но следующий за этим громкий всхлип, потонувший в наволочке, разбил уже сердце Бори. Модди ведь даже не был его биологическим отцом, а Боря сыном ему стал только по бумажкам — и тот был готов ради него пожертвовать собственным счастьем. Такое ему было неведомо. Самопожертвованию в приютах никто не учил. Поэтому Боря той же ночью украл у папы телефон. Прошерстил контакты, переписки и заблокированные номера — и с трудом нашёл нужный, по которому тут же позвонил. Голос на той стороне прозвенел хоть и сонно, но взволнованно-радостно, и Боря сразу же перешёл к делу: — Мне это совершенно не нравится, но ты нужен моему папе, так что ты должен быть у нас завтра, и, так уж и быть, я больше не буду так груб с тобой. Пугод и правда приехал утром, пока папа ещё спал, приготовил им вкусный завтрак и сиял этой своей радостной улыбкой, что стало ужасно стыдно. Гораздо больше, чем было. — Я понимаю, что Модди тебе очень важен. — говорил он, переворачивая преступно вкусные панкейки на сковороде, совершенно проигнорировав шорох откуда-то из прихожей. — И он важен и для меня. Я люблю его очень сильно, и обещаю тебе, что не сделаю ему больно. — Конечно не сделаешь, — пробурчал Боря в ответ, запивая еду тёплым молоком, не услышав ничего тоже. — Просто… не забирай его у меня совсем. Так Пугод стал частью их жизни, и с этим пришлось смириться. Потому что облегчение и счастье на лице папы, подслушавшего их разговор, были гораздо лучше, чем его слёзы. И Пугода становилось всё больше и больше. Всё чаще Боря оказывался втянут в их прогулки. Всё чаще Пугод стал оставаться на ночь в их доме. Всё чаще Боря стал с ним разговаривать, и всё чаще забывать, что, вообще-то, они конкуренты. И в итоге Боря совершенно не заметил, что совсем не возражал против того, чтобы Пугод к ним переехал, готовил им с папой завтраки по выходным, когда они отказывались вставать раньше полудня, тащил их обоих гулять и помогал Боре с домашними заданиями. Не заметил, когда отсутствие Пугода стало чем-то неуютным и грустным. Не заметил, когда на их совместном полароиде оказалась подпись «Семья». Боря просыпается от накинутого на него одеяла. Папа сопит рядом — очевидно, они заснули во время чтения какой-то сказки. Ночник всё ещё светится на прикроватной тумбочке, и в его свете Боря видит знакомую солнечную улыбку. — С возвращением, — шепчет он сонно. Пугод, застигнутый врасплох, прикладывает палец к губам. Он целую неделю провёл в командировке, и Боря, оказывается, соскучился. — Извини, что разбудил. — вторит Пугод едва слышно, аккуратно ероша его волосы. Боря прикрывает глаза доверительно и широко зевает, наслаждаясь прикосновением. — Спи дальше. — Угу, — бурчит уже засыпающий Боря, — Ночи, пап. Рука в волосах замирает. Уплывая в царство снов, Боря не видит и не слышит, как Пугод тихо плачет от благодарности и счастья. От долгожданного признания. Боря всегда был мальчиком боевитым, драчливым и, после не самого приятного опыта жития в детском доме, стал ещё и ужасным собственником. Поэтому, когда спустя три года гармонии и уюта в их с папой жизни появился этот загадочный «Пугод», Боря встрепенулся. Но зря, ведь он стал не только прекрасным партнёром для Модди. Он стал для Бори вторым отцом, что научил его кататься на велосипеде, помогает с поделками допоздна и никогда не воспринимает как ненужный прицеп, полюбив Борю так же, как и его отца. Пугод стал прекрасным дополнением их маленькой семьи. Неотъемлемой и равнозначной её частью.