По его плану

Мегуми делает вдох и трясущимися, но наученными нужным движениям, руками, завязывает галстук вновь, вновь и вновь. Первый переворот через ткань, второй – просунуть между... Выдох сделать не получается. Душит. И понимает – это не галстук, он их в школу носит каждый день, умеет завязывать идеально лет с семи (Итадори когда криво-косо делать научился год назад), и шипит сквозь зубы, сбрасывая ткань под ноги и давя петролевый в свете красочных лучей солнца через окно галстук каблуком, будто это могло что-то изменить в его бесконечно жалком и беспомощном положении – такое ощущение, что лежащий под ним предмет вот-вот начнет пищать, как котенок, которого случайно придавили ногой, и Фушигуро убирает темные монки. Скверно усмехается – он жалеет чертов галстук, когда через несколько дней придется... – Мегуми, – из темноты раздается знакомый голос, и парень мгновенно успокаивается явно не из-за присутствия Годжо в помещении: это видно по его спине-струне и напряженным плечам, вмиг становящимися расправленными до предела (не сломается ли?), ведь показывать слабость перед близкими – хуже, чем перед врагами. – Я почти готов, – со вздохом (внутренне – криком), поднимает галстук и завязывает идеально с первого раза; в зеркало мажет по себе резким искрометным взглядом: длинные ноги подчеркнуты, талия из-за тяжелого набирания веса видна, но хрупким он явно не выглядит. Показывает, что с ним придется посоперничать, покажет средний палец в камеру, идя к каторге – даже стоя рядом, когда только «праздничную» речь произносят, но уже тогда определенно зная, что выдыхать не стоит (что, собственно, не выходило сделать последние несколько лет), ведь, как оказалось, нервировать Годжо и его приемного сына и изводить каждый год – весело как для публики, так и для этой чертовой верхушки. – Мегуми, – мужчина повторят резче, громче и более настойчиво, подходя еще ближе и элегантным движением длинных тонких пальцев снимая темные очки, обрамляя голубые прожилки под глазами, что пугает: ведь всегда первым делом люди обращали внимание на его небесные цвета вокруг зрачка, а не на синяки под. Проницательными необычно серьезными и понимающими глазами глядит на его ребенка, видя, как его ломают, еще даже не прикоснувшись, – Ты никогда к этому не будешь готов. – Я был готов еще пять лет назад. Он чувствует объятия сзади. Мегуми хочет поднять руку, схватиться за рукав серебряной нарядной рубашки Годжо, как за спасательный круг в этом бесконечном водовороте безумия, но понимает, сколько вечностей пробежало трусцой, когда он мог так делать – теперь он не ребенок со старшей сестрой, не тот, который может избивать обидчиков за стенами школы и не получать ничего в ответ, настало время, когда уже он не сможет подняться на ноги после очередной драки. Не сможет вдохнуть хоть каплю воздуха. – Мы оба знаем, что выберут тебя. Другого варианта просто нет, – Мегуми действительно хочет улыбнуться: Годжо хоть не тешит его наивной надеждой, которая так и норовится подбежать и уверенно взять за руку, – Но я не дам тебе умереть на арене. Ты выберешься оттуда, и мы будем жить здесь, как нормальная семья, – Годжо сжимает объятия крепче, и шепчет прямо на ухо, – И мне плевать, веришь ты мне или нет. – Потому что знаешь, что не верю, – Мегуми прикусывает нижнюю губу, но не до крови – ведь нужно выглядеть идеально; отмахивается: уставший севший голос сипит, и он самонадеянно тешит надежду внутри себя, что Годжо спишет это на случайность: для уверенности пару раз прокашливается, пытаясь придать интонации привычное уверенное серьезное состояние, – Мне пора. Юджи, наверное, уже заждался. Годжо не успевает ничего сказать – Мегуми пулей вылетает из дома, честно пытаясь не хлопать дверью, ведь это так чертовски по-детски и истерично, но та, предательница, захлопывается с истеричным громким хлопком, выводя Фушигуро из себя – он шипит на нее, невольно скрипя зубами и медленно проходя по ступенькам и переводя взгляд на Итадори, неловко переминавшегося с ноги на ногу и наблюдавшего за этим со стороны. – Ты только что... Шипел на дверь, я правильно понял? – Юджи пытается изобразить что-то наподобие улыбки, но выходит лишь странная гримаса наподобие кричащей лисы, которая вроде бы вызывает и приступ смеха, но и мысли о том, что животному нужно помочь – лично в голову Мегуми приходит второе, но он так сильно пытается справиться с собственным отчаянием, что понимает, что поддержать Юджи банально не в силах. Мегуми у двери невольно останавливается на две секунды и последний раз осматривает деревню победителей: до конца ее своим домом считать так и не смог, но вот только парадокс в том, что это единственное место, куда он хотел возвращаться, ведь его здесь ждали – когда-то отец и Тсумики, теперь Годжо, но ведь он был нужен. Сможет ли он когда-нибудь испытать хоть что-то наподобие этого чувства? Сможет ли вообще чувствовать? – Да, Юджи, я только что шипел на дверь. Заслужила, – выдох действует, как контр-аргумент, и он окончательно выходит за пределы дома, вставая рядом с Итадори и рассматривая его с ног до головы: парадный костюм Юджи явно уступал его по своему качеству, но он выглядел в нем действительно неплохо, что, в принципе, и было ожидаемо – парню с его телосложением многое шло, – Идем. Итадори только кивает, осматриваясь будто бы в последний раз (конечно, ведь теперь у него не будет причин каждый день бежать сюда после школы и просить помощи в домашнем задании), и аккуратно выдыхает, похлопывая Мегуми по плечу. Он честно пытается не отшатываться, но Юджи всегда был слишком пронициательным, поэтому лишь неловко ведет плечами, понимая, что нужно готовиться к его очередной тираде. – Послушай, – он аккуратно начинает, карамельными глазами исподлобья уверенно глядя на Мегуми, будто бы изначально зная, что тот начнет отмахиваться, – Еще необязательно, что все будет так... – Хватит, – кажется, слишком резко синие глаза сверкают изумрудным, и Юджи тут же поджимает губы, пытаясь привести собственные аргументы, на что Мегуми лишь резко поднимает руку: знак стоп, – Пожалуйста. От жалости только хуже. – Но это не жалость, Мегуми! Они видят твое отчаяние! – Юджи вскидывает руки, и Фушигуро резко отворачивается, сжимая зубы и скрещивая руки на груди, качая головой и ускоряя шаг, пытаясь уйти из деревни как можно быстрее, чтобы не задерживать взгляд слишком долго на том, что потерял – что до конца так и не смог начать ценить. – Забей, Юджи. Все нормально. Итадори чувствует, что от Мегуми так и веет отчаянием – и если раньше действительно знал, как к нему подступиться, то сейчас парень казался просто неприступной стеной, которую никак не перепрыгнуть и сильной ногой не сделать проход там, где его и быть не может – камень непробиваем; смотрит на него чутко-точно медовыми глазами, с необычайной тяжестью для его характера хмуря брови и кулаки сжимая до полумесяцев кровавых. Взглядом сверлит, глазами пытается прожечь дыру в Фушигуро, чтобы хоть себе доказать – он все тот же паренек, который просто хочет помочь своей сестре; но ноги слишком неуверенно двигаются, кажется, шаг – и в пропасть, в вулкан, с крыши многоэтажки. Ни слова не смеет произнести. Просто не выходят звуки из глотки. Ведет руку медлительно, не торопясь – боясь спугнуть агрессивно настроенное животное, и аккуратно поглаживает по пальцу Фушигуро: в сравнении с его здоровыми пальцами, ладонь Мегуми совсем теряется и выглядит жилистее обычного – парень хмыкает: не отстраняется, но и не сжимает в ответ, натужно показывая нейтралитет. Юджи выучил его психологию вдоль и поперек – знает прекрасно, на сколько он пытается держать образ. Дистрикт 10 окружен мычанием коров со всех сторон: они растят невероятно здоровое мясо – Юджи поджимает губы. Он работал, сколько себя знал, фермером, помогая взращивать животных, будто бы так они хоть проживут счастливую жизнь с доброжелательным человеком, который дает им больше, чем себе. Мегуми не говорит ему, что это лишь иллюзия и если бы так делали с ним, он бы предпочел, чтобы его сожрали живьем в день его рождения. Они идут медленно, растягивая время и наступления неизбежного – будто у них есть возможность сбежать в поля, слиться с высокой пшеницей своими слишком худыми недокормленными телами, и прибыть туда, где их так и ждет счастливое будущее вдвоем. Будущее у Тсумики, когда она думала так, решил выстрел пистолета. Мегуми урок усвоил – но Капитолий прекрасно знал, что за амбиции сестры расплатился недостаточно: живет-поживает в деревне победителей, не работает даже; а после и Годжо сумел напортачить на играх... Его судьба была понятна всем жителям дистрикта: на него оглядываются украдкой то ли с жалостью, то ли с раздражением в уставших глазах, но тут же возвращаются к своим делам – что с ним будет их не касается. Мегуми сам такой философией живет. Юджи другой. Стыдно. Фушигуро ведет языком по верхнему ряду зубов, сглатывая слюну, когда они подходят к месту. Все знает наизусть – дать палец, чтобы взяли кровь, положить на бумагу, отойти... Следующий. В толпе мальчишек он ощущает, что мало кто волнуется – даже дрожи или напряжения в воздухе не наблюдается. Случай с Годжо доказал – в наказание подтасовать бумаги не представляется проблемой, Капитолий готов на все, чтобы показать всю его мощь. Мегуми невольно сам начинает меньше трястись, ловя общую волну с остальными парнями: по крайней мере, в этом году никто из подростков мужского пола не будет выходить на сцену в соплях и истерике – Мегуми собирался доказать, что сколько бы морально ни изводили, сколько бы на горбатые плечи ни сваливали камней: он выдержит любое чертово наказание достойно. Дрожит, ожидаемо, только Юджи рядом, да толпа худощавых девчонок в другом конце – людям по другую сторону экрана они, наверное, видятся, как запуганные овечки. Мегуми поджимает губы. Он видит на сцене Годжо – на лице ухмылка, руки в лацканах пиджака, и выглядит тот совершенно не беспокоящимся о ситуации, но Фушигуро знает, что глаза под темными очками буравят его, поэтому глядит в пол до конца, не поднимая взгляда и не реагируя ни на одно движение, даже глаза прикрывая и зажмуривая: вдруг он сожмется на столько, что подумают, что он просто не пришел? – и тут же слышит громкий стук каблуков на сцене, разбивающий весь воздух вокруг. Тишина, кажется, длится слишком долго – или Мегуми просто пропустил всю официальную часть: ту пропагандистскую херь об истории Капитолия? Он поднимает взгляд и с ужасом видит, что на сцене уже не только Годжо и Мива, но и молодая девчонка. – Озари нас всех еще раз своим именем, – Фушигуро разглядывает будущую напарницу: кривое каре на каштановых волосах слишком мило для ее жестких черт лица, но в Капитолии ее с такой разношерстной андрогинной внешностью примут с громкими аплодисментами – особенно если их стилист выполнит работу, как подобает. – Нобара Кугисаки, уроды, – микрофон Мива тут же перехватывает, неловко посмеиваясь, явно пытаясь перевести диалог в более позитивное русло: как и всегда, собственно. Фушигуро понимает: девчонке, наверное, действительно нечего терять, раз она так открыто выражается, и в каком-то смысле он даже ей немного завидует. – Перейдем к мальчикам, – Мива мажет печальным взглядом по Мегуми, прекрасно осознавая все, и тихонько подходит к другому краю сцены, дрожащей рукой доставая бумажку. Рука продолжает тихонько подрагивать, но глаза выражают явное непонимание и неверие – можно ли было это считать отменной частью актерской игры девушки или ее реальные эмоции Мегуми не понимал. Она неловко хлопает ресницами, пару секунд глядя на текст в бумажке и оглядываясь на Годжо. Сглатывает напряжение и уверенным шагом подходит к микрофону, сипя: – ...Юджи Итадори. Тишина. Секунда. Две. В разуме Мегуми или в действительности все задержали дыхание в радиусе ста метров – он не понимал и понимать не хотелось, ведь в мыслях кроилось целое ничего, которое тот просто не мог разобрать за такой короткий промежуток времени. Резкий поворот головы к так и не двинувшемуся Юджи больно саднит шею, но на лице Мегуми тут же появляется гримаса невероятной боли, когда понимает, что Итадори уже, кажется, столько времени смотрел на него беспомощным взглядом – а Фушигуро стоит, и понимает, что чувствует облегчение, потому что пять лет подготовки прошли зря, и как же он, черт возьми, счастлив, что это так, но... Он знает, что Юджи читает все это по его взгляду – по зрачкам, переливающимся зеленоватым радужкам, по резкой слабости рук, которые были до этого напряжены, кажется, до предела, и по лицу парня мучительно медленно расползается понимающая улыбка, и тот проговаривает одними лишь губами: "я же говорил". Что? Счастье всегда выглядит так – когда единственный человек, который понимал и принимал его все это время, идет на смерть вместо него? Мегуми знает, понимает – это он сейчас должен быть на его месте, и если бы это было так, Итадори бы истошно хватался за его руку, врезал бы миротвороцам, сделал бы все, чтобы не отдавать Фушигуро им, а Мегуми чувствует счастье? Он действительно может испытывать облегчение, когда друг медленно оборачивается, махая в камеру рукой, и слишком (по мнению парня) уверенно шагает вперед, будто бы прогуливаясь в свой самый удачливый день за неделю? Мегуми в беспомощности делает шаг, ступая прямо за ним следом, и тут же натыкается взглядом на Годжо, зная, что если бы у него не был перевязан рот камерой, тот бы орал во всю глотку: стоять на месте, смирно, будто бы ничего и не ждал, будто бы все так и должно быть – Мегуми сжимает кулаки до кровавых полумесяцев от коротких обгрызанных ногтей, скрипит зубами, что отражается звуком во всей голове: что он чувствует-что он должен чувствовать-как он должен чувствовать? Он стоит в тени Итадори, глядя на его уверенно расправленную спину, сам сгорбившись в три погибели и прожигает взглядом: это сон, просто сон и сейчас он проснется и они вместе пойдут в школу; все должно было быть не так, это он заслужил наказание, а не Итадори, живший исправно... Понимание приходит – у Мегуми ноги подкашиваются. Он бы не чувствовал себя так, если бы все шло по тому, как он хотел думать: но это был его план, а не план Капитолия. Настоящее наказание – заставлять жить, а не заставить умереть. Воздуха все больше становится недостаточно: слишком много людей, слишком много шума в абсолютной тишине, звон в ушах не уходит, звенит-гудит в колокола: стоять на месте, не двигаться, и он будет жить – – просто без карманного солнца, которое только позовешь: тут же на месте, с тем, который заставил смеяться спустя столько месяцев. С единственным в его маленьком мирке, который был достоин его переживаний. Как же просто, действительно? Капитолий не искал легких путей, но Мегуми всегда жил да поживал за счет других, почему он не может сделать в последний раз так же? Просто побыть ребенком, которого Юджи своей расправленной спиной заграждает, тенью накрывает, не позволяя тронуть и видеть слабость любым людям – хоть засранцам из Капитолия, хоть из дистрикта. Мегуми хрипит все чаще, задыхается и в попытках не свалиться на колени хватается за единственное запястье, которое видит (всегда видел лишь его) – и сжимает до побеления, когда понимает, что оно принадлежит Итадори. Становится только хуже, когда он к нему поворачивается, смотря своими добрыми ласковыми глазами в попытках успокоить. Годжо резко поворачивает голову к Миве, которая замерла на несколько секунд и та, прокашлявшись, внимает толпе: – Юджи, дорогой, подойди сюд... – Я доброволец! – Мегуми сначала не верит, что этот отчаянный сиплый крик – его. В непонятке оглядывается по сторонам, а после понимает, что все взгляды обращены на него, и сжимает руку Итадори сильнее, как маленький ребенок мамину, боясь, что та уйдет. Сглатывает тяжелый ком, усмехаясь над самим собой: дыхание устаканилось, когда он переписал на себя смертный приговор, – Я вызываюсь добровольцем. И тогда он понимает – счастье пришло только сейчас. Когда он чувствует пустоту в руке – Итадори отшатывается, глаза широко распахивая и рот закрывая и открывая в попытках возразить; улыбка с его лица вмиг пропадает и сменяется ужасом: для Мегуми это даже комично, он будто смотрит фильм, где любимый герой большинства смешно пошутил, и в следующий момент в него попадает пуля из револьвера врага. Фушигуро хмыкает, понимая, что сейчас он становится потихоньку именно эдаким персонажем фильма для остальных (кроме того, кто стоит напротив и смотрит, как на ума лишенного) и надо было начинать играть в этот моноспектакль – до этого уже настрадался, уверен на двести процентов из ста, что камеры заострили внимания сейчас только на них двоих, но с тяжелым сердцем понимает, что актер из него плохой, и выдавить что-то из себя не может. Улыбка, вероятно, не придает ему ни капли шарма – понимание больно бьет в мозг, ведь он даже искренне сказать Итадори пару слов не может – а, может, и не хочет. Поэтому переводит взгляд на сцену, уже осознавая, что его там ждет. – М-мегу... Назови свое имя, мальчик, пожалуйста, – Мива растерянно оглядывается на камеры, одним взглядом говоря: осечку вырезать в последующих видео, но в трансляции всем было все очевидно. Мегуми в последний раз кидает взгляд на зависшего Итадори, находящегося до сих пор в помутнении и, что ж, Мегуми за это его винить не мог – у самого было точно такое же отчаянное состояние буквально несколько секунд назад, потеряв опору в жизни: но он знает, что скоро Юджи оправится, ведь у того было, ради чего продолжать. – Фушигуро, – он поднимается на сцену, не бросив ни одного беглого взгляда на Годжо. Что он там встретит? Разочарование? Сейчас ему это было ни к чему, родительские чувства Сатору только мешали, открывали Мегуми другую сторону медали: это изначально было наказание для Годжо, не для него, и он сделал все так, как нужно: пошел на поводке своих собственных желаний. Мегуми не слушает ничего из наигранного щебетания Мивы и речи мэра, понимает, что нужно уйти, только когда чувствует твердую хватку на плече, от неожиданности чуть не упав на колени и тут же пренебрежительно двинув мышцей вперед, сгорбившись. – Сам дойду, спасибо, – в пустоту бубнит он, проходя в Дом правосудия и присаживаясь на один из диванов. Закрывает глаза и ждет, чего долго делать не приходится: дверь чуть ли не с петель срывается, когда врывается Юджи, и Мегуми тут же подскакивает навстречу к нему, затыкая рот ладонью: знает все, что тот хочет ему высказать – он и сам хочет высказать слишком много, но времени непозволительно с гулькин нос, поэтому шипит: – Заткнись, слушай меня и отвечай на вопросы, – Мегуми в няньки никогда не годился и не нанимался, да и Юджи парень был здоровым и взрослым, поэтому ласково (особенно сейчас) им не было суждено поговорить, – Первое: следишь за собаками, кормишь их каждый день по два раза – утром и вечером, лакомство знаешь, где находится, деньги на новое мясо в нижнем ящике в моей комнате, гуляют они сами. Умные и любят тебя, поэтому все поймут. Второе: ничего не произошло, тебя вызвали по чистой случайности, а я – не готов был тебя потерять. Конец легенды, – он умалчивает, что часть ее: правда, – Ты все понял? Юджи в недовольстве мычит, но кивает. – Теперь ты ответишь мне на один вопрос и свалишь, – Фушигуро смотрит точно в глаза Итадори, пытаясь прочитать все его мысли, – Почему вызвали тебя? Сначала я думал, что они решили позабавиться надо мной, но дело явно не в этом, ведь ты не замешан ни в чем. Отвечай. Он, наконец, отлепляет руку и смотрит на Итадори. Тот мнется секунду-две на месте, в беспокойстве поправляя волосы: все ругательства вышли из головы, как и остальные фразы, что он хотел ему сказать – ведь сейчас была действительно важнее информация, а не его чертовы чувства, поэтому выдыхает и медленно начинает: – Это могло произойти только по одной причине... Сукуна. Он... – Юджи явно не знает, как объясниться нормально: делает тяжелую долгую паузу, собираясь с мыслями, и не успевает. – Время вышло, – миротворец тут же отворяет дверь и ждет Юджи прямо у выхода. – Нет. Дайте договорить! – Мегуми сжимает кулаки, когда Итадори берут за локоть и увалакивают прочь, – Пожалуйста, Юджи!.. – Держись от него подальше! – он кричит, вырываясь и локтем врезая прямо в лицо миротворцу, бросаясь к Мегуми и обхватывая его щеки своими руками, в нервной растерянности в смешении с гневном глядя то в один глаз, то в другой, – М-мегуми, ты... Боже, просто... Ты – это просто все, пожалуйста, – взбешенный миротворец вскакивает и утаскивает Юджи, – Не связывайся с ним, Мегуми!.. Мегу... Он слышит точный звук удара за дверью, и тут же бросается к ней, дергая ручку и толкая ее всем своим весом. – Юджи! Юджи! Он не смог сделать и маленькой щелочки, в силах лишь слушать звуки звонких ударов, пока на собственном теле появлялись новые синяки – сам подтверждая связь глубокую с Юджи, не давая ему страдать одному: если синяки на Итадори, то и на его руках появятся мозоли, бедра и плечи будут окрашены яркими синяками, а голова в неистовой боли от ударов о дверь тяжелую будет разрываться. Через какое-то время удары прекращаются и остается надеяться лишь на то, что местный доктор Итадори подлатает. Его в дистрикте любили и уважали – проблем с этим быть не должно было. Мегуми скатывается по стене и закрывает лицо руками. Ожидал, что начнет всхлипывать – но нет, глаза даже не намокли. Наверное, разучился.