Чтобы твоя ночь обернулась моим рассветом
3 ноября 2025 г., 13:54
Утренние лучи солнца, нежные, как шёлковая нить, пробивались сквозь листву Туманной рощи. Они золотили края резных черепиц, отбрасывали длинные причудливые тени и заставляли капли ночной росы на лепестках пионов сверкать, словно рассыпанные самоцветы. Воздух был свеж и пьяняще чист, наполнен ароматом влажной земли, травы и едва уловимого благоухания ночных цветов.
Чу Ваньнин сидел на террасе, обратившись лицом к озеру. Вода лежала недвижимым зеркалом, в котором тонуло предрассветное небо, окрашенное в акварельные тона лаванды и персика. Лишь изредка тишину нарушал едва слышный всплеск рыбы — круги расходились по зеркальной глади, выписывая таинственные иероглифы, будто невидимая рука касалась поверхности, тревожа её хрупкий покой.
Его тёмные волосы, обычно собранные в узел, сегодня были распущены и мягкой волной ниспадали на плечи, оттеняя бледность кожи и линию шеи. На нём был простой халат из небесно-голубого шёлка, почти белого на рассвете, сквозь который угадывались хрупкие, но чёткие линии ключиц. Длинные рукава лежали мягкими складками, словно крылья большой птицы.
Перед ним на низком столике из тёмного дерева стояла тонкая фарфоровая чашка. Сквозь её белизну, напоминавшую цветок нарцисса, просвечивал золотисто-зелёный настой. От чаши поднимался лёгкий, почти невесомый пар, неся с собой чистый аромат с оттенком свежесрезанных трав и едва уловимой горчинки.
Он уже завершил свою утреннюю рутину: собрал лепестки целебных цветов, аккуратно разложил для просушки вчерашние сборы трав на бамбуковых подносах. Он выглядел спокойно и сосредоточенно, однако за этим спокойствием скрывалась буря. Слова, брошенные Таньтай Цзинем накануне, подтачивали его сознание отравленным лезвием.
«Прошлое изменится. У меня остались считанные дни».
Мысль о том, что этот яростный, невероятно живой демон, ставший за это время центром его обретшего смысл мира, может просто исчезнуть, перечёркнутый чужой волей из прошлого, была невыносимой. Он только-только начал оттаивать сам, найдя в заботе о другом лекарство от собственных ран, и теперь этот источник исцеления грозили искоренить в самом истоке.
И тогда, под слоем страха, подобно первому ростку, пробивающемуся сквозь мёрзлую землю, в его душе зародилось новое, смутное и трепетное чувство. Он не решался назвать его, даже мысленно, но суть его была проста и ясна: он хотел, чтобы Таньтай Цзинь был. Чтобы его утреннее недовольное фырканье, его тяжёлый, испытующий взгляд и даже его ярость стали неотъемлемой частью этого павильона, этого озера, этого неба. Пусть даже они будут жить в разных комнатах, пусть даже между ними всегда будет дистанция, сотканная из боли и недоверия, — лишь бы видеть, как тот существует, светит своим сумрачным, яростным светом, нарушая слишком долгое одиночество Чу Ваньнина. Это было глубинное, почти инстинктивное стремление к тому самому равновесию и близости, которые он, сам того не ведая, уже начал выстраивать своим терпением и тихой заботой.
Его горькие размышления прервало легкое, почти призрачное движение. На тонкий фарфоровый край его чашки села бабочка. Не из тех, что порхали над озером, — другая. Её крылья были будто вытканы из небесного лазурита, переливаясь в утреннем свете оттенками сапфира и опалового дыма. Они трепетали, как живые самоцветы, удерживая всё её хрупкое тельце в неуловимом равновесии.
Чу Ваньнин замер, и на его лице проступила неуверенная улыбка. Медленно, чтобы не спугнуть это чудо, он протянул указательный палец.
— Ну что, милая красавица, — произнёс он негромко, и его голос, обычно ровный и суховатый, смягчился, наполнившись несвойственной ему нежностью. — Молодой господин снова прячется в тени, не решаясь явиться сам, и шлёт тебя — свою тихую вестницу?
Бабочка, словно поняв его, доверчиво перепорхнула с фарфора на его палец. Он чувствовал призрачную легкость её крошечных лапок, похожих на пылинки.
— Какая же ты прекрасная, — продолжил он, и теперь в его шёпоте звучала откровенная ласка, адресованная не столько ей, сколько тому, чьё присутствие он ощущал за спиной. — Совершенное творение, словно воплощение тишины перед бурей. Посланник того, чья тёмная ярость скрыта за спокойным, чарующим взглядом.
В этот миг, глядя на это хрупкое существо, он позволил себе сказать вслух те слова нежности и признания, которые боялся обратить напрямую к его хозяину. Он отчаянно надеялся, что это действительно посланник, как и тот ворон, и донесёт суть его чувств.
И тогда случилось нечто невероятное. Бабочка вспорхнула, сделав вокруг него лёгкий, воздушный круг, и опустилась Чу Ваньнину сначала на кончик носа, заставив его ресницы непроизвольно дрогнуть. А затем, на одно трепетное мгновение, она коснулась его губ. Это было прикосновение легче лепестка, нежнее утреннего ветерка, но оно оставило после себя жгучее, трепетное послевкусие, смутно напоминающее о поцелуе. О поцелуе, переданном через шелест шёлковых крыльев. Когда бабочка оторвалась и растворилась в солнечном свете, Чу Ваньнин сидел с широко раскрытыми глазами, и по его щекам, вопреки всей его воле, беззвучно покатились слезы. Он давно отчаялся найти в этой жизни ласку, прикосновение, лишённое боли, и эта призрачная, переданная через существо из плоти и крови нежность была одновременно и бальзамом, и новой, щемящей болью.
«Что же мне теперь со всем этим делать?» — в отчаянии подумал он, чувствуя, как в груди всё сжимается от переполнявших его чувств.
И в этот миг его взгляд упал на фигуру в дверном проёме. Из полумрака павильона вышел Таньтай Цзинь. На нём были те самые чёрные одежды, что Чу Ваньнин когда-то с таким смущением и тайной надеждой выбрал для него. Тёмный, с почти невидимой вышивкой шёлк струился по его стройной, всё ещё ослабленной фигуре, подчёркивая и царственную осанку, и ту уязвимость, что сквозила в чуть замедленных движениях.
«Такой прекрасный», — с болью пронеслось в голове у Чу Ваньнина, и следом — горькая мысль: «И всё это пожирает тот проклятый артефакт, который я не в силах извлечь».
Он наблюдал, как Таньтай Цзинь, с выражением глубокой, почти детской сосредоточенности на бледном, идеальном лице, неумело, но с упрямым старанием пытался разровнять землю на той самой клумбе, которую сам же и испепелил в порыве ярости. Этот неловкий, но исполненный глубочайшего смысла жест — жест искупления, желания восстановить разрушенное, вернуть хоть крупицу того мира, что он сам же и нарушил, — тронул Чу Ваньнина до самой глубины души. Он не сдержал улыбки, в которой смешались слёзы, щемящая нежность и безоговорочное прощение.
Не в силах более оставаться в стороне, Чу Ваньнин поднялся. Утро только начиналось, и в воздухе, пахнущем чаем, влажной землёй и горьковатой надеждой, витали невысказанные слова и начало чего-то нового, хрупкого и бесценного.
***
Павильон дремал в мягком свете рассвета. Сквозь приоткрытую створку скользила полоска золота, ложась на лицо Таньтай Цзиня, но он не замечал её — в его взгляде жили тени прошедшего. Слова, вывернувшие наизнанку его собственную душу, и та страшная, обезоруживающая исповедь Чу Ваньнина висели между ними незримой пеленой. Он вновь и вновь возвращался к стойкости этого человека, к той бездне достоинства, что таилась за его спокойствием. Внезапно перед его внутренним взором, ярко и неотступно, всплыл другой образ: Чу Ваньнин, выходящий из купели. Воспоминание о нём нахлынуло, словно приливная волна, смывая все мысли и обжигая душу раскалённым стыдом и чем-то ещё, непозволительным. Перед мысленным взором с пугающей чёткостью предстало обнажённое тело заклинателя — мужественное, но изысканно утончённое, словно клинок, отточенный небесным огнём. Длинные влажные волосы струились по спине, словно потоки чернил, оттеняя грациозный изгиб плеч и каждую косточку позвоночника. Бледная кожа сияла, словно лунный свет на гладкой поверхности фарфора, и была испещрена причудливой картой шрамов — одни, старые, белесые и гладкие, будто вплетённые в кожу шёлковые нити судьбы; другие, свежие, оставленные его же рукой, алели безмолвным упрёком. Взгляд, против воли, пополз ниже, к талии и удивительно красивому изгибу бёдер, где в смутной тени виднелись тёмные, влажные завитки волос, обрамляющие нежную, но полную скрытой мощи плоть. Она манила его взгляд, обещая не экстаз, а забвение — то самое, что он, Таньтай Цзинь, искал всю свою долгую, мучительную жизнь. Длинные стройные ноги, сильные и гибкие, казались созданными не для ходьбы, а для того, чтобы опутывать в страсти, сжимаясь в объятиях, словно лианы, готовые принять и поглотить. Он никогда не восхищался мужским телом, не находил в нём ничего, что могло бы тронуть его сердце. Но сейчас в нём шевельнулось что-то тёплое и щемящее. Это чувство, трепетное и беспокойное, перетекло в ломоту в костях, знакомую и чуждую одновременно — ту самую, что предвещает желание. Боль в груди от артефакта кольнула остро, как сосулька, пронзая лёгкое, и к ней тут же прибавилось новое ощущение — жгучее, будто от ожога, разливающееся по всему телу жаром. Он согнулся, стиснув зубы, пытаясь подавить и плотскую муку, и смятение души. И тут его взгляд упал на стул рядом с постелью. На нём было бережно разложено новое ханьфу. Чёрный шёлк, без намёка на вычурность, лишь при пристальном взгляде можно было различить тёмный узор — плывущие облака и застывшие волны. Этот жест, лишённый корысти, поразил его сильнее любой божественной стрелы. Будто во сне, Таньтай Цзинь поднялся и подошёл к одежде. Его пальцы с непривычной осторожностью коснулись ткани. Шёлк был прохладным и невероятно гладким, он струился сквозь пальцы, как чёрная вода. Он чувствовал подушечками пальцев каждую нить, каждый скрытый узор, и с каждым прикосновением смятение в его груди нарастало. Этот человек, зная его демоническую сущность, зная, что он принёс лишь боль, потратил на него свои силы, время. Купил ему одежду. Таньтай Цзинь медленно облачился в ханьфу. Ткань легла на его плечи и торс с пугающей идеальностью, будто была сшита именно для него. И в этот миг его охватило странное, новое для него желание — ему вдруг отчаянно захотелось понравиться. Не внушать страх, не вызывать поклонение, а просто понравиться тому, кто смотрел на него глазами, полными тихой грусти и понимания. Этот порыв был так силён, так ярок, что затмил на мгновение даже боль. Ему нужно было увидеть Чу Ваньнина. Немедленно. Он послал своё сознание сквозь тонкую ткань рассвета — и там, где свет встречался с дыханием тени, трепетала бабочка, словно осколок небесного лазурита. Он стал её глазами. И увидел его. Чу Ваньнина, сидящего на террасе в лучах ласкового солнца. Его распущенные волосы были похожи на размытую тушь, а небесно-голубой халат делал его похожим на призрака, вот-вот готового раствориться в утреннем свете. Через зрение бабочки он разглядел то, что не замечал раньше — красоту его черт: длинные густые ресницы, отбрасывающие тени на щёки, плавный изгиб губ. Он увидел его не как мужчину или женщину, а как душу — израненную, но несломленную, прекрасную в своей трагической завершённости. И тогда Таньтай Цзинь услышал его шёпот, обращённый к бабочке, но каким-то запредельным чувством понял, что он предназначен ему: «Какая же ты прекрасная… Совершенное творение, словно воплощение тишины перед бурей». Слова обожгли его сильнее любого заклинания. Поддавшись внезапному, ослепляющему порыву, желанию хоть как-то прикоснуться к этой чистоте, он, управляя бабочкой, заставил её коснуться его губ. Это было мимолётное прикосновение, всего лишь пылинка ощущений, передавшаяся через магическую связь, — но ему почудился вкус. Вкус чая, утренней свежести и чего-то неуловимого, что было сутью самого Чу Ваньнина. Вкус мужских губ, которых он никогда не касался и которыми никогда не интересовался. И тут демона охватила паника — мгновенная, словно порыв ветра, сбивающий с ног. Что он делает?! Этот человек пережил такое унижение, такое насилие над своей волей и телом, а он… он сейчас посягает на него тем же скрытым, навязанным прикосновением? Он ничем не лучше того ученика, что мучил его годами! Он резко, почти с болезненным надрывом, разорвал связь с бабочкой, словно отдернув руку от раскалённой стали. Его охватило чувство вины, такое всепоглощающее, что ему стало нечем дышать. Таньтай Цзинь чувствовал себя виноватым за всё: за испепелённые цветы, за синяки на его шее, за ту боль, что читал в его глазах, когда Чу Ваньнин сказал о прошлом. Он, Владыка демонов, не знал, как загладить вину, как отплатить за эту тихую заботу, как не растоптать ещё раз это хрупкое доверие. Чтобы заглушить хаос внутри, ему нужно было действие. Простое и понятное. Он вышел во двор, и его взгляд упал на почерневший, безжизненный участок земли — его собственное творение. С выражением мрачной решимости на бледном лице он опустился на колени. Его пальцы с неловкой, почти наивной старательностью вонзились в холодную, обугленную землю. Он начал разбивать крупные комья, сгребать пепел, пытаясь вернуть клумбе хоть какое-то подобие порядка. Это был жалкий, ни на что не годный жест искупления. Но это было всё, что он мог сделать сейчас, пока его душа, разбуженная ото сна, металась между стыдом, болью и щемящим, непонятным желанием, грозившим сжечь его изнутри сильнее любого артефакта. Самобичевание Таньтай Цзиня, его мрачное копание в обугленной земле, прервал тихий и ровный голос, прозвучавший прямо над ним: — Ну что ж, допустим, мир ты сжёг. Что будем строить на этом пепелище? Таньтай Цзинь вздрогнул, но не поднял головы. Он чувствовал на себе взгляд Чу Ваньнина, тяжёлый и всеведущий, словно тот читал каждую его мучительную мысль. Внутри всё сжалось в тугой комок, но он лишь сильнее вдавил пальцы в землю, демонстрируя показное равнодушие. — Оставь, — тихо произнёс он, наклоняясь ближе. — Твои руки — не для грубой работы. Слушай, как дышит почва. Её нужно направлять, а не подчинять. Таньтай Цзинь наконец поднял взгляд. Чу Ваньнин стоял, держа в руках несколько простых инструментов: небольшую деревянную лопатку с ручкой из полированного бамбука и грабельки, чьи тонкие зубья напоминали сложенные крылья цикады. Молча, с неохотным любопытством, Таньтай Цзинь принял их. Дерево было тёплым от прикосновения рук другого, и эта теплота странным образом обожгла ему ладони. Они принялись за работу бок о бок, и тишина между ними наполнилась новыми смыслами. Шуршание переворачиваемой земли, лёгкий стук бамбуковых грабелек о камешки, их собственное дыхание — всё это сплелось в странную, умиротворяющую мелодию. Они аккуратно разровняли почву, а затем Чу Ваньнин принёс корзину с гладкими, отполированными водой речными камнями. Теперь они сидели на корточках друг напротив друга, выкладывая ими границу будущей клумбы. Их пальцы иногда случайно соприкасались, когда они брали один и тот же камень. Мимолётные прикосновения были краткими, как вспышка молнии, но отзывались в Таньтай Цзине долгим, тревожным гулом. Он ловил на себе взгляд Чу Ваньнина — тёмный, глубокий, как ночное озеро, — и видел в нём не упрёк, а то самое понимание, что сводило его с ума. Ветер играл длинными рукавами их ханьфу, заставляя тёмный шёлк Таньтай Цзиня и небесный Чу Ваньнина перекликаться, словно встречные волны — тёмная и светлая — сходились в едином порыве. Прядь тёмных волос выбилась из небрежного пучка и скользнула по щеке Чу Ваньнина; Таньтай Цзинь невольно задержал дыхание, с трудом удерживая себя от того, чтобы коснуться её и заправить за ухо. — Ты решил, что здесь будет? — тихо спросил Чу Ваньнин, прерывая напряжённое молчание. Таньтай Цзинь на мгновение замер, его аметистовые глаза растерянно скользнули по чёрному квадрату земли. Он, взмахом руки решавший судьбы миров, не знал, что можно посадить на крошечном клочке почвы. — Не знаю, — честно выдохнул он, и его голос прозвучал непривычно тихо. — Может… цветы. — За ростками нужных цветов придётся идти в гору, — мягко заметил Чу Ваньнин, вытирая запачканные землей руки. — А ты ещё недостаточно окреп. — Я хочу пойти с тобой, — отрезал Таньтай Цзинь, и в его тоне снова зазвучали стальные нотки, но на сей раз — не ярости, а решимости. Он не стал напоминать о своих словах, о «последних днях», но эта тень всё равно висела между ними. Чу Ваньнин посмотрел на него, на его бледное, упрямое лицо, и что-то дрогнуло в его строгих чертах. Он кивнул. — Хорошо. Тропа вилась меж склонов, укутанных дымкой. Ветер доносил аромат горных трав и вековых сосен, пряного мха и земли, будто сама гора делилась с ними своим дыханием. Яркое солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на их фигурах и земле причудливые узоры. Чу Ваньнин шёл впереди, его лёгкая поступь почти не оставляла следов на тропе. Таньтай Цзинь шёл следом, и его охватило странное чувство — не тяжесть обречённости, а лёгкость, почти похожая на головокружение. Он смотрел на спину Чу Ваньнина, на то, как ветер играет в складках его ханьфу, поднимая лёгкую ткань, — и в застывшей душе демона шевельнулось новое, щемящее желание: не разрушать, а создать. Сделать что-то, что заставит эти глаза блеснуть не только пониманием, но и… радостью. Он чуть отстал, сделав вид, что поправляет одежду. Его демоническое сознание скользнуло вверх, к вершинам старой сосны, где в ветвях затаился ворон. Услышав безмолвный зов, птица расправила крылья и сорвалась вниз, вспыхнув на солнце чёрным пламенем. Она пронеслась низко над землёй, и в следующий миг в корзинку, висевшую на сгибе локтя Чу Ваньнина, упал маленький белоснежный цветок — редкий, с бархатистыми лепестками и сердцевиной цвета старого золота. Он лежал на тёмно-зелёных листьях собранных трав, как капля молока на изумрудном шёлке. Чу Ваньнин замер. Его пальцы, только что срывавшие стебель, непроизвольно сжались. Он не видел ворона, но знал. Знавал почерк, эту странную, неуклюжую попытку нежности, замаскированную под случайность. Сердце его забилось чаще, отдаваясь в горле. Он не посмел обернуться, не посмел произнести ни слова, боясь разрушить этот хрупкий, немой диалог. Демон делал вид, что ни при чём, и он примет эти правила. Осторожно, почти с благоговением, он взял цветок и положил его в складки своего рукава, подальше от посторонних глаз, поближе к телу. Прикосновение лепестков к коже было подобно тайному поцелую. Они провели в горах ещё немного времени, собирая молодые побеги папоротника, нежные ростки полевых колокольчиков и корешки душистых трав. Возвращались мужчины в молчании, но оно было уже иным — наполненным чем-то тёплым и звенящим, как струна. Вернувшись, они принялись высаживать собранное на обновлённой клумбе. Чу Ваньнин показывал, где сажать ростки, и его пальцы уверенно расправляли корни в лунках. Таньтай Цзинь следовал его указаниям, присыпая землю и осторожно приминая её вокруг хрупких стебельков. — Отлично, — наконец сказал Чу Ваньнин, отряхивая ладони. Его взгляд скользнул по лицу демона, и в уголках его глаз обозначились лучики крошечных морщинок. — Теперь у нас есть общее дело. Саженцы нужно поливать и беречь от палящего солнца. Таньтай Цзинь лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Эти простые слова «общее дело» отозвались в нём пугающим теплом. — А сейчас мне нужно приготовить отвары и еду, — добавил Чу Ваньнин и, развернувшись, направился в павильон. Таньтай Цзинь остался стоять у клумбы, глядя ему вслед. Немного погодя, движимый внезапным порывом, он бесшумно последовал за ним и застыл в тени дверного проёма, ведущего на кухню. Он видел, как Чу Ваньнин поставил на стол корзину с травами, а затем, убедившись, что он один, достал из складок своего рукава тот самый белый цветок. Сердце Таньтай Цзиня замерло. Чу Ваньнин стоял вполоборота к нему, его плечи были напряжены. Он поднёс цветок к лицу, его пальцы с нежностью сжимали тонкий стебелёк. Затем, медленно, словно совершая нечто запретное, он наклонил голову и прикоснулся губами к бархатистым лепесткам. Это был не просто жест. Это было таинство. Мимолётное, невесомое прикосновение, в которое была вложена вся та невысказанная нежность, вся надежда, вся щемящая боль, что копились в его душе. Для Таньтай Цзиня это зрелище стало ошеломляющим ударом. Он отшатнулся, прижавшись спиной к прохладной стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он, принёсший в жизнь этого человека лишь беспокойство, стал причиной такого трепетного, сокровенного жеста. Этот поцелуй, украдкой положенный на лепестки, был предназначен ему. Его неуклюжему дару. В груди вспыхнула знакомая боль от артефакта, но сейчас она смешалась с новой, незнакомой агонией — агонией пробуждающегося чувства, столь же прекрасного, сколь и губительного. Он стоял в тени, совершенно раздавленный, не зная, что ему делать с этой непрошеной нежностью, что сжигала его изнутри куда вернее, чем любая божественная реликвия.***
Воздух на кухне павильона наполнился густыми, будоражащими аппетит ароматами. Чу Ваньнин, склонившись над деревянной столешницей, с привычной, почти медитативной сосредоточенностью лепил вонтоны. Его пальцы, способные собирать хрупкие механизмы и выводить сложные формации, сейчас с не меньшим изяществом заворачивали в тончайшее тесто начинку из мелко рубленного мяса, ароматных грибов шиитаке и нежных стеблей молодого бамбука. Каждый пельмешек получался идеальным, похожим на сложенные крылья мотылька. За кажущейся невозмутимостью притаился шторм. Его разум был охвачен смятением, столь же густым и наваристым, как бульон, медленно томившийся в глиняном горшке. Мысли кружились вокруг фигуры, что сейчас находилась за стенкой. Таньтай Цзинь. Он стал ему дорог. Невыносимо, безрассудно дорог. Эта мысль жгла изнутри, словно едкий уксус. Ему было трижды плевать на сожжённые континенты, на уничтоженные кланы и на весь тот хаос, что демон оставил за спиной. Тот Таньтай Цзинь, который рычал от боли, который с неловкой старательностью пытался исправить испорченную клумбу, который послал ему цветок — вот кто был для него реальным. И с ним Чу Ваньнин чувствовал себя… живым. Цельным. Он видел в его аметистовых глазах не только бушующую тьму, но и проблески чего-то иного — растерянности, упрямства, той самой хрупкой надежды, что заставляла его, Владыку демонов, оставаться здесь, в этом скромном павильоне. Однако между ними, словно стена из мечей, стояли две непреложные преграды. Первая — та самая рана, божественный артефакт, что методично разъедал ядро Таньтай Цзиня и отравлял его плоть. Вторая — куда более страшная, ибо была сплетена из времени и самой судьбы. Та самая дева, Ли Сусу, что отправилась в прошлое, чтобы вырвать зло с корнем. Мысль о ней вызывала в Чу Ваньнине странное, едкое чувство, которого он никогда за собой не знал. Нечто острое и колючее, отдалённо напоминающее ревность. «А что, если она… полюбит его?» — пронеслось в голове, и этот образ — юный, несломленный Таньтай Цзинь и прекрасная, праведная бессмертная — заставил его пальцы непроизвольно сжать край теста так, что оно порвалось. Он отчётливо представил, как в том далёком прошлом может родиться чувство, как её предназначение убийцы превратится в нечто иное… И тогда он, Чу Ваньнин, в настоящем окажется всего лишь бледной тенью, запоздалым эхом. Он с силой стряхнул с себя эту мысль, сосредоточившись на начинке. Нет. Он этого не позволит. И тогда его разум начал выстраивать хладнокровный, пугающий план. «Если бы я мог отправиться туда… Остановить её. Ничего бы не было». Логика была беспощадной и совершенно ясной. Если не будет ранения — демон не окажется на его пороге, беспомощный и истекающий силой. Однако он останется жив. А если Ли Сусу… исчезнет как угроза, тогда и всей жизни Таньтай Цзиня в будущем ничего не будет угрожать. Ведь он сам сказал, что уничтожил всех остальных. Чу Ваньнин прекратил лепку. Его руки, испачканные мукой, замерли. Он смотрел в пар, поднимающийся от горшка, но видел не его, а мрачную пропасть выбора, в которую собирался шагнуть. Он, бывший старейшина, учитель, всегда стоявший — пусть и с оговорками — на стороне добра и порядка, сейчас обдумывал, как устранить юную защитницу своего клана и, по сути, всего мира. Ради кого? Ради Владыки демонов. Ради того, кто принёс столько разрушения. «Но он не принёс их мне», — прозвучал внутри тихий, но несгибаемый голос. «Со мной он иной. И я хочу, чтобы этот «иной» остался. Чтобы он жил». Его собственная сила, медленно, но верно возвращавшаяся, обрела новую направленность. Он уже мог призывать духовное оружие, пусть и не в полную мощь. Когда-то он был одним из сильнейших культиваторов. Если он найдёт способ отправиться в прошлое, в момент ранения Таньтай Цзиня… он сумеет остановить Ли Сусу. Осталось найти этот способ. И тут, словно ключ, поворачивающийся в скважине замка, в его сознании всплыло имя. Се Лянь. Если кто и мог знать о способах путешествия сквозь время — законных или, что более вероятно, запретных и опасных, — так это он. К тому же Чу Ваньнин, живя под крылом Лань Чжаня и Хуа Чэна, присматривал за хрупким душевным равновесием Се Ляня. Между ними установилось взаимное уважение двух людей, несущих на себе тяжелое бремя прошлого. И, что важнее, Се Лянь давно перестал судить о поступках с точки зрения догм. Он понимал и принимал цену личного выбора, стоящего выше любых условностей. Решение было принято. Оно легло на душу тяжёлым грузом и одновременно принесло странное облегчение. Теперь был шанс. Не тратя времени, Чу Ваньнин послал Се Ляню просьбу о встрече. А потом снова принялся за вонтоны. Его движения обрели прежнюю уверенность. Он готовил ужин для двоих. Для них двоих. А завтра… завтра он сделает первый шаг к тому, чтобы таких ужинов стало больше. Чтобы тому, кто ждал его в соседней комнате, больше ничто не угрожало. Даже если ценой этому станет несмываемое пятно на его собственной душе. Для Чу Ваньнина, познавшего дно отчаяния, эта цена вдруг показалась приемлемой.
