В тени собственных демонов

Полночь никогда не была спокойным временем суток. Несмотря на то, что многие давно уже спят в своих кроватях, наслаждаясь красочными снами, некоторые лишь начинают борьбу за выживание. Обсидиан лежит на продавленной кровати в своей комнате, уткнувшись в книгу, излюбленный способ скрыться от этого мира, но он не читает, лишь делает вид. В соседней комнате гремит посуда, голос отца пьяный, злой, раскатистый слышен на всю квартиру. — И все вы, сволочи, на одном заводе! Думаете, я не вижу? Глазки в пол опускаете, когда я мимо прохожу! А я вас насквозь вижу, суки ебливые! — После очередной смены отец всегда не прочь выпить пару, а то и тройку рюмок беленькой. Парень знает, что это никогда хорошим не заканчивалось, и сейчас всё, что ему остаётся — это надеяться на лучший исход. Обсидиан не шевелится. Он уже выработал правила выживания за 17 лет: тишина, неподвижность и невидимость. Чем меньше ты есть, тем меньше шансов, что твоё существование заметят и начнут ломать, измываясь и издеваясь. Дверь в комнату с треском распахивается, даже неясно, как она до сих пор держится на ветхих петлях, учитывая такие регулярные выходки. Отец стоит на пороге, заполняя собой весь проём. От него пахнет перегаром и потом, от чего нос непроизвольно дёргается. Смотреть в его глаза Обсидиан не осмеливается, всё также смотрит в книгу. Тело сжато, готово к защите. — Ты! Что тут затихорился? Книжки свои умные читаешь? Думаешь, умнее отца стал? — Я ничего не думаю, — размеренно отвечает Обси, всё также не отрывая взгляда от страниц. — Ничего не думаешь? Голова пустая? Я тебя, дармоеда, кормлю, одеваю, а у тебя в башке ветер?! — Он подходит к кровати, нависает тенью. Обсидиан чувствует его тяжёлое дыхание сверху. — Это тебя жизни не научит! — Тыча пальцем в книгу, продолжает отец. — Вот я тебе сейчас покажу, где раки зимуют! Встал! Это приказ. Старая, как мир, игра. Неподчинение — скандал, повиновение — унижение. Неизменный ход каждой их стычки, старайся не старайся, исход будет очевиден. Обси демонстративно медленно закрывает книгу и поднимается. Он на голову выше отца, но сейчас чувствует себя маленьким мальчиком, да и рост никогда не помогал ему в таких случаях. Наоборот, гибкость тела меньше, и увернуться от ударов, проскочить мимо тучной фигуры отца и сбежать не всегда удавалось. Отец хватает его за плечо, грубо разворачивая лицом к себе. — Смотри на меня, когда с тобой разговаривают! В глаза смотри! Видал, какие у отца глаза? — В нос ещё сильнее ударяет запах перегара, а на лицо падают мелкие капли слюны. Глаза его красные, заплывшие, налитые беспричинной ненавистью. Парень смотрит без тени эмоций на лице. Молчит. Это единственное оружие, которое он сейчас может использовать. — Молчишь, да? Умный очень? — На лице заиграла пугающая ухмылка. Обсидиан осознаёт, что может случиться дальше, но активных действий не принимает. Нет, ему не страшно, он просто смирился с этой ситуацией, будет стоять и тянуть до последнего момента, надеясь на то, что отцу банально станет скучно от его безэмоциональности и он оставит его в покое. И тут взгляд отца падает на телефон, лежащий на деревянной тумбочке возле кровати. Новый, недорогой смартфон, на который Обсидиан полгода копил, подрабатывая где только можно. И курьером по городу бегал, и листовки раздавал, и прочей хуйнёй маялся, куда брали всех подряд, не проверяя ни возраст, ни наличие гражданства. — Ага! Вот он, корень зла! В этих своих интернетах сидишь, против отца настраиваешься! Неблагодарная шваль! — С мрачным удовлетворением проговаривает мужчина, хватая телефон. Его руки дрожат от ярости и желания причинить боль сыну. — Я тебя научу, сука, ценить то, что имеешь! Он замахивается, чтобы швырнуть телефон об стену. И в этот миг что-то внутри Обси щёлкает. Это не просто вещь. Это — его вещь. Его труд, его надежда на связь с внешним миром, некий островок безопасности. Единственное, что он смог создать в этом хаосе своим упорным трудом. — Положи, — тихо, но достаточно чётко произносит Обсидиан. Лицо отца выражает удивление, а сам он замирает, не веря своим ушам. Сын редко давал отпор, но сейчас ситуация была другой. Он не мог позволить настолько обесценить свой труд и позволить отцу уничтожить одну из дорогих ему вещей. — Чё-ё? — Положи. На место. Это моё, — голос громкий, но на крик не переходит, уверенность в нём читается чётко. Он не боится. Он готов защищать себя в этот момент. Но это была ошибка. Вызов, который не останется безнаказанным. Лицо отца искажается гримасой настоящей, животной ярости. — Ах ты, мразота строптивая! Я тебе покажу «моё»! Он не бросает телефон. Он с силой бьёт им Обсидиана по лицу. Удар пришёлся по скуле. Острая, ослепляющая боль, наполняющая всё тело. Звон в ушах и горячая струйка крови тут же проступает из задетой губы. Телефон с грохотом падает на паркетный пол. Потом на новеньком защитном стекле появится скол, что будет ещё долго напоминать о случившемся. Обсидиан отшатывается, зажимая лицо рукой. Он не плачет и не кричит, слёзы высохли годами раньше. Лишь едва слышное мычание вылетает из его рта, пока он пытается удержать равновесие, хватаясь рукой за изголовье кровати. Он смотрит на отца, прикрывая лицо испачканной в крови рукой. В его взгляде не боль, а чистая, безразличная ненависть, выжигающая всё внутри. Отец, увидев, что натворил, будто протрезвел на секунду. В его глазах мелькнуло что-то — не раскаяние, а скорее удивление, что скорлупа всё-таки треснула. Он бормочет что-то невнятное, разворачивается и, тяжело ступая, уходит обратно на кухню. Дверь захлопывается, оставляя за собой лишь тишину, что будет громче любого крика. На сегодня он закончил. Обсидиан стоит всё так же, опираясь на хлипкую кровать. Дышит громко, через рот, стараясь восстановить донельзя сбившееся дыхание. Кровь запачкала домашнюю футболку свежими пятнами. Он никогда не стирал их вовремя, так что на ней была видна россыпь старых тускло-красных пятен. Внутри всё кувырком, ему нужно подышать. На ватных ногах парень добирается до прихожей, накидывая на плечи старую ветровку, выскальзывает из квартиры и спускается на пару пролётов лестницы. На одной из стен висит уже излюбленное зеркало, испачканное чем только нельзя. По всей площади лежит слой пыли, старые разводы и осевший пепел. Обсидиан и сам был причастен к порче этого достояния подъезда, не упуская возможности плюнуть в своё отражение, когда состояние было совсем паршивым. Сейчас делать этого он не стал, в зеркале что-то изменилось. Во всю длину на нём красовалась большая трещина, словно шрам. Парень смотрит на своё отражение, оценивая новое повреждение. Полоса рассекает его лицо ровно пополам. Правая — спокойная, отстранённая и уставшая. Левая же — с наливающимся синяком на скуле и уже запёкшейся струйкой крови, стекающей от губы до шеи. "Символично. Опять поломанное дерьмо. Как будто кто-то глумится, показывая, что меня уже не починить, и этот раскол со мной навсегда, забавно". Он достаёт из кармана смятый платок, прижимает к губе, ощущая жжение. Оттереть кровь не получается, от чего он бросает эту затею и садится на холодные бетонные ступеньки рядом. По телу бьёт озноб, и парень инстинктивно сжимается, стараясь не растерять последние крупицы тепла. Здесь пахнет кошачьей мочой, сигаретным дымом, пылью и старым деревом. Обсидиан поджимает ноги, утыкаясь головой в колени и закрывая глаза, стараясь насладиться минутой тишины и осмыслить произошедшее. Синяк будет точно, и завтра в школе придётся снова что-то придумать. Очередная дурацкая история про дверной косяк или невовремя открывшуюся дверь, или что упал, споткнувшись об воздух. Все поверят, потому что всем плевать. И от этой истины тошно. Никому и никогда нет дела до чужих проблем. Он сидит так долго, пока холод от ступеней не становится совсем невыносимым. В кармане завалялась поломанная сигарета. Не густо, но поможет, чтобы снять стресс на какое-то время. Фильтр неприятно касается ссадины на губе, но эта боль ощущается иначе. Она его личная, настоящая и заслуженная. Он думает об убежище, месте, где никто не сможет его найти и навредить: «Всё, что ты можешь сделать в этом мире — это создать свою собственную маленькую территорию. И никого туда не пускать. Ни-ко-го. Потому что каждый, кто заходит, приносит с собой свой хаос. И начинает всё ломать». Он тушит окурок о бетон, оставляя чёрную точку. Завтра снова школа. Ещё один день в аду, заполненным лживыми улыбками и словами о сочувствии. Но где-то там, впереди, должна быть та самая территория. Его территория. И он её найдёт или создаст сам. Любой ценой. Он поднимается по лестнице, чтобы вернуться в квартиру. На площадке своего этажа он снова на секунду вспоминает своё расколотое отражение в треснувшем зеркале: "Разбитое отражается в разбитом, какая же ирония, чтоб её". Дверь в квартиру тихо закрывается. В подъезде воцаряется тишина, нарушаемая лишь гудением лампочки-экономки.