Порок

      — Нет, брат! Нет! — выставив руку вперёд, молил Куай Лян. Как уже много раз до этого.       Однако кошмар не прекратился. Страх, липкий и тягучий, всё сильнее опутывал внутренности Куай Ляна — неужели он умрёт сегодня? Хриплый смех Би Хана не внушал ему надежды. Лишь позволял в полной мере ощутить бессилие что-либо изменить. И безусловно, ознаменовывал время платы по счетам.       — Брат? Я не твой брат, — признался вдруг преследователь. Когда рука того потянулась к маске, Куай Лян понял, кого увидит, но даже так всё равно удивился: — Я — это ты! — принять это было трудно.       «Двадцать лет во тьме… Худшее, чем я мог стать, оказалось мной», — пронзило, как клинок, осознание.       Отчаянное «нет» заключало в себе уже не страх перед неминуемой участью, а ужас перед открывшейся правдой. На протяжении двадцати лет Куай Ляна спасала мысль, что его брат, отказавшийся от всяких эмоций, — худшее, чем он мог стать. Но в итоге… Был ли толк в сожалении, если из клана Лин Куэй выжил всего один человек? Сам Куай Лян. Может, действительно настало время платить по счетам? Полностью положить конец клану Лин Куэй. Убить себя…       — Куай — позвал чей-то голос. — Куай!       И кошмар закончился. Ровно перед тем, как лёд заключил в свои смертельные объятия. Было ли это простым совпадением? Впрочем Куай Лян не позволил себе задумываться. Не после того, как сорвался. Не после того, как этим ввёл Кенши в замешательство. Не после того, как столкнулся со всей силой им испытываемых, но отрицаемых чувств. А они были подобны снежной буре — неконтролируемые, ни с чем не считающиеся, беспощадные. Нет, Кенши заслуживал лучшего. Вот почему Куай Лян проигнорировал беспокойство того и переключился на хлопоты. Новые, но уже вошедшие в привычку.       Только вот пока Кенши гонялся за курицей, появилось время на размышления. Впервые Куай Лян изменил себе и позволил кошмару прорваться в реальность. Он задумался, были ли у него основания полагать, что по его душу мог бы отправиться Би Хан. Память услужливо открыла воспоминания, относящиеся ко времени, когда ещё тот возглавлял клан Лин Куэй.       Уже тогда обычной жизни пришёл конец. Заказов едва хватало, чтобы сводить концы с концами, и виной этому являлась сплотившаяся преступность, перед которой были беспомощны даже силы специального назначения. Первым масштаб угрозы разглядел глава клана Ширай Рю, Хандзо Хасаши. Тот пришёл в сопровождении небольшого отряда — на случай, если дело примет скверный оборот — и поклонился дежурившим на дозорной башне, прося о личной встрече с Би Ханом. Через десять минут ворота открыли. Представители обоих кланов держали руки на оружии, и только трое являлись исключениями из общего недоверия — Хандзо, который надеялся на сотрудничество, Куай Лян, который не верил, что отправляться на захват станут в таком малом количестве, и Би Хан, который в связи с ослаблением потока заказов стремился принять наиболее взвешенное решение. Личная встреча завершилась быстро. Ничто не сплачивало стремительнее, чем общий враг. Уходил Хандзо, как заметил Куай Лян, преисполненным радости. Би Хан же, всё ещё по его мнению, был мрачнее тучи.       — Если бы только он ошибался… — обмолвился тот, смотря вслед удаляющимся представителям клана Ширай Рю. Но мысль так и не закончил.       Что Би Хан хотел сказать тогда, Куай Лян до сих пор не понял.       Однако следующие месяцы кланы Ширай Рю и Лин Куэй работали сообща ради единой цели — усмирения преступности. Впрочем стоило сказать — восстановления потока заказов. Обоим кланам нужно было как-то выживать, а когда людям нечем им платить, это не представляется возможным. Менять же свой промысел они не желали. Клан Ширай Рю оставался тому верен из традиций. Клан Лин Куэй — из мировоззрения. Их причины и были схожи, и отличались в то же время. Но подходили к сотрудничеству главы обоих кланов однозначно по-разному. Куай Лян это видел на примере формирования отрядов.       Би Хан подходил к выбору людей, отправляющихся в город ради установления порядка, тщательнейшим образом. Но искал не лучших, а худших — отстающих от других на тренировках, сомневающихся в постулатах клана Лин Куэй, проявляющих излишнее своеволие. Казалось, тот уже тогда не верил в успех и выкидывал наименее ценные для себя ресурсы.       Выбор же Хандзо падал на добровольцев. Это Куай Лян узнал, когда вопреки доводам Би Хана присоединился к совместному отряду. Целью была разведка, и он под неё подходил лучше, чем кто-либо. А ещё ему не хотелось просто смотреть, как редеют ряды клана Лин Куэй. Тогда Куай Лян впервые лично поговорил с Хандзо, к его удивлению оказавшимся в отряде. Пусть их разговор и состоялся только потому, что он не смог вовремя вернуть себе равнодушный вид. А тот это заметил и запомнил.       На привале Хандзо подошёл к нему. Каждый в отряде был занят своим делом: кто-то собирал хворост, кто-то проверял запасы, кто-то дежурил, — и никто не мог помешать.       — Гадаешь, почему глава клана рискует своей жизнью? — попал точно в цель Хандзо. — Оно и понятно, это неразумно, — тут же признал тот. — Но зато добровольцев набирается больше. Люди готовы жизнь отдать, если их глава без сомнений ставит на кон свою.       С ответом Куай Лян тянул. Он внимательно осматривал одно за другим оружие, не желая пропустить ни единого скола, из-за которого то могло подвести в сражении. И делал вид, что его ни на что больше не хватает. Но Хандзо умел ждать. Когда последнее оружие было отложено в сторону, у Куай Ляна исчерпались мнимые причины хранить молчание.       — Разве риск того стоит? — спросил наконец он.       — Конечно, — ни на мгновение не задумался Хандзо. — Разбойники уже стали организацией, они действуют слаженно. Даже попытка ослабить их влияние является большим риском. Поэтому отряды должны состоять из тех, кто готов умереть при необходимости. Но это моё мнение. Твой брат может считать иначе, и необязательно, что он ошибается, — сразу расставил всё по местам тот.       — Мой брат стремится сохранить лучших, — поделился своими наблюдениями Куай Лян. — Вам не кажется это нарушением соглашения?       Сам он считал решение Би Хана несправедливым по отношению к Хандзо. Пусть они и были соперниками в одном промысле, сейчас им обоим требовалось приложить все силы ради будущего. А тот со своей стороны отправлял в отряды худших…       — Нет, — и снова пауза получилась настолько короткой, что казалось, будто она и не возникла вовсе. — Насколько я знаю, в клане Лин Куэй действует жестокий отбор. Там не может быть слабых, — говорил Хандзо спокойно, но взгляд того был печально задумчивым. — Вот почему кого бы ни отправлял твой брат, они всегда оказываются достойной поддержкой… — говорить стало больше не о чем. Так посчитал Куай Лян, потому и поднялся. Но он застыл на месте, когда услышал вкрадчивое: — Тебя же ему не хотелось пускать, да?       Показалось, будто взгляд Би Хана снова вонзился в спину жгучим холодом. Тот утверждал, что Куай Лян должен остаться дожидаться заказов, и разочаровался, получив отпор. Проявление излишнего своеволия в клане Лин Куэй всегда каралось. Так можно ли было сказать, что Би Хану прямо-таки не хотелось его пускать?       — Брат считал, что мне нужно остаться на случай появления заказов, — ответил как есть Куай Лян. Остальное оказалось бы только его предположениями.       — Вот как… — Хандзо на миг задумался, стоит ли озвучивать свои соображения, но в следующий решился: — Он не хочет, чтобы ты подвергал себя неоправданному риску. Это была забота старшего брата, а не решение главы клана.       Выдержать тёплую улыбку того Куай Лян не смог — отвёл взгляд. Но сердце его сжалось от боли. Конечно, Хандзо ошибался, говоря о заботе старшего брата. Все мысли Би Хана были сосредоточены исключительно на процветании клана Лин Куэй. И как бы ни хотелось верить в иное, тот требовал остаться из представлений о выгоде. Куай Лян быстро и качественно выполнял заказы. Для Би Хана, отказавшегося от всяких эмоций, только это имело значение. Ничего более в словах того и быть не могло. Скрыть настолько неприглядную правду от Хандзо казалось Куай Ляну необходимым. Вот почему он отвёл взгляд.       Но скоро его внимание вновь было сосредоточено на том. Из-за неожиданного:       — Рад, что ты присоединился к отряду по своей воле. Если позволишь, я бы хотел называть тебя своим другом.       Протянутая рука удивила Куай Ляна ещё больше, чем слова. Мгновение ему даже казалось, будто он спит и видит странный сон. Но когда рука Хандзо дрогнула, тело приняло решение за него. В памяти прочно засели тёплая улыбка и приятное давление на ладони. Но в тот момент Куай Лян ещё не осознавал, как много это будет значить. И для него. И для Хандзо.       Через три недели Куай Лян предстал перед Би Ханом с гордо поднятой головой. Все из клана Лин Куэй, кто присоединился к совместному отряду, вернулись обратно. Разведка прошла успешно, более того, получилось произвести атаки на опорные пункты в городе. Разбойников вышло пусть и не выгнать, но заставить потесниться. Однако Би Хан не разделил радость Куай Ляна. Тот лишь отмахнулся, как если бы чужой успех был гнусным оводом, и убил всякие светлые чувства циничным:       — Такая победа всё равно что капля в море. У Лин Куэй одна цель — выжить.       На этом разговор закончился. Би Хан ушёл к себе, а Куай Лян ещё минуты две стоял, сжимая и разжимая кулаки. Согласиться с тем он не мог. Вот почему принял твёрдое решение и дальше выступать добровольцем.       Но Би Хан оказался по обыкновению прав. После ещё нескольких небольших побед последовал разгром. Сам Куай Лян был тяжело ранен и, вероятно, расстался бы с жизнью, не приди ему на помощь Хандзо. Из отряда кроме них никто не выжил. Головы двадцати двух представителей кланов Ширай Рю и Лин Куэй насадили на колья. Они же наблюдали за этим из укрытия. Тяжело дышащие, зажимающие раны, опозоренные… Прежде чем Куай Лян потерял сознание, он услышал:       — Вчера их было значительно меньше. Где же они прятались? Нужно ещё серьёзнее подойти к разведке — от нас что-то скрыто…       И даже подумать над словами Хандзо у него не получилось.       Очнулся Куай Лян в своей кровати. Рядом, что его немало удивило, сидел Би Хан, но как только он открыл глаза, тот поднялся и отошёл к окну. В молчании они провели несколько бесконечно долгих минут. За это время Куай Лян успел вспомнить, что произошло, и скривился от стыда. Как же он мог так просчитаться? И его нисколько не успокаивало понимание, что Хандзо, очевидно, испытывает нечто похожее. К слову, где тот был сейчас? Куай Лян вдруг понял, что не помнит, как добирался назад. Это означало…       — Хандзо вернулся к своему клану, — догадался о его мыслях Би Хан. — Больше не считай его союзником, — вдруг добавил тот.       — Говоришь так, зная, что он дотащил меня на себе? — огрызнулся Куай Лян.       — Нет. Я выслушал его доклад о произошедшем, — проигнорировал его гнев Би Хан. — Разбойники каким-то образом догадались о ваших намерениях да ещё и подтянули резервы за одну ночь. Либо вы оба ужасно ведёте разведку и неумело планируете нападение, либо здесь замешано что-то ещё. Как бы то ни было это больше не наша забота, — сцепив руки за спиной, тот отвернулся от окна и вновь приблизился к кровати. — Поправляйся и возвращайся к своим обязанностям здесь.       Эти слова только сильнее разозлили Куай Ляна. Вопреки пульсирующей боли в боку он вскочил с кровати и схватил Би Хана за плечи. В тот момент его не волновало, что с ним могут сделать. Ему просто хотелось добиться хоть какой-то реакции. И совсем неважным было, станет она положительной или отрицательной.       — Ты хоть понимаешь, что если мы ничего не будем предпринимать, ситуация не изменится? Или тебе по душе мир, в котором правят разбойники? — цедил сквозь зубы Куай Лян.       — В одном ты прав — ситуация не изменится, — даже не потрудившись снять его руки со своих плеч, холодно отозвался Би Хан. — И нам нужно найти способ выжить. Так что если миром будут править разбойники, мы примкнём к ним. Но пока останемся в стороне.       — Ты…       Договорить Куай Лян не успел. Би Хан вдруг оттолкнул его и зашёлся в глухом кашле. Пульсация в боку стала сильнее — рука того, невзначай или специально, задела рану. Сморщившись, Куай Лян потрогал бинт. Пальцы его ощутили влагу. Он хотел было высказать Би Хану всё — и что собирался, и что сейчас захотел добавить, — поднял на того преисполненный гнева взгляд… Но оцепенел от шока. Кровь капала на пол — только принадлежала она не ему. А кашель Би Хана не прекращался.       — Ты болен? — всё ещё своим глазам не веря, спросил Куай Лян. — И давно уже… это началось? — не смог даже сказать прямо он.       Наконец Би Хана совладал со своим кашлем. Ещё с минуту простоял, прижав руку ко рту и глубоко дыша, потом выпрямился и опустил взгляд на пол. В это мгновение Куай Лян потерял дар речи. Он не мог издать ни звука, только смотрел, как кривится лицо Би Хана. И ждал. Хоть какой-то реакции. А дождался холодного:       — Надеюсь, у тебя хватит ума сказать, что это твоя кровь? Замени бинт и ложись.       Но злиться у него уже не было сил. Поэтому Би Хан вытер ладонь о его бинт в месте, где тот не пропитался кровью, и удалился.       И если бы череде несчастий тогда настал конец… Месяца не прошло, как к ним прибежал посланец из клана Ширай Рю. Тот на коленях молил о помощи, успев упомянуть лишь о вторжении. Би Хан же не стал слушать дальнейших объяснений.       — Клан Лин Куэй не станет помогать. Уходи.       Только разве мог находившийся в отчаянии посланец из клана Ширай Рю последовать совету? Вытащив из ножен меч, тот кинулся на Би Хана. Это было опрометчиво. Но Куай Лян всё рано удивился, насколько быстро всё произошло. Отрубленная голова посланца из клана Ширай Рю упала на землю после пары ловких движений. В руках Би Хан, нисколько не запыхавшийся, держал меч того.       «Как будто и не болен… — поймал себя на мысли Куай Лян. Тут же он покачал головой и нахмурился. — Я должен помочь Хандзо».       Не отплатить за своё спасение было бы бесчестьем, с его точки зрения. Поэтому Куай Лян сорвался с места, не тратя драгоценные минуты на перепалку с Би Ханом. Он слышал, как требования того вернуться сменились кашлем, но даже не обернулся.       Посланец из клана Ширай Рю говорил о вторжении, поэтому Куай Лян не сомневался, куда бежать. К горам. Беспокойство сбивало его дыхание сильнее, чем бег. Он понимал, что попросить помощи у Би Хана при нынешнем положении дел Хандзо мог только из отчаяния. Но к увиденному всё равно оказался не готов. Среди гор бесновалось пламя, которому позавидовало бы адское. Поселение, являющееся домом клана Ширай Рю, умирало, отправляя последний оглушительный крик бескрайнему небу. И был то не вопль людей, попавших в смертельную ловушку, а треск дерева. Как будто живых внутри не осталось.       Оторвав от рукава лоскут ткани, Куай Лян смочил тот в ручье и приложил к своему лицу. С каждым шагом кожу всё сильнее обдавало жаром. Он чувствовал, как пот застилает глаза, но останавливаться не собирался. Ему и требовалось лишь обойти поселение. Потому что если живые и остались, то только снаружи. Или же этим Куай Лян оправдывал свою неспособность прорваться через беснующееся пламя?       Так или иначе, но у ворот он заметил кого-то, подающего признаки жизни. Не теряя времени, метнулся к тому, взвалил себе на спину и потащил дальше от жара и дыма. Ноги его подкосились у ручья. Там же ему и открылась личность этого «кого-то». Тем оказался Хандзо.       — Почему… всё… горит?.. — держась за горло, спрашивал Куай Лян. Лоскут ткани, может, и выполнил свой долг, но от вкуса сажи всё равно не спас.       — Куай, это ты? — щурясь, Хандзо всматривался в его лицо. — У меня есть просьба…       Вид того был плачевным. К рукам приварилась одежда, и разобрать, где ткань, а где кожа, не получалось. Ноги покрывали рваные раны, оставленные будто… зубами. Но самой страшной оказалась дыра в животе. В неё мог спокойно поместиться кулак, и даже так нельзя было гарантировать, что кровь остановится.       Заметив её, Куай Лян понял, что Хандзо не выживет. И всё-таки он попытался остановить кровь.       — Хорошо. Только объясни сначала, как всё пришло к этому, — ни о чём больше ему не хотелось думать.       Впрочем пока требовалось только внимательно слушать.       — Открылся портал. Оттуда хлынули ревенанты. Полчища. Таких мы ещё не встречали, — мгновение Хандзо переводил дух, а затем продолжил: — Они безумны, не видят никаких преград и стремятся лишь убивать. Я отправил к вам своего человека. Потом понял, что всё безнадёжно. Нас оставалось десять. И мы решили спалить всех ревенантов пусть даже ценой своих жизней. Я взял на себя ворота, — тот зажмурился и закашлялся. Куай Лян же ждал, затаив дыхание. — Механизм уже горел, пришлось закрывать вручную. Я был лёгкой мишенью. А сил ревенантам не занимать. Кажется, это была балка… — и не требовалось уточнять, чтобы понять — вот от чего возникла дыра в животе. — Тогда я уже не смог тянуть, и принялся толкать снаружи. Чудом удалось не выпустить ревенантов.       По мере рассказа дыхание Хандзо становилось всё слабее, а глаза того теряли живой блеск. У Куай Ляна ещё имелись вопросы, но он понял — на них не осталось времени. Поэтому выдавил из себя, зажмурившись:       — О чём ты хотел меня попросить?       — Сожги моё тело, — на губах Хандзо играла лёгкая улыбка. — В дань традиции, — пояснил тот. — Сделаешь это?       Куай Ляну пришлось кивнуть. Ему всё ещё не хотелось признавать, что тот, кто некогда был его другом, исчезнет из мира живых. Но он видел и свои руки, запачканные кровью, и опалённое и вопреки этому бледнеющее лицо Хандзо. Тем более, для него всё было ясно много раньше. Только понимание и признание являлись разными процессами.       — Возьми… — прохрипел вдруг Хандзо.       В слабеющей руке тот держал изящный, но несомненно острый нож. И Куай Лян устыдился, что не смог утаить свои эмоции. Снова изменения на его лице заметили. А ведь казалось, глаза Хандзо тоже до сих пор должны были слезиться из-за дыма…       — Я буду помнить тебя, — пообещал Куай Лян, принимая нож. — Спасибо за то, что спас меня. И прости мне моё опоздание.       — Ты пришёл вовремя. Я рад, что мы были друзьями.       Эти слова принесли лишь больше боли. Ещё и оказались последними… Несколько минут Куай Лян рассматривал нож в своих окровавленных ладонях, не решаясь перевести взгляд на лицо Хандзо. Наконец он пересилил себя. В награду же получил внутреннее равновесие. На лице Хандзо застыла та самая умиротворённая улыбка.       Просьбу Куай Лян выполнил настолько, насколько это вообще было возможно. При всём проявленном терпении ему не удалось сжечь тело Хандзо до одного праха — только до костей. Те он похоронил у ручья. Башня из камней послужила надгробием. Время тогда близилось к ночи, но всё ещё горящее — пусть уже и не так буйно — поселение внушало иллюзию, будто солнце лишь начало садиться. Впрочем Куай Лян никуда не спешил. Он, позволяя своим мыслям бесцельно перетекать из одной в другую, отмывал свои руки от засохшей крови и налипшей поверх земли. Поселение находилось ровно у него за спиной. Это же касалось и Хандзо. Куай Лян проследил, чтобы череп того оказался повёрнут в сторону ручья, прежде чем зарыл могилу.       «Надеюсь, я выбрал правильно…» — подумал он, отряхивая руки. Но узнать ответ ему не было дано.       Следующим Куай Лян очистил данный ему Хандзо нож. Настолько это оказалось легко, что он невольно удивился. И кровь, и землю смыло течением ручья. Будто бы нож в любых условиях стремился сохранить свою чистоту. С благоговением положив тот на камень, Куай Лян оторвал рукав полностью. Нечто настолько острое требовало предосторожностей. Получившийся свёрток он поместил ближе к сердцу, надеясь, что никто в клане Лин Куэй о том не узнает. Ведь ему ещё нужно было как-то объясниться…       Впрочем когда Куай Лян вернулся, допытываться до него оказалось некому. Би Хан скончался часом раньше. В своей кровати. Не от полученных ран, а от болезни. С лицом, перекошенным гневом. Направленным на себя? На Куай Ляна, вновь поступившего по-своему? Тогда это не имело значения. Важным казалось, что все взгляды представителей клана Лин Куэй устремились на него. Каждый ждал его решения.       — Клана Ширай Рю больше нет. Мы же ещё живы. Так давайте продолжим прикладывать все усилия, чтобы не закончить, как они! — огласил Куай Лян, вздёрнув руку вверх.       Его слова встретили бурные овации. И никому не было дела до того, что на самом деле произошло с кланом Ширай Рю. Все радовались, что эта участь не постигла их. Один лишь Куай Лян думал иначе.       Он решил, что обязательно уничтожит ревенантов, если они ещё раз появятся.       Сейчас Куай Лян понимал, насколько тогда недооценил безумных и не видящих никаких преград противников. Ему казалось, что только неожиданное появление тех будет проблемой. По итогу смерть Хандзо не смогла стать для него предостережением. И он сам загнал клан Лин Куэй в смертельную ловушку. Хуже того — сам тот и уничтожил. Почти полностью…       «Я действительно хуже своего брата, — признал Куай Лян. — Он оценивал людей, исходя из их способностей и верности клану, но никогда бы не допустил бессмысленных жертв».       И впервые ему стал понятен выбор Би Хана в пользу отказа от всяких эмоций. Будучи главой тот каждый день посвящал себя клану Лин Куэй. Жестокий отбор представителей был нужен, чтобы получить преимущество в борьбе за заказы. Убийства тех, кто не подходил — чтобы избежать утечки информации о техниках клана. Сокращение общей численности представителей — чтобы в условиях лишений оставшиеся имели всё самое лучшее. Каждым выбором Би Хана управлял холодный разум. Так разве мог бы тот позволить себе убить последнего из клана Лин Куэй?       «Нет. У него бы не получилось отказаться от ещё одного криоманта. А я бы тогда был готов делать только то, что он говорит. Вместе мы бы восстановили клан… — Куай Лян вдруг понял, что давно не сводит взгляда с Кенши, лежащего на земле и тяжело дышащего. Тот не справился пока с курицей, зато уже заставил его шагнуть вперёд. — Долгие годы я бежал от себя. Пора бы наконец отречься от своих разрушительных эмоций. Хотя бы до тех пор, пока Кенши не освоится в полной мере жить без глаз и не решит уйти», — сделал вывод он, чем и покончил с кошмаром, длиною в двадцать лет. По крайне мере, на ближайшее время.       Закончив предаваться воспоминаниям, Куай Лян подошёл к всё ещё восстанавливающему дыхание Кенши. Тот услышал его шаги и вскинул руку, оттопырив три пальца:       — Ещё три минуты… и я встану, клянусь…       — Пока ты лежал, курица вернулась в клетку, — услышав это, Кенши поджал губы. Вероятно, ещё и нахмурился, но складка на переносице скрылась за повязкой. И отчего-то Куай Лян не смог остаться равнодушным к проявлениям упрямства того: — Ты хорошо сегодня постарался. У тебя почти получилось.       — Нет! — резко возразил Кенши. — Я её не поймал, значит, мне есть, к чему стремиться, — преисполнившись в своём упрямстве, тот поднялся и отряхнулся. — Но раз она ушла, то буду пытаться завтра. Что ещё сегодня по плану?       — Тренировки с Сенто, — сдался Куай Лян.       — Отлично! Ни один арбуз больше не свалится на мою голову — все разрежу. Я чувствую, что у меня получится.       Шёл к дому Кенши, как конь, тянущий плуг, — после каждого шага того на земле оставались отчётливые следы. Но выглядело это настолько забавно, что Куай Лян невольно усмехнулся. И даже вспаханная шагами — далеко не там, где нужно — земля не могла умалить его веселье. К счастью, Кенши успел отойти достаточно далеко и ничего не услышал.       Тренировка прошла успешно. С точки зрения Куай Ляна. Предчувствие Кенши же не оправдалось. Из пяти арбузов тот смог разрезать всего два. Это уже был успех, если сравнивать с прошлым результатом. К сожалению, недостаточный для Кенши. Тот недовольно пыхтел, пытаясь отмыть волосы от липкого сока. А Куай Лян молча крутил ворот колодца — сначала в одну, затем в другую сторону. Он мог бы ободрить словами, но не стал, решив, что упрямство Кенши является сейчас движущей силой того.       — Дальше тренировка на мечах — ему казалось, напоминание воодушевит.       — А нужно ли? — спросил вдруг Кенши. Губы того исказила саркастическая улыбка. — Я Сенто призываю в лучшем случае через раз. Так для чего учиться сражаться на мечах? Чтобы, оставшись безоружным, руками развести?       Подавить желание бросить наполненное колодезной водой ведро было трудно, но Куай Лян справился. Отчасти, потому что понимал — раздражение Кенши направлено на самого себя. Отчасти, потому что привык сдерживать порывы своих эмоций. В большинстве случаев… Он посмотрел прямо на перекошенное злорадством лицо Кенши и задумался над ответом. Наконец сказал:       — Значит, научишься не выпускать Сенто из рук в сражении.       Ответа не последовало. Как это часто бывало, Кенши молча подчинился. Но только теперь Куай Лян понял, какие эмоции тот испытывал на тренировках. Если замеченное им с первого дня их знакомства упрямство и являлось движущей силой — теперь, вероятнее же, данью привычке, — то его подавляли разочарование, растерянность и горе. Смириться с потерей глаз Кенши так и не смог. В душе того продолжала жить ничем не обоснованная надежда на возвращение зрения. И Куай Лян её вознамерился разбить.       Возможность представилась быстро. Не выдержав испытываемого унижения, Кенши кинул деревянный меч и наконец озвучил то, о чём уже догадался Куай Лян:       — Раньше я был великим воином. Никто меня не мог одолеть. Никто! И ужасы окружающего мира не казались мне страшными, потому что в этом был смысл. А теперь что? Теперь я слепой, который дни напролёт бегает за курицей!       Вот в чём и заключалась проблема Кенши. Неспособность поверить в себя нынешнего сковывала, мешала расти над собой, и это Куай Лян знал по себе. Чтобы перешагнуть через самую страшную часть своего кошмара, ему потребовалось двадцать лет. Единственное, что его удивляло в случае Кенши, — упрямство того, которое вопреки всему приводило к видимым результатам. Это восхищало. Но к сожалению, видимыми результаты были только для Куай Ляна. Вот почему он верил в Кенши больше, чем тот в себя. И вот почему слова необходимой поддержки ему легко удалось найти. Ох, кто бы их раньше произнёс для него? Жалеть об этом Куай Лян себе запретил — его жизнь всё равно подходила к концу и меняться ему было уже бессмысленно. Зато Кенши мог научиться жить заново. И для него успех того имел большее значение, чем собственный. Пожалуй, он даже мечтать ни о чём другом был не должен.       Но ночь принесла ему новый кошмар. Пленяющий сильнее прошлого и затрагивающий куда более постыдные чувства. А ведь тот ничего не предвещало — Кенши, явно воодушевлённый, умял свою порцию и лёг спать. Уснул, конечно, не сразу, но и ворочался не то чтобы долго. Куай Лян же погрузился в сон только к середине ночи. И наутро пожалел, что вообще решился спать.       Сначала он ощутил прикосновения. Лёгкие, изучающие, лишённые потаённых умыслов. Чужие пальцы касались его лица, останавливались на шраме, пересекающем правый глаз, проходились по тому, что шёл к левой щеке, и, спустившись по шее, задерживались на плечах. Потом окружающая тьма расступилась перед силуэтом. Вскоре стало ясно, что это Кенши. Казалось, свет исходил от кожи того. По ощущениям на плечах, тёплой, как расплавленная карамель. И Куай Лян не мог отвести в сторону взгляд, хотя должен был. Оба они находились без одежды. Кенши это мало заботило — здесь глазницы того так же оставались пустыми. Но Куай Лян видел всё. И стройное подтянутое тело. И двусмысленность позы. Потому был должен, даже обязан, стать инициатором завершения происходящего. Для этого ему требовалось всего лишь отвести взгляд — тогда бы у него появились силы сказать «хватит». Только вот он не хотел, чтобы происходящее кончалось. И оставался неподвижным.       Пальцы Кенши продолжали его касаться — теперь они исследовали шрамы на плечах и руках. Нежно, с трепетом, будто стремились их исцелить. Наконец наступил момент, когда прикосновения перешли на грудь, а затем и на живот… Куай Ляну было стыдно в этом себе признаваться, но он ждал, когда Кенши невольно сделает то, что получится счесть призывом к уже откровенным действиям. Потому что так бы у него появилось оправдание. К ещё большему своему стыду, у Куай Ляна не хватило совести одёрнуть себя. Он заставил Кенши придвинуться ближе и жадно впился в губы того, как если бы пытался таким способом утолить жажду. Но ему же было известно, что одного поцелуя для него давно недостаточно… Его это не остановило.       Кенши не воспротивился. Напротив, безропотно позволил углубить поцелуй. Чувства Куай Ляна, и без того спутанные, от этого только сильнее слились в противоречии. Желание стало болезненным. Ведь Кенши его не отталкивал, но принимал. Позволял в полной мере проявить к себе чувства, не стремясь навязать свои. Отдавал полный контроль над происходящим ему… А Куай Лян этим пользовался. Наслаждался видом стройного подтянутого тела, теплом кожи, которая была полной противоположностью собственной. Но в то же время ощущал горечь. Желание принадлежало одному ему. Чувства же Кенши выражались в безусловном его принятии.       Отвечая на желание Куай Ляна, тот сам принялся опускаться на член. Медленно, словно бы в намерении дать прочувствовать момент сполна. И преуспел в этом. От ощущений по всему телу раскатился жар. Но теперь Куай Лян не позволил себе сорваться. Только ближе придвинувшись, положил руки на широко разведённые бёдра. Чтобы ощущать больше. Чтобы видеть эмоции на лице Кенши. Тот же опустился на член до конца, одну руку отводя назад, на бедро Куай Ляна, для опоры, вторую — кладя на его ладонь в немом дозволении продолжить. Всё ещё из безусловного принятия. И пусть Куай Лян видел понимающую, нежную, но нисколько не игривую улыбку, он не мог отказаться от возможности обладать. Даже осознание, что, когда всё закончится, ему будет не по себе от собственного эгоизма, не спасало от порока. Как ни хотелось думать иначе, но происходящее представляло собой эмоциональное принуждение. Если бы только желание никогда не возникало. Если бы только оно не прорвалось наружу на тренировке по развитию умения видеть кожей. Если бы только Кенши тогда воспротивился. Если бы только… Но случилось всё ровно наоборот. И теперь Куай Лян оказался бессилен перед своими чувствами, отчаянно требующими выхода. Даже в прошлый кошмар от них было уже не сбежать.       Проклиная себя, Куай Лян принялся двигаться. Рвано, резко, словно в надежде выбить из Кенши чувства, подобные своим. Тот же оставался безмолвным. Выдыхал в такт толчкам, подмахивал бёдрами, но не издавал ни стона. До самого конца. И в это совсем не хотелось верить — Кенши мог быть громким до сладостной дрожи. Так отчего тот лишал возможности испытать наслаждение в полной мере?       Кончил Куай Лян с полным ощущением собственного ничтожества. Желание сменилось омерзением к себе. На Кенши он смотрел теперь с готовностью получить наказание. А в каком виде — накатившего вдруг презрения или открытой ненависти — для него не имело значения. Тот же снова его принял. Раскрыл руки для объятий, призывая смириться с чувствами, какими бы они ни были. И это оказалось самым болезненным ударом. Куай Лян прижал к себе Кенши будучи не в силах от того отказаться. По его щекам побежали слёзы.       Реальностью же были только они. Он проснулся, ощущая влагу, стекающую к вискам. К несчастью, Кенши уже не спал и явно уловил лишнее.       — Куай, всё в порядке?       «Да. В обратном, — подумал Куай Лян, хмурясь. — Иначе бы у меня просто не возникло этих чувств. Всё определённо перевернулось с ног на голову с твоим приходом, и я понятия не имею, как теперь быть».       — Просто… Может, мне только показалось, конечно, но… — как назло продолжал допытываться Кенши.       — Всё в порядке. Обычный кошмар, — солгал Куай Лян.       — И похоже, не первую ночь подряд. Наверное, стоит о нём рассказать, чтобы он больше не преследовал. Со мной это работало раньше. Когда ещё я видел сны… В целом видел. Мне жаль. Я только хотел сказать, что готов слушать…       Искреннее желание Кенши помочь отзывалось болью в сердце. Куай Лян помнил свой сон, а потому знал, что не заслуживает такого.       — Я сейчас не настроен ничего рассказывать, — отказался он. Хотя бы в этот момент.       Дни сменялись один за другим, а новый кошмар никак не желал уходить. Более того — набирал обороты. С каждым разом Куай Лян всё раньше срывался и всё дольше не мог остановиться. Кенши же даже тогда его покорно принимал. Не менялись и объятия того в конце — они по-прежнему были лёгкими и нежными. Как будто истинно любящими… Только просыпался теперь Куай Лян не в слезах, а в поту. Холодном. С каждым разом он всё лучше осознавал кошмар, а потому его ужас усиливался — когда-нибудь ему захочется куда большего и оно не уместится в рамках сна. Эта мысль сводила с ума. И Куай Лян надеялся, что не доживёт до момента, когда окончательно сорвётся.       Или что Кенши в ближайшее время полностью освоится жить без глаз и покинет его. Тем более, результаты того уже значительно улучшились. Всё благодаря обретённой вере в себя.       Но было бы гораздо проще, если бы Кенши делал вид, будто ничего не происходит. Когда они оказывались за столом, Куай Лян не раз замечал, как тот замирал в нерешительности, пусть и страстно желал вновь задать вопрос. Возможно, его реакция — а он хмурился, мысленно произнося одно лишь «не смей» — являлась причиной, по которой этот вопрос так и повисал в воздухе. Зато звучал другой. По незнанию Кенши продолжал интересоваться кошмаром, который преследовал Куай Ляна. И это казалось провокацией.       Спустя несколько дней под давлением нового кошмара и поведения Кенши в действительности Куай Лян сдался. Он решил, что ответит на один вопрос того. Любой. О последствиях же ему не хотелось думать. Впрочем многое можно было оправдать сакэ. Если речь о словах — не о действиях. Больше всего Куай Ляна ужасала мысль, что он уже окончательно сорвался и оказался способен даже споить Кенши, лишь бы удовлетворить собственное желание. На фоне этого возможное презрение того после его откровения выглядело благостью. Но Куай Лян всё равно вознамерился предложить сакэ Кенши — ему казалось неправильным пить одному. А может, он только искал себе оправдание.       К счастью или нет, но Кенши спросил совсем о другом. На мгновение Куай Ляну показалось, что тот интересуется им, но в следующее он отбросил подобные мысли. Ему было проще не думать даже о малейшей возможности на ответные чувства. На вопрос же Куай Лян ответил, как сам для себя и решил. Строго по делу, не распыляясь на детали. Тем более, не затрагивая эмоции. Только обозначая причину. Он ждал, что Кенши, узнав о его причастности к гибели клана Лин Куэй, разочаруется в нём. Но тот выразил сожаление. И что казалось невообразимым — посчитал потерю контроля над снежной бурей только печальным стечением обстоятельств, даже спросил о возможности её использования во благо людей. Дальнейшее обсуждение Куай Лян пресёк. Возможно, неоправданно грубо. Он знал, что раз вышедшая из-под контроля снежная буря найдёт способ вырваться снова. Как живое существо, жаждущее крови. И Кенши принял его решение завершить разговор. Вероятно, ощущая виноватым себя. Но об этом Куай Лян так же запретил себе думать.       Ночь опять принесла новый кошмар. Ещё более откровенный, чем тот, что показывала её предшественница. Руки Кенши были связаны за спиной. А Куай Ляна это не заботило. Объятиями он ограничивал ещё сильнее, чем верёвка, кроваво-красного цвета. Его губы скользили по плечу в неудержимом желании оставить метку, да такую, которая бы не исчезла. Никогда. Кенши же по обыкновению молчал. Не препятствовал… Но теперь Куай Лян избегал смотреть тому в лицо. Опасался увидеть презрение. Боялся, что даже оно его не остановит. Он насаживал на свой член Кенши, не зная даже, движется ли тот навстречу. Исходя из позы, делать это было сложно. Одна рука Куай Ляна перехватывала тело на уровне солнечного сплетения, вторая — заставляла ногу оставаться в согнутом положении. Нет, у Кенши не имелось ни единой возможности вырваться. И лишь молчание того являлось хоть каким-то оправданием… Но разве откровенное насилие можно было оправдывать?       Проснулся Куай Лян не просто в холодном поту — покрытый льдом. Криомантия, чувствуя его слабость, вновь напомнила о себе. Ещё час он неподвижно лежал. Наконец чувства улеглись, а лёд исчез. Только тогда Куай Лян осмелился двигаться и поднялся с кровати, по обыкновению потянувшись. Пока он наливал себе кипячёной воды, его мысли были поглощены произошедшим:       «Всё это уже стало слишком опасным. Кенши должен уйти, пока с ним ничего не случилось».       Одна перспектива казалась ужаснее другой. Куай Лян и для себя бы не решил, что хуже — быть сметённым криомантией или чувствами своего наставника. Но для Кенши желал избежать обеих этих перспектив. Пусть и чувствовал, что отпустить того сам уже не может.       — Подъём! — скомандовал Куай Лян, пытаясь отвлечься от мыслей.       Но Кенши так и продолжил лежать в обнимку с Сенто. И трудно было понять, тот делает вид, что не слышит, или действительно спит.       Хмыкнув, Куай Лян переключился на приготовление завтрака. Ступать тихо не пытался, дверь, чтобы не скрипела, не придерживал. Он рассчитывал, что Кенши разбудит его возня. Но этого не случилось. Когда Куай Лян вернулся с десятком яиц, тот даже на бок не перевернулся. И Сенто из рук не выпустил, что было странным. Казалось, спал Кенши обычно в другой позе, а тут ещё и меч почему-то не отложил в сторону. Или тот о чём-то думал? Решив пока не вмешиваться, Куай Лян принялся готовить омлет. Он был уверен, что уж на запах еды Кенши отреагирует. Но и этого не случилось. Только тогда его охватило беспокойство.       — Ты вставать собираешься? — не желая верить в худшее, спросил Куай Лян. — Знай, я заново делать не буду. Так что придётся тебе есть холодное, если не поторопишься, — голос его продолжал оставаться спокойный, хотя ему самому было уже не по себе. Ну не мог Кенши игнорировать специально! Такое не в характере того!       «Неужели криомантия…» — закончить мысль он боялся.       На негнущихся ногах Куай Лян подошёл к Кенши и опустился перед тем на колени. Никакой реакции не последовало. Тогда он приложил два пальца к шее Кенши. Пульс того еле прощупывался. Но всё-таки был! Решение Куай Лян принял быстро — сначала следовало убрать Сенто. Это оказалось не так просто. Руки Кенши, скованные нездоровым сном, с трудом разгибались. Но постепенно достичь цели удалось. Сенто был вызволен из объятий своего владельца и приставлен к столу. И в этот момент Куай Лян невольно вспомнил свой сон, где руки Кенши сдерживала кроваво-красная верёвка. Как будто затем, чтобы тот не мог его обнять… Оглушённый осознанием, он остановился. А затем ощутил, как его ладони холодеют. И не решился касаться Кенши больше.       «Если он сейчас умрёт, то только из-за меня… — понимал Куай Лян. — Из-за моих порочных чувств к нему…»       Но Кенши шумно вздохнул. И вдруг рванул вперёд, будто пытаясь схватить что-то. Или кого-то… Куай Лян машинально выставил руку, перехватывая того, хотя несколько секунд назад не решался и касаться.       «Что я творю?» — ужаснулся он.       К счастью, его совести хватило, чтобы отпустить Кенши, когда тот осознал, что уже проснулся. И нечто ещё…       Конечно, Куай Лян не поверил словам того. Но допытываться до правды не стал — она не всегда оказывалась приятной. Тем более, теперь они были в равном положении. И Куай Лян не открывал всего, и у Кенши появилось, что скрывать. А главное им обоим стало удобнее делать вид, что ничего не происходит. Чем бы это ни вызывалось.       И всё-таки Куай Лян продолжал беспокоиться. Новый кошмар влиял на его жизнь сильнее предыдущего. А Кенши пока оставался рядом, пусть даже отказавшись от намерения задавать вопросы. Значит, был в опасности. Насколько у него ещё хватит сил сдерживать себя, Куай Лян не знал. Он только мысленно просил Кенши бежать как можно дальше, когда тот почувствует, что уже способен жить полноценно без глаз. Но наверное, это было очередным его оправданием для себя. Ведь кому как не ему стоило судить о результатах Кенши? Тот уже имел всё необходимое, чтобы жить. Без него.       «Лучше бы я так и продолжал блуждать во тьме, — думал Куай Лян. — Лучше бы до сих пор спасался во сне от брата, не догадываясь, что за маской увижу себя. Лучше бы мне было суждено никогда не встретить Кенши…» — с последней мыслью его сердце болезненно сжалось.       Он был не способен отказаться от всяких эмоций, как это сделал Би Хан. У него даже не получилось надёжно сковать их льдом — перед Кенши тот просто растаял. Теперь же эти эмоции свились в слишком сложные и порочные чувства, центром которых стала любовь. Лихорадочная, неконтролируемая, беспощадная. Но Куай Ляну хотелось верить, что вопреки ей какие-то его действия остались бескорыстными.       Ему хотелось верить, что он всё-таки сможет отпустить Кенши. Ведь если вдруг тот останется с ним…