🌌🌌🌌
24 октября 2025 г., 01:25
В моей комнате большое окно. Просто огромное. Через него я вижу дерево с оранжевыми листьями и то, как они падают на землю, окрашивая её в осенние цвета.
У нас красивый сад, и я вижу его через окно, и это здорово, потому что я часто черпаю вдохновение, когда смотрю в окно и даю волю всем идеям, которые роятся в моей голове.
Эти идеи всегда воплощаются в музыке — или, в более редких случаях, в коротких стихотворениях. Но осень — хорошее время, чтобы выглянуть в окно и полюбоваться красотой деревьев, сбрасывающих листву, и животных, прыгающих с ветки на ветку.
В тот погожий день я действительно думал, что ничто не помешает мне черпать вдохновение в ярких красках деревьев и переносить их на бумагу. В конце концов, что могло случиться в осенний день 1983 года в доме среднего класса в Сиднее?
Вот что я вам скажу, Хван Хёнджин.
От громкого звука я подпрыгиваю на стуле за обычно опрятным столом, который стоит у окна. Ручка в моей руке падает на пол, и всё, что я могу сделать, слыша тот же проклятый бит из песни Aerosmith, — это закрыть лицо руками в попытке успокоиться.
Феликс, мой младший брат, недавно открыл для себя радости взрослой жизни. Я не виню его за то, что он хочет гулять по ночам и ходить в бары, где подают дешёвые напитки и галлюциногены, которые, как я читал, сейчас в моде. Но я однозначно виню его за то, что он привёл в наш дом этого чёртова похотливого мальчишку.
Хёнджин ростом почти 180 см (что меня немного смущает, ведь мой рост всего 170 см, а он на три года младше) с нелепым пирсингом в нижней губе — это, можно сказать, вялая попытка стать панком. Он не укладывает волосы в ирокез с помощью лака, и он не какой-нибудь анархист, хотя я слышал, как он говорил что-то о репрессивных системах в некоторых странах. Тем не менее его длинные волосы, пирсинг и татуировки болезненно подчёркивают, что ему не место в моей спокойной осенней обстановке.
Даже отдалённо не место.
И всё становится ещё хуже, когда он находит эту песню.
Эту чёртову песню.
Sweet Emotion группы Aerosmith — песня о человеке, который говорит то, что никто не хочет слышать, и носит то, что никто не хочет носить. В общем, я думаю, что он находит в этих словах что-то личное, но я бы хотел, чтобы он перестал включать её на радио Феликса, когда приходит сюда.
Серьёзно, он ведёт себя так, будто это его собственный дом. И даже если он проводит здесь большую часть времени, это не значит, что он какой-то почётный член семьи.
Но Феликс его обожает. О, как он его обожает. А мне, из любви к брату, приходится мириться с этими лукавыми ухмылками и неискренними взглядами, всегда полными невысказанных мыслей, которыми он демонстративно одаривает меня всякий раз, когда мы пересекаемся на лестнице или на кухне.
Я вздыхаю, поднимаю ручку с пола и кладу её обратно на стол, затем отодвигаю стул и встаю.
Рок-музыка просачивается сквозь тонкую стену, отделяющую мою комнату от комнаты Феликса, и, кажется, заставляет пол вибрировать.
Чёрт бы побрал тот день, когда папа подарил ему этот радиоприёмник. Чёрт бы побрал тот день, когда он встретил этого недоумка.
У какого ещё недоумка такие шелковистые прямые волосы?
Он и правда не особо старается.
Я уже собираюсь выбежать из своей комнаты и изо всех сил забарабанить в дверь Феликса — прямо в усатое лицо Фредди Меркьюри на плакате Queen, который он там повесил, — но что-то меня останавливает.
Я снова смотрю на открытое окно, и вместе с прохладным осенним ветерком в мои мысли врывается вдохновение.
Я верю в вдохновение — искренне верю. И хотя многие художники говорят, что нет большего вдохновения, чем дисциплина и упорный труд, именно такие моменты укрепляют мою теорию.
— Вот и всё, — щёлкаю я пальцами и откидываюсь на спинку кресла.
Несмотря на то, что музыка всё ещё играет, я не обращаю внимания на шум и думаю только о прекрасной песне — настоящей музыке, а не каком-то преходящем молодёжном тренде, — которая вот-вот появится из всего этого.
Слова приходят как глоток свежего воздуха, и через полчаса (как раз столько, сколько нужно, чтобы Sweet Emotion сыграла на повторе раз пятьдесят) песня готова.
Конечно, над мелодией ещё нужно поработать, и я займусь этим в ближайшие дни.
Думаю, мне всё-таки стоит поблагодарить Хван Хёнджина, хотя я знаю, что этого никогда не произойдёт.
➺
В тот вечер я думал, что, спустившись вниз в поисках горячего ужина, который согрел бы меня в эту холодную ночь, я увижу, как мама готовит какую-нибудь пасту или корейское блюдо, а папа смотрит спортивный канал. Но всё, что я увидел, — это бесстыжего Хёнджина с его порочными глазами и блестящим пирсингом на нижней губе. Он сидел за кухонным столом, пока Феликс что-то жарил. Чёрт бы его побрал, чёрт бы его побрал! — Привет, Крис, — говорит он с кривой улыбкой, и его пирсинг на нижней губе блестит серебром. — Не называй меня так, — говорю я, и он ухмыляется ещё шире. — Где наши родители? — спрашиваю я Феликса, который помешивает что-то в кастрюле на плите. Боже правый, как он ещё не спалил весь дом? — Они пошли поесть, — говорит Феликс, не глядя на меня. Иногда мне кажется, что мой брат застрял в вечном бунтарском подростковом возрасте. — И почему они мне не сказали? — спрашиваю я, сидя на высоком табурете по другую сторону стойки. — Ты запираешься в этой комнате и полностью отключаешься от сети, — говорит Феликс, по-прежнему стоя ко мне спиной. — Я работал, — резко отвечаю я, защищая своё любимое дело. — Что ты опять натворил? — спрашивает Хёнджин, подперев рукой подбородок и с интересом глядя на меня. На нём чёрная рубашка с короткими рукавами и джинсы, порванные на коленях. Под ними — чулки в сеточку в клетку, которые видны только там, где ткань порвана. Я с трудом сглатываю, глядя ему в лицо. — Я пишу и продюсирую музыку, — наконец говорю я. — О, что это за музыка? — Плохая музыка, — говорит Феликс, выключая плиту. — Настоящая музыка, — парирую я, и Хёнджин смеётся. — — Совсем не то, что вы двое врубаете в спальне. — Шум? — Хёнджин провокационно поднимает брови. —Тебе не нравится Aerosmith? — Нет, мне не нравится Aerosmith, и раз уж мы все здесь, я бы хотел, чтобы ты не включал радио так громко. Это меня отвлекает. — У тебя ужасный вкус, — комментирует Хёнджин, скрещивая сильные руки. На его груди видны несколько татуировок. Я знаю, что у него много татуировок по всему телу, потому что летом, когда бассейн чистый, а солнце припекает, Феликс каждый день приводит его сюда, и мне доставляет огромное удовольствие видеть его без рубашки. На его правом предплечье вытатуировано лицо мистической женщины, похожей на цыганку. На лбу у неё полумесяц, а в ушах — большие серьги-кольца, и всё это нарисовано только чёрными чернилами, без ярких цветов. На его пальцах тоже есть татуировки — кресты и случайные символы рядом с костяшками. Хёнджин также носит много серёжек, которые закрывают почти весь хрящ уха, а ещё у него пирсинг в нижней губе и небольшая серьга в носу. Его волосы угольно-чёрные и ниспадают почти до плеч. Интересно, думал ли он когда-нибудь о том, чтобы их подстричь, потому что я никогда не видел его с короткой стрижкой. И завершают этот образ плохого парня его кошачьи глаза, маленькие и острые, сияющие, как звёзды в летнюю ночь, глаза, которые, кажется, знают обо мне больше, чем я сам. Хёнджин мог бы создать прекрасную песню в руках того, кто знает, как его расшифровать. — У меня есть вкус, просто он другой, — говорю я. — Крису нравится старая музыка, — говорит мой брат. Он ставит на стойку три тарелки и сковороду, на которой, как ни странно, лежит довольно аппетитное на вид блюдо. Это острый рамен с яйцом и овощами, и у меня в животе урчит от одного только запаха. — Неужели ты не можешь не клеветать на меня за ужином? — В любое время можно найти повод, чтобы оклеветать тебя, братишка. — Братская любовь — прекрасное чувство, — говорит Хёнджин, зачерпывая огромную порцию лапши и кладя её на свою тарелку. — Можно я послушаю твои песни позже? — Нет! — быстро говорю я, и он широко распахивает глаза. — То есть нет, я ещё не закончил со многими из них. — Они тебе не понравятся, Хёнджин. Они не в твоём стиле, — говорит Феликс. — И всё же они могли бы мне понравиться, но раз он не хочет показывать… — Я не хочу, — говорю я, уставившись в свою тарелку с лапшой. — Тебе стоит послушать что-нибудь из рока. — Я эклектик, — говорит он с лёгкой улыбкой. Он всегда так улыбается. — Ну, я не такой. — Если тебе не нравится наша музыка, то тебе стоит потусоваться с нами в комнате Ликса, когда мы будем рассуждать о философии. — Философия? — хмуро спрашивает Феликс. — Мы смотрели «Playboy». — Ты смотрел «Playboy», — говорит Хёнджин, затем смотрит на меня, и клянусь, клянусь Богом, мне хочется ударить его за то, что он говорит, так на меня глядя. — Я не большой поклонник меховых шуб и мясного рулета. Я предпочитаю спортивный журнал. Вот ещё один интересный факт о Хван Хёнджине: он гей. И нет, я говорю это не для того, чтобы позлить его, потому что Феликс сам сказал мне, что его другу нравятся парни и что у него ужасный вкус в этом плане, но раньше он никогда не говорил об этом так прямо. Я не осуждаю его за то, что он играет за другую команду. Я не думаю, что это то, что можно выбрать. Пока он не смотрит на меня так и не улыбается мне этими многозначительными улыбками (я правда ненавижу эти улыбки), всё в порядке. — Слишком много информации, — говорит Феликс. — Тебе не нравятся спортивные журналы, Крис? — спрашивает Хёнджин, глядя на меня и отправляя в рот лапшу. Его губы надуваются. — Все эти спортсмены в коротких шортах и с потными спинами… — Да ладно тебе, — смеётся Феликс, легонько толкая меня плечом, пока я тихо умираю внутри себя, уставившись в свою тарелку. — Что? Я не могу попытаться узнать брата своего лучшего друга получше? Его голос звучит бархатно и провокационно. Я знаю, что он пытается что-то из меня вытянуть, какую-то правду, которую он не решается произнести вслух. — Я ценю «Playboy», — выпаливаю я, проглотив целую порцию лапши. — Какой позор, — говорит он и пожимает плечами, завершая свою многозначительную реплику. Вот и всё. Мы еди́м почти в полной тишине, если не считать шуток и смеха, которыми обмениваются Феликс и Хёнджин. Я не вмешиваюсь в их разговор и стараюсь сосредоточиться на своём рамёне, который, как ни странно, вкусный (неужели я настолько погрузился в мир написания песен, что не заметил новых кулинарных талантов младшего брата?). Помогая Феликсу с посудой, пока Хёнджин поёт Sweet Emotion фальшиво, я ложусь на диван и смотрю несколько серий какого-то неизвестного комедийного сериала по телевизору. Остальные двое наверху занимаются бог знает чем (по крайней мере, на этот раз без громкой музыки). Проходят часы, а я не вижу ни родителей, ни Хёнджина, возвращающегося домой. У него что, собрание панк-группы или что-то в этом роде? Или, не знаю, ему нужно купить ежедневную дозу травки или чего-то ещё, что он употребляет? Но ничего, даже звука его тяжёлых ботинок, спускающихся по лестнице, не слышно. Я предполагаю, что мои родители отправились на романтическое свидание и проведут вечер где-нибудь вдвоём, но меня беспокоит не это. Что меня действительно тревожит, так это мысль о том, что Хёнджин сегодня останется у нас, потому что каждый раз, когда он так делает, он каким-то образом достаёт меня: стучит в мою дверь, чтобы попросить одеяло или подушку. Боже правый, однажды он даже попросил у меня нижнее бельё! И с досадой осознавая, что мне предстоит провести ещё одну ночь под одной крышей с Хёнджином, я поднимаюсь наверх, выключив весь свет. Я направляюсь прямиком в свою комнату и долго принимаю душ, всё ещё размышляя о тексте, который написал ранее. «Пылающие угли, обжигающие моё сердце, глаза, кипящие, как лава в вулкане». Я тихо напеваю под водой, притопывая ногой в поисках мелодии, которая подошла бы к этим первым строкам (неплохо, но есть потенциал). На самом деле это не работает, и в итоге я просто принимаю душ, без какого-либо чудесного вдохновения. Ночь холодная, так что моя коллекция толстовок как нельзя кстати. Я кутаюсь в них и ложусь на кровать у огромного окна, выключив искусственное освещение и отдавшись во власть лунного света. В моих руках блокнот и карандаш, а на бумаге небрежным почерком написан текст моей новой песни, состоящий из строк, которые я, скорее всего, сотру или перепишу. В этих текстах всё кажется слишком расплывчатым, хотя в то время это казалось блестящей, почти божественной идеей. Но теперь, глядя на эти жалкие рифмы (сердце и вулкан, Кристофер Бан? Ты мог бы и получше), я чувствую себя ребёнком из начальной школы, который пытается написать стихотворение о любви. — В этом нет души, — шепчу я, глядя на текст песни, который уже хочу выбросить. — В этом нет страсти. Ему не хватает музы. Иметь музу — значит иметь источник вдохновения. Это значит иметь глаза, которые можно рисовать, озорную улыбку, красивое лицо и изящное тело. Это, конечно, в теории. Муза — главный источник вдохновения художника: человек, который всегда приходит на ум, когда он рисует картину, пишет пьесу или, как в моём случае, сочиняет песню. Но у меня нет музы, и в этом заключается проблема. Я долго сижу, прислонившись ногами к оконной раме, и смотрю на эти безжизненные стихи, полные глупых рифм. Я вздыхаю и бросаю блокнот на матрас, когда понимаю, что уже, наверное, за полночь и ветер, дующий в открытое окно, с каждой минутой становится всё холоднее. Я встаю и закрываю окно, оставляя жалюзи открытыми, потому что мне нравится лунный свет в комнате, когда я сплю (художника всегда можно узнать по таким мелочам). Перед сном я решаю, что сейчас самое время выпить стакан молока и съесть несколько печений. Полночный перекус никому не повредит — наоборот, спать с урчащим желудком для меня сущий кошмар. Я выхожу из своей комнаты, не включая свет (безмолвно благодаря судьбу за то, что Хёнджин на этот раз не постучал в мою дверь), и иду по коридору к лестнице. Дверь Феликса закрыта, и я не слышу ни звука изнутри, а это значит, что: а) они спят как младенцы. б) они вылезли через окно и засунули под одеяло подушки, чтобы притвориться спящими. В любом случае, пока я веду себя тихо, мне всё равно. Я знаю свой дом как свои пять пальцев, поэтому мне легко ходить по нему в темноте — я не боюсь привидений. Но уверенность в том, что ничто не встанет у меня на пути, убивает меня той ночью — или почти убивает. Когда я уже готов был ступить на первую ступеньку, я обо что-то ударился прямо перед собой, и всё, что произошло дальше, слилось в одно болезненное пятно. Я чувствую каждую ступеньку подбородком, коленями и спиной. Как будто этого было недостаточно, кто-то скатился вместе со мной, спутавшись с моим телом и усилив удар в десять раз, и когда мы наконец достигли пола, это тяжёлое тело приземлилось прямо на меня, его подбородок врезался мне в грудь, его ноги оказались поверх моих, а весь корпус прижался ко мне. — Ай, — стону я, ощущая боль в голове после падения с лестницы. — Ай… Феликс? — спрашиваю я, ещё не до конца придя в себя и пытаясь понять, кто лежит на мне. Ну, вариантов всего два. Три, если считать призраков и предзнаменования. — Неправильный ответ, — говорит он, и я понимаю, что это тот самый панк-подражатель — его волосы щекочут мне лицо. — Хёнджин? — спрашиваю я риторически. — Я что, в аду? — Это что, строчка из песни? — Судя по запаху, я ещё жив. — Что за запах? — спрашивает он. — Коричная, — отвечаю я. — Зубная паста Феликса с корицей. — Ах. — Ты можешь слезть с меня? Я легонько толкаю Хёнджина в плечи, и он перекатывается на бок и слезает с меня, что вполне логично, ведь он буквально оседлал меня. — Почему ты стоял в темноте? Ты мог нас убить. Я сажусь на холодный пол рядом с ним и массирую затылок, который слегка пульсирует. Длинные волосы Хёнджина беспорядочно спадают на лицо, выражение которого остаётся нейтральным. Неудивительно, что он не пострадал, ведь я смягчил его падение. — Я зашёл за молоком, — говорит он. — Не знал, что ты тоже спустишься. — Панки пьют молоко? Я думал, они пьют только водку и кровь своих врагов, — говорю я, вставая. Хёнджин делает то же самое и разминает спину. — Что касается меня, то я пью много молока. Не могу сказать того же о других. А ты? Чем ты занимался? — Я как раз за этим и пришёл, — говорю я, направляясь на кухню. — Почему ты решил спуститься один? Ты мог бы позвать Феликса. Я бросаю на него косой взгляд. В дом проникает немного света из окна гостиной, которое, как и окно в моей комнате, открыто. В голубоватом свете видно, что на нём надета длинная толстовка, закрывающая руки и часть ног. На нём нет штанов, но есть носки, что одновременно странно и мило. — Я не хотел его будить и знал дорогу. — Да, ты хорошо знаешь наш дом, — говорю я уже на кухне. Хёнджин садится на тот же табурет, на котором мы ужинали, и закрывает лицо руками, наблюдая за тем, как я открываю холодильник. Жёлтый свет заливает кухню, пока я достаю молоко и печенье и кладу их на стол. Я также беру стаканы и, когда всё готово (я не утруждаю себя тем, чтобы включать свет — лучше иметь дело с Хёнджином в темноте), наконец-то пью молоко. — Я не специально заставил тебя упасть, Крис. — Каким психопатом ты был бы, если бы сделал это? — Таким, каким ты меня считаешь. — Я не думаю, что ты психопат. — Ты думаешь, я какой-то панк-неудачник. — Что? — Да, я слышал, как ты разговаривал с мамой. Но я не обижаюсь, расслабься. — Я не имел в виду... Я не хотел сказать, что ты неудачник, просто... — У меня нет работы, так что технически я неудачник. Но я точно не панк. — Панк-культура до сих пор кажется мне чем-то абстрактным. — Настоящие панки даже в свою компанию меня бы не взяли. Я для них слишком нормальный. Но для меня это слишком необычно. — Ну, у тебя все эти татуировки и пирсинг, ты носишь чёрную одежду и слушаешь рок... ты почти панк. — Можешь попробовать обойтись без ярлыков. Я просто Хёнджин. Я никогда особо не задумывался о том, почему я всегда пытаюсь отнести Хёнджина к какой-то категории. Может быть, это потому, что он, со всеми этими ухмылками и экзотической внешностью, выводит меня из зоны комфорта. Хёнджин — это неизвестность, вторгающаяся в мой порядок. Я не понимаю его и даже не пытаюсь — потому что так проще. — Ладно, только Хёнджин. — У тебя не очень хорошее чувство юмора, Крис. — Мне не нравится, когда меня называют Крисом, — говорю я, не глядя на него. — Кристофер — слишком длинное имя. Четыре слога. — Я знаю, сколько слогов в моём имени. — Значит, ты знаешь, что это долго. — Знаешь, что ещё длинное? Твой язык. — Помимо ужасного чувства юмора, ты ещё и очень обидчивый. — Это что, сеанс психоанализа? — Я просто пытаюсь с тобой поговорить. — Ты дружишь с моим братом, а не со мной. — А что мешает нам стать друзьями? — Мы разные. — Насколько отличаемся? — Мы просто разные. — Это потому, что я люблю рок, а ты — эти скучные классические произведения? Я приоткрываю губы от возмущения. Серьёзно, кем он себя возомнил, называя мою музыку скучной? — Во-первых, классическая музыка — это хорошая музыка, которая сильно отличается от того, что слушаете вы. Во-вторых, нас отличает не музыкальный вкус. — А, так это из-за того, что я гей, — говорит он с лёгкой ухмылкой, и я чуть не давлюсь молоком. — Ты из тех экстремистов, которые считают, что такие, как я, будут гореть в аду? — Не говори глупостей. То, что ты гей, ничего не... ничего не значит. — Тогда что же нас так отличает, Крис? Я молчу, потому что у меня нет ответа. Хёнджин пристально смотрит на меня, как будто забыл о печенье на столе и о наполовину полном стакане молока перед собой. — Видишь? Ты не знаешь. — Я просто знаю, что мы бы не поладили. — Ты никогда не пытался разговаривать со мной дольше пяти минут. Держу пари, ты бы удивился. — Меня не интересуют твои предметы. — Ты думаешь, что знаешь обо мне всё, Крис, но на самом деле ты ничего не знаешь, — говорит он непринуждённым тоном. Это не обвинение — это просто правда, и как бы мне ни было больно это признавать, он абсолютно прав. — Тогда расскажи мне, — наконец говорю я. — Расскажи мне о себе, Хёнджин, раз ты считаешь, что все мои предположения неверны. — Кухня в полночь — не лучшее место для первого разговора. Давай поднимемся наверх. — Что? — спрашиваю я с нервным смешком. — Наверх? — В твою комнату. — Ч-почему моя комната? — Боишься, что я на тебя нападу, Крис? — Он смеётся, а я закатываю глаза. Хёнджин всегда излучает таинственность и странное самодовольство. Кажется, он всегда знает обо мне больше, чем я о нём, и эта уверенность меня раздражает — особенно когда он озорно улыбается и его длинные чёрные волосы развеваются. Ещё я заметил: ему нравится заставлять меня нервничать. От его саркастических замечаний я теряю дар речи, и это именно то, чего он хочет. Я вздёргиваю подбородок и дважды прочищаю горло, беру пустую тарелку и два стакана и отношу их в раковину на кухне. Когда я возвращаюсь, он уже стоит, демонстрируя свои длинные ноги и красивое лицо, освещённое голубоватым полуночным светом. — Пойдём. — говорю я уверенно, и Хёнджин улыбается, как будто он на удивление доволен. Мы осторожно поднимаемся по лестнице, чтобы снова не споткнуться и не скатиться кубарем вниз. Мы проходим мимо закрытой двери в спальню Феликса, и Хёнджин даже не смотрит на постер с Королевой — он идёт прямо и сам открывает дверь в мою спальню. Наглый и бескомпромиссный — вот какой он, Хван Хёнджин. Прежде чем войти, я делаю глубокий вдох, набираясь смелости сделать — бог знает что. Я имею в виду, что мы вообще будем делать? Говорить о футболе? О фондовом рынке? О философии? Вряд ли Хёнджин захочет обсуждать «Playboy», если только там нет страниц, посвящённых спортсменам в крошечных шортах. Когда я захожу в комнату, меня ждёт неприятный сюрприз: Хёнджин стоит перед моей кроватью с моим блокнотом в руках и совершенно невозмутимо читает текст, который я написал сегодня. Я широко раскрываю глаза и бросаюсь к нему, чтобы выхватить свою работу из его рук. — Что ты делаешь?! — Читаю, — говорит он так, будто в этом нет ничего особенного. — Это то, что ты пишешь? — Да, и я не давал тебе разрешения читать это. — Почему ты не хочешь мне показать? Это хорошо. Хотя некоторые рифмы можно было бы улучшить. — Я не показываю свои тексты, пока они не будут готовы. Хватит совать нос не в своё дело. — Ты такой надоедливый, — говорит он, бросаясь на мою кровать и вытягивая ноги так, что они упираются в подоконник. Лунный свет и свет звёзд окутывают его, его длинные волосы разметались по белому одеялу, а от вида его длинных голых ног у меня в животе всё сжимается, как будто... (горящие угли зимой) — Я раздражаю тебя, потому что хочу побыть один? — спрашиваю я, захлопывая блокнот и небрежно бросая его на стол. Затем я сажусь на кровать на безопасном расстоянии от него. Хёнджин закрывает глаза. Свет из окна падает на лицо, словно созданное ангелами. Тонкий нос, глаза такой же формы, как у меня, но гораздо более выразительные — даже когда они закрыты. Полные губы, румяные щёки и тёмные, спутанные, как сажа, ресницы, растрёпанные так, что это напоминает искусство — и отражает его сущность. И я не знаю, кто он такой. — Разве ты не хотел узнать обо мне побольше? — говорит Хёнджин, не открывая глаз и небрежно закинув ногу на ногу. Он совершенно расслаблен, а я уже готов звать на помощь. — Да, — говорю я с максимально возможной для меня решимостью. Хёнджин улыбается — такой улыбкой можно покорить кого угодно. — Меня зовут Хван Хёнджин, мне двадцать лет, и я люблю Aerosmith, — непринуждённо говорит он, сложив руки на животе. — Я гей, я не панк, и моя любимая еда — морковный омлет. — Что это за любимое блюдо? Я игнорирую всю остальную информацию и сосредотачиваюсь на самом банальном. — Это очень вкусно, тебе стоит попробовать. А теперь ты. — Я? — спрашиваю я, приглушённо смеясь. — Да, ты... Расскажи мне о себе, Крис. Я глубоко вздыхаю, глядя на Хёнджина, лежащего на моей кровати, на моих простынях... Я почти чувствую, как его запах окутывает одеяло, как мягкий аромат его медового шампуня смешивается с запахом его волос. Я думаю о том, чтобы сбежать через окно, пробежать через сад и крикнуть на весь мир, что я не понимаю, почему Хёнджин заставляет меня писать стихи как сумасшедшего, почему он кажется мне прекрасным источником вдохновения, почему он кажется мне... (моя муза) — Меня зовут Кристофер Бан, — говорю я, пытаясь пробиться сквозь путаницу мыслей в моей и без того взбудораженной голове. — Мне двадцать три, и я пишу песни. — Были ли записаны какие-нибудь из твоих песен? — тихо спрашивает он, глядя на большое дерево за окном. — Нет. — Тогда почему ты продолжаешь писать? — Значит, мне стоит сдаться? — Нет, я просто хочу знать, что мотивирует тебя продолжать в том же духе каждый день. Он говорит это с уверенностью, глядя прямо на меня. Я с трудом сглатываю под его пристальным взглядом, а моё сердце колотится, как сумасшедшее. — Искусство помогает мне двигаться вперёд, — отвечаю я. —Искусство — это то, что помогает мне... — Живой и невредимый, — внезапно заканчивает он, слегка улыбаясь и протягивая руку, чтобы коснуться моей руки, лежащей на матрасе. Я замираю. В горле пересыхает. Сердце бешено колотится. Боже, Кристофер, прекрати! Остановись прямо сейчас! Почему ты так себя ведёшь? Почему ты так себя чувствуешь рядом с ним? Почему... — Сегодня прекрасная луна, — как бы между прочим говорит Хёнджин, снова переводя взгляд на ночное небо за окном. — Да, — говорю я, тоже глядя на небо, за которым он наблюдал с тех пор, как лёг на мою кровать, наслаждаясь красотой темноты, которая в его компании кажется ещё более величественной. — И звёзды тоже. Хёнджин тихо смеётся, и в его смехе слышится что-то двусмысленное, чего я не понимаю. Затем он притягивает меня к себе и укладывает рядом. Кажется, у меня падает давление, перед глазами темнеет от удивления и страха, которые всегда нарастают, когда я рядом с Хёнджином. Страх — может быть, дело в нём? Боюсь ли я Хёнджина? — Ты не собираешься вернуться в комнату моего брата? — спрашиваю я, лёжа на спине рядом с ним. Наши руки едва соприкасаются, но этого достаточно, чтобы по моему телу пробежала дрожь. — Мне и здесь хорошо. Ты хочешь, чтобы я ушёл? — Ты хочешь, чтобы я был честен? — Нет, — отвечает он, не глядя на меня. — Прости, что включил музыку на полную громкость. — Почему ты извиняешься именно сейчас? — Я не знаю. Может, ты мне нравишься. — Как? Я? — Ты... интересный, — шепчет он. — Я не гей, — выпаливаю я, защищаясь, хотя даже не уверен, что мне это нужно. — И я тебе не делал предложение. Хёнджин переворачивается на бок, прижимаясь рёбрами к матрасу, и убирает ноги с подоконника. Он упирается локтем в кровать и подпирает щёку рукой, глядя на меня глазами, которые, кажется, видят всё, что я пытаюсь скрыть. — Ты больше не хочешь, чтобы я приходил к тебе домой? — Что? — Кажется, я тебе не очень нравлюсь, — говорит он. — Я не... — Либо я тебе не нравлюсь, либо нравлюсь слишком сильно. На секунду я теряю дар речи. Я смотрю на него, изучая каждую деталь его прекрасного лица, и слышу в его голосе одновременно высокомерие и невинность. — Я думал, мы говорим о тебе, — говорю я. — Так и есть. — Нет, это ты меня допрашиваешь. — Расспрашиваю тебя обо мне. — Какая разница, — говорю я, прищёлкивая языком. — Чего ты от меня хочешь? — Правду. — О том, что я чувствую к тебе? — Да. — Мне кажется, ты ужасно влияешь на Феликса, — быстро говорю я, набираясь смелости, которая, как я знаю, мне нужна. — Ты бы удивился, узнав о своём брате, — говорит Хёнджин с саркастическим смешком. — Ты хочешь сказать, что мой брат ни на что не годен? — Крис, ты слишком много на себя берёшь. Я хочу сказать, что Феликс не всегда будет твоим младшим братом. Он взрослый и делает взрослые вещи. — Взрослые штучки? — Наслаждается жизнью, — говорит он. — На дворе 1983 год. Разве всё не должно быть более современным? Я имею в виду, разве люди не должны быть более открытыми к новому? — Феликс тоже гей? — Ты из-за этого переживаешь? — Может быть. — Я бы сказал, что ему любопытно, — говорит Хёнджин, снова ложась на матрас, но, в отличие от прошлого раза, теперь он так близко ко мне, что практически лежит у меня на плече. На этот раз он не задирает ноги к окну. Они вытянуты на кровати, голые и совсем рядом с моими, которые прикрыты спортивными штанами. Босая нога Хёнджина касается моей — холодной и мягкой. Он не отстраняется, а продолжает поглаживать мои пальцы ног большим пальцем, и я знаю, что он прекрасно понимает, какое впечатление производит на меня. Может быть, потому что он видит людей в каком-то странном двухмерном свете, а может быть, потому что он знает, что я притворяюсь, когда веду себя так, будто он мне не нравится, даже если я сам этого не осознаю. — Любопытно, не правда ли? — говорю я, стараясь не обращать внимания на мурашки, которые пробегают по моей спине каждый раз, когда я смотрю на голые ноги Хёнджина. — Всем немного любопытно, Крис. А тебе нет? — О том, как быть с... мужчинами? — Да. Ты никогда не задумывался, каково это? — Мне нравятся женщины. — Я не об этом спрашивал. — Если мне нравятся женщины, как я могу… — я снова бросаю взгляд на ноги Хёнджина, его толстые бёдра напряжены, а край шорт опасно близко подобрался к нижнему белью, которое, я молюсь, на нём надето, — «желать мужчину?» — Ты никогда не слышал о бисексуалах? — Кажется, я как-то читал об этом в журнале. — Бисексуалы интересуются обоими полами. То есть вам нравятся женщины, но вы также хотите мужчин. — Это странно. Я думал, что это может быть только… — Натурал или гей? Добро пожаловать в новый мир, Кристофер Бан. — Новый мир слишком сложен для меня. — Ты художник. Это не должно быть сложно. — Быть художником — не значит быть открытым всему. — Но это значит, что у тебя есть то, чего нет у большинства людей. Быть художником — значит видеть всё насквозь, вдохновляться тем, что отличается от других, тем, что необычно. Это значит смотреть на луну и описывать её, писать о ней песни, стихи, картины… Быть художником — значит видеть красоту там, где другие видят что-то уродливое, видеть красоту в этом новом мире, где двое мужчин могут влюбиться друг в друга, как мужчина и женщина, или две женщины, или двое мужчин и одна женщина, — смеётся он, закрыв глаза. — Вот что значит быть художником. — Я не понимаю, к чему ты клонишь. — Я подхожу к тому моменту, когда ты признаешься в этом. — Признаться в чём? — Что я нравлюсь тебе так же, как ты нравишься мне, Крис. Я замираю, как делал бесчисленное количество раз этой ночью. Рядом с Хёнджином всё кажется слишком запутанным, даже самые простые вещи. Я не понимаю, что он имеет в виду под этими словами. Нравится ли он мне? Он мне не нравится — я считаю его бесстыжим сопляком, панком, который разгуливает по моему дому, расставив ноги, и улыбается своей раздражающей улыбкой. Он мне не нравится, потому что я стараюсь не обращать внимания на его пристальный взгляд или на то, как громко играет его любимая музыка. Я ненавижу Хван Хёнджина, потому что я старался не любить его с того самого дня, как он переступил порог моего дома несколько месяцев назад. И, возможно, впервые я признаюсь в этом самому себе. — О чём ты говоришь? — тихо спрашиваю я. Хёнджин напрягается, его губы сжимаются, а глаза затуманиваются от неуверенности, которая, кажется, вот-вот поглотит его. — Забудь об этом, — говорит он, качая головой. Отказ — или, может быть, моё собственное отрицание — бьёт его прямо в сердце. — Мне нужно вернуться в комнату Феликса. — Подожди, — говорю я, не давая ему встать. Он садится и хмуро смотрит на меня. Я тоже сажусь лицом к нему, любуясь его стройным силуэтом, тенью его тела на фоне света, проникающего в комнату через окно, из-за чего невозможно разобрать выражение его лица. — Я не… Я не понимаю, я… — я неловко почесываю затылок. Хёнджин щелкает языком, и этот звук полон разочарования. — Я не хотел тебя толкать, — говорит он. — Я просто хочу понять, что ты имел в виду, когда... — Забудь об этом, Кристофер, — внезапно говорит он, перебивая меня. Кристофер, а не Крис. И впервые звучание моего полного имени в его ломающемся голосе кажется мне неправильным. — Я тебе нравлюсь? — спрашиваю я импульсивно, забывая о том, что может произойти утром, когда я вспомню об этом разговоре. — Будет ли от этого какая-то польза? Блеск его пирсинга в губе — единственное, что я ещё могу разглядеть в полумраке. Тьма поглощает большую часть моего зрения, но обостряет другие чувства: я отчётливо чувствую его запах, а моя кожа ощущает прикосновение его костлявого колена, хотя наши ноги разделяет ткань. — Может быть, — говорю я, не придавая особого значения этому слову. — Ты не гей, — смиренно говорит Хёнджин. — И не бисексуал. — Нет, — говорю я. — Не думаю, что это так. — Подумай. — Я не знаю, я... Ты заставляешь меня... — Нервничать? — спрашивает Хёнджин тихим и хриплым голосом. Снаружи завывает ветер, проникая сквозь щели в окне и разметая пряди его длинных волос по бледному лицу. — Может быть. — Может быть, может быть...— Хёнджин горько усмехается. — Может быть, мне стоит уйти. — Может, и нет. — Кристофер... — Это хорошо? — спрашиваю я, не обращая внимания на крики совести, которые она адресует моему сердцу. — Целоваться с мужчинами. Это хорошо? Хёнджин снова горько усмехается и качает головой. Он на секунду опускает глаза, возможно, пытаясь осознать абсурдность моего вопроса. Кристофер Бан — чопорный парень, который пишет плохие песни и называет его панком за то, что он слушает Aerosmith и у него есть татуировки, — только что прямо спросил, хорошо ли целоваться с мужчинами. — Так и есть, — говорит он. — Это хорошо. — Хорошо. — Хорошо? — Я не знаю, что сказать. Я чувствую себя идиотом. — За то, что хотел поцеловать мужчину? — За желание поцеловать тебя. Мы замолкаем. Больше никаких возражений, никакого сарказма. Хёнджин выглядит таким же шокированным, как и я, его губы приоткрыты от недоверия — или от гнева? — Полночь сводит тебя с ума, — говорит Хёнджин, пытаясь встать с кровати, но я останавливаю его, хватая за тонкое запястье, которое так легко помещается в моих пальцах. — Крис… Я всё чаще игнорирую свою совесть. К чёрту разум. Я умираю от желания поцеловать его, почувствовать мягкость его губ, холод его пирсинга, вкус зубной пасты с корицей от Феликса. Я хочу Хёнджина — по крайней мере, сейчас — и я не могу продолжать прятаться, как делал это последние несколько месяцев. К чёрту все правила. Здесь только мы с ним. Он, такой прекрасный в этом голубом свете, извлекает искусство прямо из моей души, учит меня, что такое красота, разрушает все предрассудки, которые я так долго носил в себе. Он, идеальное сочетание греховности и невинности. Он, от которого моё сердце бьётся, как фестивальные барабаны. Он, смотрит на меня с нетерпением. Кажется, что весь этот момент был создан искусными руками, потому что Хёнджин является искусством, а я — художник, чья жизненная сила исходит от него. — Можно я попробую тебя на вкус? — спрашиваю я. Это один из немногих случаев, когда я действительно прислушиваюсь к своему сердцу. — Попробовать меня на вкус? — шепчет он. — Да, попробовать тебя, — отвечаю я. Хёнджин тяжело выдыхает, облизывая губы. Моё сердце бешено колотится, в горле пересыхает, и не успеваю я опомниться, как наши губы сливаются в поцелуе, который больше похож на сон. Наши губы сливаются в долгом, неподвижном поцелуе — просто соприкосновение губ. Я не могу поверить в то, что делаю, всё слишком запутанно, как будто я парю на орбите, а не стою на твёрдой земле. Хёнджин начинает медленно двигать губами, прерывая поцелуй, чтобы снова поцеловать меня. Это превращается в череду влажных поцелуев, звуки которых эхом разносятся по комнате, смешиваясь с ветром, гуляющим по саду. Его губы не похожи ни на что из того, что я когда-либо ощущал на губах девушки, — они сладкие, но обжигают, как специи. Идеальное сочетание правильного и запретного, которое одно за другим затуманивает мои чувства. Он хватает меня за плечи и притягивает ближе. Я наклоняюсь над ним, а он медленно ложится, позволяя мне устроиться между его длинных ног. Хёнджин нежно целует меня — просто череда лёгких поцелуев, иногда он осторожно посасывает мою нижнюю губу, а иногда прикусывает её чуть сильнее. Моё тело пылает, и я не могу удержаться от того, чтобы не прикоснуться к нему. Я нежно обхватываю его тонкую талию, кончиками пальцев касаясь ткани его спортивных штанов, пока мы целуемся. Но мне всё ещё хочется большего. С каждой секундой его становится всё больше. Сделав то, на что, как я думал, у меня никогда не хватит смелости, я углубляю поцелуй и наконец ощущаю вкус его губ. Наши языки идеально синхронизируются, и ритм захватывает нас обоих. Он обнимает меня за шею и крепко прижимает к себе, поцелуй становится всё более страстным, наши тела напряжены, возбуждены и полностью переплетены, хотя мы этого даже не осознаём. — Крис, — шепчет он, когда я начинаю целовать его подбородок и щёки. В голове у меня такой туман, что я даже не понимаю, что он говорит. — Крис, я… — Ш-ш-ш, — говорю я и снова целую его. Я хочу раствориться в этом поцелуе, в этом вкусе, в этом теле. Я хочу завладеть им, обнять его, быть внутри него — входить и выходить, слушая единственную музыку, которой я жажду сейчас: его стоны, тихие и протяжные, вырывающиеся из его горла, когда я беру его целиком. Но он снова прерывает поцелуй, тяжело дыша, задыхаясь от того, как быстро двигались наши губы и как разгорячились наши тела. — Что случилось? — спрашиваю я, увидев, что его обычно уверенное и самодовольное выражение лица стало растерянным и неуверенным. — Хёнджин… — Я возвращаюсь в комнату Феликса, — говорит он, отталкивая меня, чтобы я не мешал ему. Я сажусь, а он встаёт с кровати, ставит ноги на холодный пол и поворачивается ко мне спиной. Моё сердце всё ещё бешено колотится, губы всё ещё покалывает от поцелуя, а тело всё ещё горит — как угли зимой — от его прикосновений. — Я что-то сделал не так? — спрашиваю я, чувствуя, как в груди нарастает тревога. — Нет, ты не сделал ничего плохого, просто... Я не вижу его лица, но по звуку его голоса понимаю, что он нахмурил брови и смотрит в пол. — Тогда расскажи мне, — говорю я. — Это была ошибка. Я не должен был пользоваться твоим положением. — Ты воспользовался мной? — Ты не гей и не бисексуал, — повторяет он то, что сказал ранее, но на этот раз это звучит так, будто он пытается убедить самого себя. — Ты просто запутался. — Хёнджин… — Спокойной ночи, Кристофер. Затем он подходит к двери, его тяжёлые шаги эхом разносятся по комнате, и он уходит, оставляя меня не только в этой комнате, но и без последних капель здравомыслия в душе, как будто я — его муза.➺
Хёнджин уходит на следующее утро после поцелуя, ещё до того, как солнце полностью взойдёт. Излишне говорить, что я почти не сплю остаток ночи, моё тело всё ещё вибрирует от ощущений, которые проникли в каждую клеточку. Когда он выходит за дверь, я чувствую внезапное желание побежать за ним, крепко обнять его, а затем повалить на кровать и закончить то, что я начал, — но почему? Я не гей. И даже не бисексуал. Так почему же моё тело словно горит, стоит мне только подумать о поцелуе Хёнджина? Почему я хочу его целиком? Почему я так сильно его желаю? И самое главное, почему я месяцами отрицал очевидное влечение, которое он во мне вызывает? Во мне всегда жил страх перед неизвестностью. Я осознал это только сейчас. И Хёнджин, воплощение моего самого глубокого и сокровенного страха — настолько сокровенного, что я даже не подозревал о нём до сих пор, — знает это, просто взглянув мне в глаза. С того раннего утра он сюда не возвращался. Он не стучит в дверь, чтобы утащить Феликса на их безумные ночные прогулки. Он исчез — испарился, как дым, просочился сквозь пальцы, как песок. И я ничего не могу сделать. Ничего, кроме как писать песни о чувстве, которое не покидает меня. О его глазах. Его губах... Боже, я говорю как одержимый, как будто все мои мысли крутятся вокруг одного — и у этого одного есть имя и красивые длинные волосы. Теперь, после двух недель, в течение которых я не видел его и не слышал ни слова, чувство, что я что-то теряю, только усиливается, особенно когда Феликс вообще не упоминает о нём (не то чтобы у меня хватило смелости или бесстыдства спросить). — Так... эм... ты давно никуда не выходил, — говорю я, стараясь говорить непринуждённо и помешивая хлопья. Феликс, сидящий на стуле рядом со мной, поднимает взгляд. — Нет. — А. — Почему ты спрашиваешь? — Ну, твой друг больше не появлялся, и я подумал... — Хёнджин? — спрашивает он, зачерпнув ложку хлопьев. — Да, он как будто исчез с радаров. Мой брат пожимает плечами, как будто его не беспокоит исчезновение лучшего друга. Я продолжаю есть свой сладкий завтрак, как вдруг во мне поднимается волна импульсивности, и я не могу сдержать слова, которые рвутся наружу. — Ты гей? — спрашиваю я брата. Он, как и раньше, поднимает взгляд, но на этот раз хмурит брови. Я и не ожидал ничего другого после того, как задал этот вопрос за завтраком. Однако это выражение шока (или обиды?) длится всего секунду. Затем Феликс начинает смеяться, как будто слушает альбом со стендапом. Он так сильно смеётся, что у него из носа брызжет молоко, а я просто сижу как вкопанный, ожидая серьёзного ответа, которого, похоже, не будет. — Ты закончил? — спрашиваю я, когда он перестаёт смеяться и хватается за живот, как будто ему действительно больно. — Да, — говорит он. Это было весело. — Весело? Это был серьёзный вопрос. — Ты спросил меня, гей ли я, Крис. Почему ты так думаешь? — Хенджин гей, — говорю я, пытаясь звучать так, будто в чем-то прав. — И что? — Значит, он твой лучший друг. Разве у вас, ребята, нет ничего общего? — У нас есть, просто не наша сексуальность. — Ты уверен? Ты мог бы быть бисексуалом, — говорю я, не глядя ему в глаза. Стыд и ощущение, что я проецирую на него своё замешательство (ты гей, Крис? Может, ты бисексуал?), нарастают с каждой секундой. — Я не бисексуал, — говорит Феликс, всё ещё с лёгкой улыбкой на губах — губах, которые очень похожи на мои. В остальном мы не очень похожи, даже в эмоциональном плане, я бы сказал, но губы — это единственное, что у нас общее. — Понятно, — бормочу я, уставившись в стол. — Даже не любопытно? — К чему ты клонишь, Крис? Мои глаза расширяются. Я чуть не давлюсь хлопьями. — Ни к чему, — выпаливаю я. — Это просто... Любопытство. «...что-то, что пришло мне в голову». — Верно, — говорит он, явно не веря мне. Не то чтобы я его винил — я сам не верю своим оправданиям. Я гей? Би? Просто любопытно? Как называют того, кто не может перестать думать о Хван Хёнджине и желать его? К счастью — или, может быть, благодаря божественному вмешательству, — Феликс больше ничего не спрашивает меня в то утро. Он проводит остаток дня, бездельничая на диване, переключая каналы на нашем крошечном 18-дюймовом телевизоре и поедая брауни, которые он приготовил после обеда (и которые, как ни странно, оказались очень вкусными). Что касается меня... — Ладно, поехали, — говорю я себе, глядя на спортивный журнал, который нашёл в комнате отца. — Давай, Кристофер, это всего лишь тест. Журнал лежит на моём столе. Огромное окно в моей комнате закрыто — редкость для меня, — потому что мысль о том, что кто-то может увидеть, что я собираюсь сделать, пугает меня почти так же сильно, как желание получить ответы. Дверь заперта. Мои спортивные штаны спущены до лодыжек. Мои руки лежат на столе. Мой взгляд прикован к изображению игрока в обтягивающих шортах, застывшего в очень компрометирующей позе (по крайней мере, для него). Раньше мне такое и в голову не приходило, но теперь я вижу, как эти шорты подчёркивают... всё. Я делаю глубокий вдох и, прижимаясь к своим боксерам, смотрю на фотографию. Меня накрывает волна вины, и мне хочется остановиться, но моё упрямство сильнее. Я прижимаюсь сильнее. Мой член, всё ещё мягкий в трусах, понятия не имеет, что происходит, но скоро узнает (а может, и нет. Может, ты не гей, Крис. Не бисексуал. Даже не интересуешься). — Я что, должен просто... смотреть? И этот игрок смотрит прямо на меня. Не совсем так, конечно, но то, как напряжены его мышцы, как пот стекает по его золотистой коже, эти скульптурные изгибы... И всё же, когда я смотрю на него, на ум приходит только одно: каким совершенно посредственным он выглядел бы рядом с Хёнджином. Я стону и зажмуриваюсь, а затем заставляю себя снова сосредоточиться на фотографии, пытаясь возбудиться, пытаясь что-то почувствовать, но у меня ничего не выходит. Фотография меня не возбуждает. Она не заставляет меня дрожать. Она не вызывает у меня желания подрочить, как это было, когда я прижимался к Хёнджину. — К чёрту всё это, — бормочу я, захлопывая журнал и чуть не спотыкаясь о собственные штаны на обратном пути к кровати. Я подтягиваю штаны и бросаюсь на матрас, лежу на спине и смотрю в потолок, который, честно говоря, выглядит интереснее, чем тот парень в журнале. «Значит, я не гей?» — хмурюсь я при этой мысли. Если меня не возбуждает другой парень, значит, я не гей, верно? Конечно, до определённого момента. Потому что, как только я перестаю думать о худощавом скучном футболисте, я представляю на его месте Хёнджина. Хёнджин в коротких шортах, демонстрирующих татуировки на ногах, в майке, подчёркивающей его стройные мускулы, с пирсингом, отражающим солнечный свет, с растрёпанными от пота волосами, падающими на лицо... И всё это на моей кровати, он зовёт меня тихим голосом, раздвинув ноги в приглашающем жесте. — Какого черта?.. — И возбуждение, которого раньше не было, накрывает меня волной. Мой член сильно дергается под штанами, твердый, как камень. Фантазия захлестывает меня, будоража нервы. Я хватаю себя за руки, давление пробегает искрами по позвоночнику. Мой желудок холодеет и переворачивается от нарастающего внутри меня прилива удовольствия. Я закрываю глаза и трусь ими о ткань. Воспоминания о той ночи ярки и ослепительны. Как прекрасен был Хёнджин в голубом свете, какими опасными были его дразнящие глаза, какими влажными были его поцелуи, каким приятным был вкус его губ... Мягкий древесный аромат его бледной кожи сводил меня с ума в течение нескольких коротких, идеальных секунд. Не успеваю я опомниться, как моя рука уже оказывается в штанах, под боксерами, и сжимает то, что олицетворяет все мои грязные мысли в последнее время. Я провожу пальцами по нему — влажному и твердому — и чувствую, как сжимается мой желудок, а я сдерживаю стон. Перед моими закрытыми веками вспыхивает образ Хёнджина. Я кончаю, стиснув зубы, с прерывистым дыханием, мои пальцы пропитаны влагой, которая вырывается из глубины моего организма. А сразу после удовлетворения приходит чувство вины. А вместе с чувством вины возникает вопрос: что, чёрт возьми, со мной происходит?➺
Сейчас ночь — около 10 вечера — и я пишу, как у меня уже вошло в привычку. Я всё ещё не могу забыть песню, которую написал, бормоча себе под нос горькие строки после того, как Хёнджин сыграл «Sweet Emotion» в тот день — день, который мог бы быть приятным. Мне нравится текст. Мне нравится мелодия, которую я придумал, играя на клавишных. Мне даже нравится, что песня кажется завершённой — по-настоящему отточенной. Но есть одна проблема. Одна ужасная проблема: это мелодия Хёнджина. Он — воплощение того, что меня вдохновило. «Спокойной ночи», как я его назвал, неосознанно посвящен Хёнджину. Я просто написал его. Оно вылилось из меня, всё, что было у меня на сердце и чем я не мог ни с кем поделиться. Это освободило меня, но и загнало в ловушку. Я никогда не смогу никому его показать. Они бы сразу поняли, о ком оно. От досады я швыряю ручку на стол и вздыхаю. Я тру уставшее лицо и даже подумываю скомкать лист с оригиналом текста — но какой в этом смысл, если я уже десятки раз переписывал его от руки? Может быть, мне просто хочется почувствовать, что я его уничтожаю. — Это был просто дурацкий поцелуй, — бормочу я себе под нос, пытаясь отогнать мысли, которые возвращают меня к Хёнджину. — И он же парень! Я настолько погружён в свои мысли, что едва замечаю шум за окном. Кто-то пытается проникнуть в дом, и я реагирую только тогда, когда оказываюсь лицом к лицу с незваным гостем. — Привет, Крис, — говорит он — Хёнджин — ухмыляясь, его светлые волосы обрамляют лицо. Блондин? — Блондин? — спрашиваю я, ошеломлённый его невероятной красотой. — Решил сменить имидж, — говорит он, убирая прядь за ухо. Тебе нравится? — Я... Да, ты выглядишь лучше, чем когда-либо. Угу. — Спасибо, — говорит он, засовывая руки в карманы чёрных кожаных брюк (на нём такой же пиджак и чёрная рубашка, а на ногах тяжёлые ботинки). — Почему ты залез ко мне в окно? Почему ты вообще здесь так поздно? — выпаливаю я, не обращая внимания на то, как сильно колотится моё сердце. Хёнджин улыбается и отводит взгляд, прикусывая губу. — Я хотел тебя увидеть, — говорит он. — Увидеть меня? После нескольких недель молчания, без сообщений и звонков, без единой весточки о том, жив ли ты вообще или... — Ты скучал по мне? — спрашивает он, приподнимая брови. — Скучал по тебе? Ты в своем уме? — Тогда зачем этот допрос? — Потому что я хочу знать, какого черта ты лезешь ко мне в окно! — Я уже сказал – потому что хотел тебя увидеть. — Для чего? Поцеловать меня снова и убежать? Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить. Ухмылка Хёнджина исчезает, и он, выдохнув, подходит ближе к окну. В моей комнате выключен весь свет, кроме мягкого свечения лампы, при которой я пишу. Но лунный свет делает своё дело, освещая волосы Хёнджина и румянец на его щеках — такой непохожий на бледное золото его прядей. — Я не хотел убегать той ночью. — Ты не обязан ничего мне объяснять. Мы с тобой ничего не значим. Ты просто плохо влияешь на моего младшего брата, вот и всё. — Плохо влияешь, раз поцеловал меня. — Я просто... — Было любопытно? — Может быть. — Может быть, — повторяет он со слабым смешком. — Может быть, всегда. — Чего ты хочешь, Хёнджин? И не говори, что ты просто пришёл повидаться со мной. Хёнджин переводит взгляд на меня, его пирсинг в губе поблёскивает. Торжественным голосом он говорит: — Я хочу, чтобы ты кое-куда пошёл со мной. — Куда? В один из твоих сомнительных баров, где полно нелегального дерьма? — спрашиваю я резким, даже грубым тоном. — Я просто хочу прогуляться. Проветрить голову. — Иди домой, Хёнджин. Уже поздно, и мне нужно спать, — говорю я, хотя на самом деле мне хочется выпрыгнуть из окна вместе с ним. — Ещё рано. Я скоро тебя верну. — Я не Золушка. Я не превращаюсь в тыкву в полночь. — Тогда нет причин отказываться. — Что я получу, если пойду с тобой? Я и так достаточно сбит с толку. Большего мне не нужно. — Смущен нашим поцелуем? — Не понимаю, кто я такой. Не понимаю, кто ты такой. — Если ты сомневаешься, думая, что можешь быть геем или бисексуалом... — Дело не в этом, — говорю я, проводя руками по растрёпанным волосам. Мысли в моей голове мелькают так же быстро, как и моё сердце. — Куда ты меня ведёшь? Хёнджин несколько секунд молчит, но затем на его губах появляется привычная лукавая улыбка. — Пойдём со мной, и я тебе покажу. Теперь моя очередь замолчать. В груди нарастает сомнение, но непреодолимое желание сказать «да» берет верх. Да, да, да, Хёнджин, я пойду с тобой в ад — хотя после того поцелуя мне кажется, что я уже проклят. — Ладно, — вздыхаю я. — Я пойду с тобой. Я не утруждаю себя переодеванием, просто надеваю у кровати сандалии, совершенно не заботясь о том, чтобы выглядеть презентабельно на людях. Хёнджин молча поворачивается к открытому окну и легко высовывает ногу наружу. Я с трудом сглатываю и в последний раз медлю, прежде чем последовать за ним. — Где ты взял эту лестницу? — спрашиваю я, увидев огромную лестницу, ведущую на второй этаж моего дома. — Твой папа время от времени подстригает дерево, Феликс мне рассказывал, — говорит он, легко спускаясь по ступенькам и почти касаясь ногами земли. Я закрываю окно, когда дохожу до него, и когда мы оба оказываемся во дворе, мы смотрим друг на друга в лунном свете под тихое стрекотание сверчков. — Не веди меня в логово разврата, — выпаливаю я. — Ты так много говоришь о разврате, что я начинаю думать, что это ты развратный, — говорит он, и я широко раскрываю глаза. — Не говори глупостей. Давай просто уйдём. Мы с Хёнджином идём через сад к воротам, и, как только мы выходим, нас встречает полумрак мощеной улицы и тусклые, мерцающие жёлтые фонари. Он засовывает руки в карманы куртки и идёт рядом со мной. Теперь, при более ярком освещении, я вижу то, что было скрыто раньше: повязку прямо на остром кончике его угловатого носа и красноватую царапину на правой брови. — Что случилось? — спрашиваю я, обеспокоенно глядя на него. — Ничего, — говорит он, глядя в пол. — Тебе больно? — Я упал. — Ты упал? — я хватаю его за руку и останавливаю посреди пустой дороги. — Ты упал и повредил нос и бровь? — Да. — Попробуй сказать ещё раз. — Ничего страшного, Крис. — Он продолжает лгать, и я знаю — боже, я знаю — что это ложь. — Скажи мне, кто это с тобой сделал. — Это был никто. — Расскажи мне, Хёнджин. — О, Нет ... — Скажи мне или... — Это был мой отец, — внезапно говорит он с пристыженным видом. — Это был мой отец, доволен? Он отходит от меня и снова идёт, глядя на маленькие камешки, которыми выложен тротуар. Я застыл. Я стою неподвижно и смотрю, как его широкая спина удаляется от меня. Я бегу за ним и, догнав, останавливаюсь перед ним, глядя в его грустные, влажные глаза. — Тебе нужно заявить на него. — Пожаловаться на него?Хёнджин горько усмехается. — Какой полицейский арестует старого доброго человека за то, что тот ударил своего сына-гея? Сын-педик... — Хёнджин, он не имел права. А что, если он сделает это снова? — Это был не первый раз, — тихо говорит он. — Но это был последний раз. — Что ты имеешь в виду? — Я ушёл из дома. Снял жильё и обустраивал его, чтобы, когда… ты придёшь, всё было готово. Хёнджин не смотрит мне в глаза — на самом деле он активно их отводит, и это настолько нехарактерно для него, что даже пугает. Он всегда смотрел прямо на меня, подолгу не сводил с меня глаз, лукаво ухмылялся и постоянно пытался меня спровоцировать, даже когда не был уверен, что меня могут привлекать парни (и под парнями я подразумеваю его), а после нашего поцелуя я думал, что всё станет ещё более напряжённым: взгляды, поддразнивания, попытки соблазнить меня без слов… но ничего не произошло. Хёнджин исчез, и теперь я знаю почему. — Ты что, туда меня ведёшь? — спрашиваю я. — Это должно было стать сюрпризом, — говорит он. — Но если ты хочешь вернуться... — Пойдём дальше, — говорю я, не из жалости к его истории, а потому что мне очень хочется увидеть новый дом Хёнджина — и, соответственно, больше его. Хёнджин удивляет меня своими объятиями — такими крепкими, что кажется, будто в них больше благодарности, чем в моих. Кажется, будто в них больше тоски. Я обнимаю его в ответ, крепко прижимаясь к его узкой талии, зарываюсь лицом в изгиб его длинной шеи и вдыхаю его запах — одновременно древесный и сладкий. Когда мы отстраняемся друг от друга, то долго смотрим друг другу в глаза, и я бы поцеловал его, если бы не был таким трусом— слишком большим трусом, чтобы взять инициативу в свои руки и снова ощутить то, чего я жажду больше всего. Мы идём в уютной тишине, и наши пальцы иногда соприкасаются, когда мы подходим слишком близко, отчего у меня по спине бегут мурашки. Я следую за Хёнджином, потому что сам бы не нашёл дорогу. Это прекрасная тавтохрония, которая отражает мою нынешнюю повседневную жизнь. Мы пришли в район с узкими улочками и тесно стоящими друг к другу домами. Хёнджин ведёт меня к дому с небольшим белым забором и искусственной травой, который выглядит прямо как из американского фильма. Дом скромный, но кажется, уютный. Когда он открывает крошечные ворота и пропускает меня внутрь, я улыбаюсь ему. — Ты смеёшься надо мной? — спрашивает он, явно стесняясь того, что открывает ворота своего скромного дома. — Я рад за тебя. — Кто бы мог подумать, — говорит он, — Кристофер Бан рад за меня. — Я никогда не желал тебе зла, Хёнджин. — Я знаю, но ты всегда хотел меня, — парирует он, вставляя ключ в замок и открывая передо мной дверь. Я краснею от его бесстыдства. Хёнджин никогда не стеснялся в выражениях, и как ни странно, это одновременно пугает и успокаивает меня. Хорошо, что он всегда знает, что сказать, потому что я почти никогда этого не делаю. — Это мой дом, — говорит он. Гостиная Хёнджина небольшая, с крошечным портативным телевизором, диваном из искусственной чёрной кожи и ковром с узором. Дальше находится кухня, отделённая полуоткрытой дверью, которая словно приглашает войти любого заблудшего духа. Из гостиной видны двери, которые, вероятно, ведут в спальню и ванную, и у меня в голове крутится только один вопрос: в какой из этих комнат Хёнджин — со всей своей красотой и сиянием музы — ложится спать? Он запирает дверь, засовывает руки в карманы куртки и поворачивается ко мне. В доме тоже темно, и единственный свет исходит с улицы, снова озаряя его обесцвеченные волосы, теперь окрашенные в насыщенный пурпурный цвет. В этом свете кожа Хёнджина кажется бледной, как алебастр, и клянусь, я мог бы целовать каждый сантиметр этого лица, умирая от любви. Любовь? — Любовь... — Что? — спрашивает он, услышав мой шёпот. — Ничего, я просто... — Я прочищаю горло, пытаясь выбраться из ловушки, которую сам себе расставил. — Можно мне воды? — Конечно, — говорит он. — Иди сюда. Мы идём на кухню, проходим через полуоткрытую дверь, и она захлопывается за нами. Хёнджин открывает холодильник и тянется за стеклянной бутылкой с водой. Стакан стоит на раковине. Он наливает в него немного воды из-под крана, а затем доверху наполняет его водой из бутылки и протягивает мне. Вода стекает по моему горлу, как чистый алкоголь. Я задыхаюсь от чего-то, что отчаянно рвётся наружу, — но что это? Желание признаться в том, что я чувствую с момента нашего поцелуя? Потребность закричать, что от одного вида Хёнджина, с его красотой и иронией, скрывающей нежность, у меня учащается сердцебиение? — Зачем ты привёл меня сюда, Хёнджин? — спрашиваю я, сжимая пальцами запотевшее от конденсата стекло. — Что тебе от меня нужно? Хёнджин на мгновение замолкает, устремив взгляд в пол. Он шмыгает носом, хотя и не плачет, а затем смотрит на меня. — Ты мне нравишься, — говорит он в тусклом свете. — Ты мне правда нравишься, Крис. То, что я не нахожу слов, его не останавливает — он продолжает: — Мне очень жаль. — Почему ты извиняешься? — спрашиваю я, ставя стакан на стойку и подходя ближе. Я касаюсь его руки — костлявых, выступающих пальцев. — Потому что ты заслуживаешь лучшего. Это бьёт наотмашь. Хёнджин говорит так, будто не верит в себя, и это меня ломает. — Не говори так. — Я привёл тебя сюда, потому что... мне кажется, я влюблён в тебя. — Влюблённ… — Я не думаю, что ты гей или что-то в этом роде, — говорит он. — Но я гей. — Последовавший за этим смех был горьким. — Я гей, и эти синяки на моём лице говорят об этом громко и ясно. Ты из хорошей семьи, Крис. Вы с Феликсом потрясающие, а я... — Ты не хуже нас, — вмешался я. — Я больше не хочу слышать от тебя такие слова. — Ты сказал, что я плохо влияю на твоего брата. — Потому что я идиот, — признаюсь я, опустив плечи. — Я идиот, Хёнджин, потому что я не могу… не могу… — Что не так? — Чёрт возьми, я не знаю! — я снова запускаю руки в волосы, и меня снова охватывает та же агония. — Я думал, что ненавижу тебя. Ты включаешь музыку на полную громкость у меня дома, у тебя эти татуировки и этот чёртов пирсинг… длинные волосы и, чёрт возьми, твоё тело... — Моё тело? — Я не могу перестать думать об этом, — признаюсь я срывающимся голосом, смущённый и одновременно изголодавшийся. — С той ночи, Хёнджин, я не могу выбросить тебя из головы, как бы ни старался. Наконец-то я могу сказать то, что так долго вертелось у меня на языке. Я наконец-то могу дышать, хотя моё сердце бьётся так громко и быстро, что Хёнджин, наверное, услышал бы его, если бы попытался. — Так ты... — Так ли это? Я не знаю, — честно отвечаю я. — Но разве это действительно важно? — Может, и нет, — говорит он. — Да… может, и нет. Он подходит ближе, и вот мы уже стоим всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Хёнджин вслепую тянется к моей второй руке и, найдя её, нежно и нервно сплетает наши пальцы. Это похоже на безмолвную клятву. — Моя жизнь непроста, — говорит он. — Но с тобой, Крис, всё становится проще. — Так вот почему ты всегда был у меня дома? — спрашиваю я, не уверенный, что юмор в моём голосе уместен. — Нет, я был у тебя дома из-за твоего бассейна и радио Феликса. Моё барахло. — Не воспроизводит Sweet Emotion на полной громкости? — Только в пятьдесят, — говорит он, прикусывая губу, и я вижу, что он сдерживается, чтобы не поцеловать меня. — Хочешь пойти ко мне в комнату? И вот он снова — тот вопрос, который я услышал в ту ночь, когда мы целовались. У меня внутри всё переворачивается, а от мысли о том, что может произойти, пересыхает в горле — не от жажды, а от потребности в нём . Я решительно киваю, не оставляя места для сожалений. Я разберусь с ними, когда вернусь домой, и тогда сомнения снова ударят меня под дых. Мы подходим ко второй из двух дверей, которые я заметил, когда мы только вошли, и заходим в его комнату, которая, как и весь дом, небольшая. У окна стоит односпальная кровать, которая очень напоминает мою. Окно выходит на улицу. Голубоватый свет по-прежнему мягко освещает комнату. На стене криво висят постеры таких групп, как Aerosmith, а на полке друг на друге лежат кассеты. Хёнджин закрывает дверь и идёт к кровати, а я стою как вкопанный. — Ты боишься? — спрашивает он. — Может быть, — отвечаю я, и он смеётся, качая головой. — Я тебя не съем. Хёнджин упирается обеими руками в кровать, чтобы не упасть. На его губах играет озорная улыбка, которая так контрастирует с его заплаканными, растерянными глазами. Как ни странно, я до сих пор не знаю, кто этот парень, который ждёт меня на смятой кровати, готовый принять меня между своих ног, но я знаю, что ничто в мире не может привлечь меня больше, чем он. И вот я иду к нему, напуганный, растерянный, но уверенный, что не смогу повернуть назад, когда наши губы встретятся, потому что поцелуй с ним в ту ночь, когда свет уличных фонарей освещает наши тела, — это подтверждение того, что мы оба уже знаем: мы растворяемся друг в друге. Когда я подхожу к кровати, Хёнджин протягивает руку и тянет меня за собой, и я падаю на него. У меня начинается гипервентиляция, когда он обхватывает меня ногами за талию и его дыхание, смешанное с запахом арбузной жвачки и сигарет, щекочет мне нос. Волна возбуждения пронзает меня и останавливается прямо там, где больше всего ощущаются его греховные изгибы, приковывая меня к месту. Хёнджин прикусывает пирсинг на губе и нежно проводит пальцами по волосам у меня на затылке, поглаживая босыми ногами мою икру. — Ты нервничаешь, — говорит он мягким голосом. — Тебе не нужно нервничать, Крис. — Я сверху. Как я могу не нервничать? — Ты пишешь о жгучей любви, — говорит он. — Так что просто… люби меня таким. — Как тлеющие угли зимой, — шепчу я, глядя в эти огненные глаза, которые медленно закрываются. Затем я целую его, и он отвечает мне со всей сдерживаемой страстью, которую мы испытываем друг к другу. Я чувствую холод его пирсинга и вкус арбузной жвачки на своём языке, когда он обхватывает мой язык своим, и наши губы издают влажные, липкие звуки. Хёнджин крепче прижимает меня к себе, и я чувствую, как всё моё тело напрягается, словно я вот-вот превращусь в камень. Медуза с её змеями вместо волос и гипнотизирующими глазами целует меня. Он громко вздыхает, когда я начинаю целовать его бледную тонкую шею, проводя горячим языком по его разгорячённой коже, потому что Хёнджин это огонь, и я сгораю от страсти к нему. Он с силой срывает с меня рубашку и облизывает губы, увидев меня обнажённым, но его реакция и близко не сравнится с моей, когда наступает его очередь раздеваться. Наша одежда теперь лежит бесполезной кучей на полу. Хёнджин лежит на спине, а я — на его великолепном теле. Он выглядит прекраснее любой музы, когда-либо ступавшей по земле. Мне кажется, я мог бы написать сотни стихов о том, как безнадёжно я влюблён в него в этот момент, но я бы ни за что не прервал эти страстные поцелуи, чтобы что-то нацарапать на клочке бумаги. Я сочиняю в уме, запечатлевая каждый сантиметр тела Хёнджина в своей памяти и напевая ему в рот, пока его язык становится моим фортепиано; симфония, которой не удостоился бы даже Бетховен. — Ты хочешь меня? — шепчет он, пока я покусываю чувствительную мочку его уха. — Ты хочешь меня, Крис? — Больше всего на свете, — отвечаю я ему на ухо, чувствуя, как он дрожит подо мной. Я хочу его, и он будет моим. Точнее, он уже мой. Хёнджин обхватывает рукой возбуждённый член у меня между ног, его пальцы двигаются умело и нежно, пока он целует меня и стонет без стеснения. Он в экстазе от удовольствия, как и я. Наши тела соприкасаются в этом электризующем прикосновении, и с наших губ срываются томные стоны. Это интимно, и я больше не боюсь. Затем мы оба перепачканы слюной, и я почти возношусь к небесам, когда Хёнджин обхватывает мой член своими пухлыми губами и смотрит на меня, как лев на беспомощную жертву. Я почти кончаю в его горячий рот, но он быстрее — он вовремя отстраняется, предотвращая самый сильный оргазм в моей жизни. Хёнджин достаёт из ящика рядом с кроватью презерватив в чёрной упаковке. Он аккуратно разрывает упаковку зубами, и я хватаюсь за простыню на маленькой кровати, когда чувствую, как латекс скользит по моему телу. Он медленно забирается на меня, одной рукой направляя меня, а другой прижимаясь к моей груди. Он опускается дюйм за дюймом, и когда я полностью оказываюсь внутри него, я чувствую смесь эйфории и паники. Хёнджин замирает на несколько минут, целуя мои губы, лицо, шею. С наших тел стекают капли пота. Когда он начинает двигаться, я хватаю его за бёдра, пытаясь сдержаться. Это горячо, тесно и сводит меня с ума по мере того, как нарастает его ритм. И Хёнджин очень настойчив. Он более чем настойчив. Я приподнимаюсь, сажусь, усадив его к себе на колени, сжимаю его ногу, кусаю его плечи, покрытые родинками, и тяну его за длинные волосы. Я целую синяк у него на носу, а затем на лбу, обещая, что он больше никогда не почувствует такой физической или эмоциональной боли. Я не знаю, кто я — гей, бисексуал, просто интересующийся? Может, я просто влюблён в Хван Хёнджина. Потный и задыхающийся, с длинными волосами, прилипшими к шее и лбу. Он ахает и запрокидывает голову, пока я ласкаю языком его затвердевшие соски. Хёнджин выкрикивает моё имя, кончая, и я чувствую, как тепло моего собственного освобождения наполняет латекс, который нас связывает. Я падаю на кровать, а он ложится сверху, и наши потные тела сливаются воедино. Мы лениво целуемся, наши языки так же хорошо знакомы друг с другом, как и наши тела. Здесь нет места сомнениям. «Ты говоришь о вещах, до которых никому нет дела. Носишь вещи, которые никто не носит». Он напевает Sweet Emotion тихо, прижимаясь губами к моим губам, его голос звучит фальшиво от усталости. — Опять эта песня, — шепчу я в ответ. — Ты мог бы показать мне свои, а я бы перестал напевать эту. — Кому захочется слушать столько песен об одном человеке? — Я бы слушал всё, что ты когда-либо написал, — говорит он, слезая с меня и помогая снять презерватив. Он направляется в ванную и возвращается, всё ещё обнажённый, в голубоватом свете из окна. Он ложится рядом со мной с зажжённой сигаретой и выпускает дым в потолок. — Ты возвращаешься домой? — спрашивает он. Простыня теперь прикрывает его наготу, на которую я бы не прочь был смотреть вечно. — В конце концов. — Я хотел переспать с тобой, — говорит он, затягиваясь. Я слегка кашляю, и он смеётся. — Прости. Вредная привычка.. — Всё в порядке, — отвечаю я. — Я могу остаться на ночь. — Только сегодня? — Я могу остаться, — поправляю я. — Я останусь здесь. Хёнджин тушит сигарету в стеклянной пепельнице на тумбочке и кладёт голову мне на грудь. Я провожу пальцами по его светлым волосам и медленно целую его в губы. Когда я вообще мог представить, что буду делать это? — Однажды я покажу тебе свои песни, когда стану знаменитым. — Думаю, я могу подождать, — говорит он. После недолгого молчания Хёнджин продолжает: — Ты собираешься рассказать об этом своему брату? — Может быть. — Хватит так часто это повторять. — Может быть, когда-нибудь я остановлюсь. — Мне не нравится может быть, мне нравится определённость. — В чём ты хочешь быть уверен? — Что ты не сбежишь от меня, — говорит он. — Это ты сбежал в прошлый раз. — Но теперь я больше не хочу убегать. — Он снова прикусывает пирсинг. — Я хочу быть с тобой, Крис. Мне всё равно, что кто-то там говорит. Я с трудом сглатываю и крепче обнимаю его. — День за днём. — По одной ночи за раз, — говорит моя муза, величайшее вдохновение, которое у меня когда-либо было. Я, неизвестный художник, сгораю от страсти к самому искусству. И в ту ночь, под голубым светом города, я чувствую, что держу своё будущее в руках. И с того дня я не возражал против того, чтобы снова услышать Sweet Emotion на полной громкости, потому что это означало, что Хёнджин рядом — а если он рядом, я счастлив.
