Заводи мотор

День первый. Сеул, или как всё пошло по пизде Я всегда знал, что Юнги — крыса. Не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом: маленький, юркий, с острыми зубами и нулевой моралью. Но он умел делать деньги из воздуха, а мы с Чонгуком умели этот воздух красиво упаковывать и продавать. Идеальная команда, ёб твою мать. До сегодняшнего вечера. Сейчас я стою в складе на окраине Сеула, в помещении, которое пахнет плесенью и разбитыми мечтами, и смотрю, как Юнги передаёт наши — НАШИ, блядь! — данные какому-то типу в костюме от Armani и с лицом налогового инспектора. Чонгук рядом со мной молчит, но я чувствую, как у него челюсть сжимается. Он тоже понял. — Мин Ёнги, — говорю я очень спокойно, — ты только что нас продал? Юнги даже не смотрит в мою сторону. Он курит свою вечную сигарету, выдыхает дым и пожимает плечами: — Бизнес, Тэхён. Ничего личного. Просто твоя цена на чёрном рынке выросла настолько, что я был бы идиотом, если бы не воспользовался. Тип в костюме улыбается. У него зубы белые, ровные, дорогие. Такие зубы бывают у людей, которые никогда не получали в ебало. — Господа, — говорит он по-английски с британским акцентом (конечно, блядь, британским), — вас ждут некоторые... заинтересованные лица. Банковская безопасность, полиция, пара международных агентств. Вы довольно известны в своих кругах. — Иди нахуй, — вежливо отвечаю я. Чонгук хмыкает. Его рука уже скользнула к поясу, где у него всегда лежит маленький, аккуратный нож. Чонгук не любит пушки — говорит, слишком шумно и неэлегантно. Зато с ножом он как Пикассо с кистью: быстро, чётко, красиво. Но тип в костюме приходит не один. За его спиной из тени выходят ещё четверо. Охрана. Крупные, молчаливые, с руками размером с мою голову. — Вот дерьмо, — шепчет Чонгук. — Согласен, — шепчу я в ответ. — План Б? — У нас нет плана Б. — Тогда импровизируем. Я смотрю по сторонам. Склад большой, полон ящиков, старой техники, каких-то труб. Окно метрах в десяти — закрыто решёткой, но решётка ржавая. Дверь за нами — заперта, но замок выглядит как из позапрошлого века. Юнги наблюдает за нами с лёгкой усмешкой. Ублюдок думает, мы сдадимся. Он не знает нас хорошо, видимо. — Чонгук, — говорю я тихо, — три секунды. На три — бежим к окну. Готов? — Готов. — Раз... Тип в костюме делает шаг вперёд, протягивает руку, как будто хочет нас схватить за шкирку, как котят. — Два... Охранники двигаются. — Три! Мы срываемся с места одновременно. Чонгук бросает нож — не в людей, а в лампу над головами охранников. Стекло взрывается, темнота заливает половину склада. Я хватаю ящик, швыряю в окно — решётка вылетает с грохотом. Мы ныряем в проём, падаем на асфальт, перекатываемся и бежим. За спиной крики, топот, звук сирены вдалеке. — Машина! — орёт Чонгук, указывая на угол здания, где припаркован наш старый, но надёжный "Хёндай". Мы добегаем, я сажусь за руль, Чонгук на пассажирское. Мотор заводится с третьего раза — конечно, ёб твою мать, — но заводится. Мы срываемся с места, шины визжат, за нами уже несутся две машины охраны. — Куда едем?! — кричит Чонгук, вцепившись в ручку над дверью. — Без понятия! — кричу я в ответ, выворачивая руль и вписываясь в поворот на скорости, которая не предназначена для городских улиц. — Думай, твою мать, ты же умный! — Я умный в ограблениях, а не в погонях! Мы летим по ночному Сеулу. Неоновые огни, редкие прохожие, которые шарахаются от нас. В зеркале вижу, как машины охраны не отстают. Впереди перекрёсток, красный свет. Плевать. Пролетаем на красный, слышу визг тормозов, чей-то гудок, но нас не догнали. Заворачиваю в переулок, потом ещё в один, ещё. Города я знаю как свои пять пальцев — вырос здесь, бегал по этим улицам ещё школьником. Наконец останавливаюсь в промзоне, глушу мотор. Сидим, тяжело дышим. Чонгук смотрит на меня, глаза блестят. — Мы только что... — начинает он. — Да, — говорю я. — Мы только что стали мишенью номер один для всех, кому не лень. — Юнги... — Предал. Полностью. Продал всю информацию: наши схемы, адреса, контакты. Всё. Чонгук откидывается на сиденье, закрывает глаза. — Что теперь? Я достаю телефон. На экране пятнадцать пропущенных от разных "друзей" из индустрии. Все знают. Новости разлетаются быстро. Мы — в жопе. Полной, глубокой, безнадёжной жопе. Но потом я вспоминаю. Есть один вариант. Один долбаный вариант, который так безумен, что может сработать. — Пазик, — говорю я. — Что? — Пазик. Тот самый, ржавый кусок говна на четырёх колёсах, который Юнги держал в гараже на севере. Помнишь? Чонгук открывает глаза, смотрит на меня. — Тот, в котором... — Да. Пять миллионов долларов наличными. Его последняя "подушка безопасности". Он думал, мы не знаем. Но я знаю. Видел случайно месяц назад, когда заходил за ключами. — Тэ, — медленно говорит Чонгук, — ты предлагаешь украсть у Юнги его запасной фонд? — Именно, — улыбаюсь я. — И свалить нахуй из страны. Пока он не понял, что мы ещё живы. — Куда? — Мексика. Через Техас. Есть один чувак в Тихуане, который может обналичить деньги и дать новые документы. Мы с ним пересекались пару лет назад. Чонгук молчит, обдумывает. Потом усмехается — той самой ухмылкой, которую я знаю уже семь лет. — Ну охуеть план, Тэхён. Украсть бабло, пересечь полмира, выжить. Легко. — У тебя есть идеи получше? — Нет, — он пожимает плечами. — Поехали угонять пазик.

***

День второй. Техас, или добро пожаловать в ад Оказывается, угнать пазик с деньгами — это просто. Сложно — вывезти его из страны, сесть на первый рейс до Лос-Анджелеса (спасибо фальшивым паспортам, которые мы держали на чёрный день), а потом пересечь границу с Мексикой. Ещё сложнее — не убить друг друга по дороге. Сейчас мы где-то посреди Техаса, на трассе, которая тянется до горизонта, как бесконечная лента. Жара под пятьдесят градусов, кондиционер в пазике сдох ещё в прошлом веке, а Чонгук уже час ноет. — Тэ, я умираю, — говорит он, вытирая пот со лба. — Правда. Мой мозг плавится. — Твой мозг расплавился ещё в Сеуле, когда ты согласился на эту авантюру, — отвечаю я, глядя на дорогу. — Ты тоже согласился! — Я предложил! Это разные вещи! Мы молчим минуту. За окном проплывают кактусы, пыльные кусты, какие-то полуразвалившиеся придорожные кафе. Техас — это край света, где цивилизация закончилась и забыла предупредить. — Слушай, — говорит Чонгук вдруг, — а ты не боишься? — Чего? — Что нас поймают. Что мы сдохнем где-нибудь в пустыне. Что всё это было зря. Я молчу, думаю. Конечно, боюсь. Но признаваться — слабость. — Нет, — вру я. — Не боюсь. Мы слишком умные, чтобы попасться. — Умные? — Чонгук фыркает. — Мы украли пазик с баблом у мафии и теперь едем через самый патрулируемый штат Америки. Это не "умные", это "ебанутые". Он прав, конечно. Но я не могу позволить себе паниковать. Один из нас должен держать голову холодной. Обычно это я. — Гук, — говорю я, — если начнёшь ныть, я тебя высажу посреди пустыни. Серьёзно. — Попробуй, — он улыбается. — Кто тогда будет менять колесо, когда ты проколешь шину? — Я не проколю. — Проколешь. Ты всегда прокалываешь. Вспомни Пусан, две тысячи девятнадцатый. — Это было ОДИН раз! — Два. Ещё был случай в Тэгу. — Заткнись. Мы снова молчим, но теперь это молчание другое — лёгкое, привычное. Мы вместе уже долго. Слишком долго, чтобы терпеть друг друга, но слишком привыкли, чтобы расстаться. Это странная связь — не дружба, не любовь, что-то среднее. Что-то, для чего нет слов. Хотя, если честно, последние полгода я начал замечать... вещи. Как Чонгук хмурится, когда думает. Как кусает губу, когда нервничает. Как его руки двигаются, когда он вскрывает замок — быстро, уверенно, красиво. Я не гей. Ну, вроде как. Я просто... Чонгук — исключение. Он всегда был исключением. — Тэ, — зовёт он, и я вздрагиваю, возвращаясь в реальность. — Ты куда ушёл? — Никуда. Думаю. — О чём? — О том, что мы идиоты. Он смеётся — коротко, но искренне. — Это я и так знал. Впереди показывается заправка. Старая, облезлая, с неоновой вывеской "Gas & Go". Останавливаемся. Нужно заправиться и взять воды, пока мы не сдохли от обезвоживания. Выхожу из пазика, ноги затекли. Чонгук тянется, его футболка задирается, и я вижу полоску живота. Загорелого, подтянутого. Отвожу взгляд. Блядь. Плохое время для таких мыслей. Захожу внутрь. За прилавком сидит мужик лет пятидесяти, толстый, с татуировкой орла на предплечье. Смотрит на меня подозрительно. — Вода, — говорю я по-английски. — И оплатить заправку. Он кивает, медленно достаёт бутылки. Я плачу наличными — слава богу, часть денег из пазика я заранее спрятал в рюкзак. Вдруг пригодится. Возвращаюсь к машине. Чонгук заправляет, смотрит куда-то вдаль. Я подхожу, протягиваю бутылку. — На, — говорю. — Не умирай пока. Он берёт, пьёт жадно. Капли стекают по подбородку, и я снова смотрю. И снова отворачиваюсь. — Тэ, — говорит он, вытирая рот. — Ты странный сегодня. — Странный? — переспрашиваю я. — Я? Ты на себя посмотри. — Нет, правда. Ты на меня смотришь... как-то по-другому. Я замираю. Неужели он заметил? Нет, не может быть. Чонгук тупой в таких вещах. Он не... — По-другому? — делаю я безразличное лицо. — Может, просто устал. Жара, стресс, езда. Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом пожимает плечами. — Ладно. Как скажешь. Садимся обратно, едем дальше. Но теперь воздух между нами какой-то плотный, странный. Я чувствую его взгляд время от времени. Он чувствует мой. Что-то меняется. Медленно, но меняется. И я не уверен, что готов к этому.

***

День третий. Граница, или как не сдохнуть в перестрелке Пересечь мексиканскую границу оказалось пиздец каким квестом. Официальный пункт пропуска отпадал сразу — нас уже наверняка ищут. Юнги не дурак, он быстро понял, что деньги пропали, и, скорее всего, нанял кого-то на розыск. Плюс полиция. Плюс те ублюдки из Сеула. Поэтому мы выбрали "неофициальный" маршрут. Через пустыню, по тропам, которыми пользуются контрабандисты и нелегалы. Я связался с одним типом через старые контакты — он обещал провести нас за десять тысяч. Я согласился. Встреча назначена на полночь, в заброшенном городке в двадцати милях от границы. Мы приезжаем за час, паркуем пазик в тени старого амбара. Вокруг тишина, только ветер гоняет перекати-поле. Чонгук сидит на капоте, чистит свой нож. Я курю — привычка, которую подхватил от Юнги. Ирония. — Думаешь, он придёт? — спрашивает Чонгук. — Обязан, — отвечаю я. — Я заплатил вперёд. — А если кинет? — Тогда мы его найдём и кинем сами. С моста. Или в колодец. Как повезёт. Чонгук усмехается. Луна висит над головой, яркая, почти полная. При таком свете мы как на ладони. Плохо. В полночь появляется джип. Старый, грязный, с затемнёнными стёклами. Из него выходит мужик — латинос, лет сорока, в ковбойской шляпе и с автоматом на плече. — Вы те корейцы? — спрашивает он, подходя ближе. — Мы те корейцы, — подтверждаю я. — Деньги получил? — Получил. Но цена выросла. Я замираю. Чонгук тоже. — Как это "выросла"? — спрашиваю я медленно. — Двадцать тысяч, — говорит мужик, улыбаясь. Зубы кривые, жёлтые. — Вас ищут. Много людей. Это риск. Риск стоит денег. Я смотрю на Чонгука. Он смотрит на меня. Мы понимаем друг друга без слов: этот урод хочет нас кинуть. Или сдать. — Ладно, — говорю я. — Двадцать так двадцать. Только сначала проводи. Потом деньги. Мужик хмурится. — Нет. Деньги сначала. — Сначала проводи. Он делает шаг вперёд, рука скользит к автомату. Но Чонгук быстрее — он спрыгивает с капота, нож уже в руке, и через секунду лезвие у горла латиноса. — Друг, — говорит Чонгук тихо, но очень внятно, — или ты нас проводишь за десять тысяч, как договаривались, или я режу тебя прямо здесь, забираю твой джип и еду сам. Выбирай. Мужик замирает. Пот течёт по его лицу. — Окей, — выдавливает он. — Окей, десять. Десять, блядь. Только убери нож. Чонгук убирает. Мужик трёт горло, смотрит на нас с ненавистью. — Ебанутые. — Мы знаем, — улыбаюсь я. — Поехали уже, а то рассвет скоро. Мы грузимся в пазик, следуем за джипом. Едем по грунтовке, потом вообще бездорожью. Трясёт так, что зубы стучат. Чонгук держится за сиденье, матерится вполголоса. Через час мы у границы. Точнее, у того места, где граница формально есть, но физически — нихрена нет. Только колючая проволока, полуразваленная, и пустота. — Дальше сами, — говорит мужик, останавливаясь. — Пятнадцать миль на юг — городок. Там найдёте того, кто нужен. Я киваю, достаю деньги, отдаю. Он считает, недовольно хмыкает, уезжает. Мы остаёмся одни. Посреди пустыни. С пазиком, полным бабла. В Мексике, где нас никто не знает. — Ну что, — говорит Чонгук, — вперёд за приключениями? — Вперёд, — соглашаюсь я. Заводим мотор и едем на юг. Под звёздами, под луной, подальше от всего, что было раньше.

***

День четвёртый. Мотель, или как не убить друг друга в одной комнате Мотель попадается нам через двадцать миль. Маленький, грязный, с неработающей вывеской и запахом текилы из бара по соседству. Идеально. Я снимаю номер — последние наличные. Администратор, толстая мексиканка лет шестидесяти, смотрит на нас с подозрением, но деньги берёт. Ключ от номера семь. Второй этаж, в конце коридора. Поднимаемся. Номер крошечный: две кровати, стол, телевизор из девяностых, окно с видом на парковку. Но есть душ. И это уже праздник. — Я первый, — объявляет Чонгук, скидывая футболку и исчезая в ванной. Я остаюсь один. Сажусь на кровать, снимаю ботинки. Ноги гудят. Спина болит. Голова раскалывается от усталости и стресса. Достаю телефон — выключенный уже три дня. Включаю на секунду, проверяю. Сорок пропущенных. От Юнги половина — угрозы, наверное. От других "друзей" — предупреждения. От неизвестных номеров — хрен знает что. Выключаю обратно. К чёрту. Чонгук выходит через пятнадцать минут. Мокрый, в одних штанах, вода стекает с волос на плечи. Пахнет дешёвым мылом. — Твоя очередь, — говорит он, плюхаясь на вторую кровать. Я киваю, иду в душ. Вода еле тёплая, напор слабый, но мне плевать. Смываю пыль, пот, весь этот кошмар последних дней. Стою под струями, закрыв глаза, и думаю. О том, как мы докатились до этого. О том, что будет дальше. О том, почему, блядь, я не могу перестать думать о Чонгуке. Он всегда был рядом. Семь лет. Сначала напарники. Потом друзья. Потом... что? Я не знаю. Я не хочу знать. Потому что если начну думать, то пойму, и тогда всё усложнится ещё больше. Выхожу. Чонгук лежит на кровати, смотрит в потолок. — Не спишь? — спрашиваю я. — Не могу, — отвечает он. — Мысли. — О чём? Он молчит. Потом поворачивает голову, смотрит на меня. — О нас. Воздух сгущается. — О нас? — переспрашиваю я, садясь на свою кровать. — Да. О том, что мы делаем. Куда идём. Что будет, если... если мы выживем. — Выживем, — говорю я уверенно. — Обязательно. — А потом? Потом что, Тэ? Мы возьмём бабло, купим новые паспорта, разбежимся по разным углам мира? Или... Он замолкает. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. — Или? — тихо спрашиваю я. — Или останемся вместе. Тишина. Долгая, тяжёлая, но не неприятная. — Гук, — начинаю я, но он перебивает: — Я не идиот, Тэ. Я вижу, как ты на меня смотришь. Последние полгода. Может, дольше. И я... я тоже. Сердце пропускает удар. — Ты тоже что? — Я тоже смотрю, — он садится, качает головой. — Чёрт, это звучит по-дебильному. Но это правда. Ты не просто напарник. Ты... больше. Я не знаю, что сказать. Слов нет. Только это странное, горячее чувство в груди, которое нарастает, как волна. Чонгук встаёт, подходит. Садится на мою кровать, совсем рядом. Я чувствую тепло его кожи. — Тэ, — шепчет он, — если мы всё равно умрём завтра, давай хотя бы сегодня будем честны. — Я не хочу умирать, — отвечаю я. — Я тоже. Но если вдруг... я хочу, чтобы ты знал. Он целует меня. Внезапно, резко, но осторожно. Губы мягкие, тёплые. Я замираю на секунду, потом отвечаю. Целую обратно, глубже, руки сами скользят в его волосы. Мы падаем на кровать, сплетённые, жадные. Его руки стягивают мою футболку, мои — его штаны. Кожа к коже, дыхание сбивается, мир сужается до этой комнаты, до нас двоих. — Блядь, Чонгук, — выдыхаю я, когда его рот скользит ниже, по шее, по ключице. — Заткнись, — шепчет он, и я смеюсь, потому что это так по-нашему. Он целует меня снова — глубже, жёстче, руки впиваются в мои плечи так, что останутся синяки. Мне плевать. Я хочу этих синяков. Хочу доказательств, что это реально, а не очередной сон в этой ебаной пустыне. Чонгук стягивает с меня футболку одним движением, отбрасывает куда-то в угол. Его рот скользит по моей шее, кусает — больно, но приятно. Я выгибаюсь, впиваюсь ногтями ему в спину через ткань. Он шипит, но не останавливается. Наоборот — ускоряется. — Ты охуенно красивый, — бормочет он между поцелуями. — Знаешь? Я семь лет смотрел на тебя и думал, как бы не свихнуться. — Заткнись, — выдыхаю я, переворачивая нас. Теперь я сверху, и он подо мной — растрёпанный, с потемневшими глазами, губы распухли от поцелуев. — Меньше слов, больше дела. Он усмехается — той самой ублюдской ухмылкой — и стягивает мои штаны вместе с бельём. Резко, без церемоний. Холодный воздух ударяет по коже, и я вздрагиваю. Но потом его рука обхватывает меня, и весь холод испаряется к чёртовой матери. — Гук, блядь... — я запрокидываю голову, упираясь руками в его грудь. Он дрочит мне медленно, мучительно медленно, большим пальцем проводит по головке, размазывая смазку. — Нравится? — спрашивает он, и в голосе столько довольства собой, что хочется его ударить. Но не могу. Потому что слишком хорошо. Я стягиваю с него штаны — неловко, торопливо, путаюсь в ткани. Чонгук помогает, пинком скидывает их с кровати. Теперь мы оба голые, кожа к коже, жар между нами такой, что можно было бы поджарить яичницу. — Смазка, — хрипло говорю я. — У тебя есть? Он моргает, потом осознание. — Блядь. Нет. Мы же не планировали... — Ёб твою мать, — я смеюсь, потому что это абсурд. Мы украли пять миллионов, пересекли границу, сбежали от мафии, а презервативов и смазки нет. — Лосьон? Что-нибудь? Чонгук тянется к тумбочке, открывает ящик. Вытаскивает дешёвый лосьон для рук — наверное, мексиканский, с запахом кокоса. — Это годится? — Сойдёт, — киваю я, хватая флакон. Выдавливаю на пальцы — холодное, скользкое. Чонгук смотрит, как я готовлю себя, и его дыхание сбивается. Один палец, потом два. Больно, непривычно — я давно этим не занимался, лет пять, наверное. Но ради него готов. — Дай мне, — Чонгук забирает флакон, выдавливает себе на руку. Его пальцы присоединяются к моим, растягивают осторожно, но настойчиво. Я шиплю, кусаю губу. — Больно? — Терпимо, — выдавливаю я. — Продолжай. Он продолжает. Три пальца, потом движения, которые заставляют меня видеть звёзды. Он нащупывает эту точку внутри, и я чуть не кончаю прямо так, от одних пальцев. — Хватит, — говорю я, отстраняя его руку. — Хватит, блядь. Хочу тебя. Сейчас. Чонгук переворачивает нас снова — я на спине, он нависает сверху. Смазывает себя, потом направляет к моему входу. Смотрит в глаза. — Уверен? — Блядь, Гук, если не вставишь прямо сейчас, я тебя убью. Он смеётся и входит. Медленно, осторожно, давая мне привыкнуть. Боль острая, режущая, но я сжимаю зубы и не отталкиваю. Дышу через жжение, расслабляюсь. Чонгук замирает, целует меня — нежно, так непохоже на всё остальное. — Дыши, — шепчет он. — Просто дыши. Я подожду. Я дышу. Вдох, выдох. Постепенно боль отступает, остаётся только давление, наполненность. Я двигаю бёдрами, экспериментирую. Чонгук стонет. — Двигайся, — говорю я. — Медленно. Он двигается. Первые толчки неуверенные, осторожные. Но потом мы находим ритм — не быстрый, но глубокий. Он упирается руками по обе стороны от моей головы, смотрит на меня, как будто видит впервые. А я смотрю на него и думаю: как же я был слеп семь лет. — Тэ, — выдыхает он, ускоряясь. — Чёрт, ты... ты так сжимаешься... — Заткнись и трахай меня нормально, — рычу я, цепляясь за его плечи. — Я не сломаюсь. Он ускоряется. Толчки становятся резче, жёстче. Кровать скрипит под нами — старая, мексиканская, наверняка видела не одну такую ночь. Я задираю ноги выше, меняю угол, и Чонгук попадает прямо в простату. Я кричу — не сдерживаясь, плевать на соседей. — Вот так, — задыхаясь, говорю я. — Ещё... ещё, блядь... Он трахает меня так, будто это последний раз в жизни. Может, так и есть — может, завтра нас поймают, убьют, и всё закончится. Но сейчас мы живы. Живы и вместе, и это единственное, что имеет значение. Его рука скользит между нами, обхватывает мой член, дрочит в такт толчкам. Я чувствую, как напряжение нарастает внизу живота, как всё тело готовится взорваться. — Гук, я... сейчас... — я даже договорить не могу. — Давай, — шепчет он, целуя меня жёстко. — Кончи для меня. Я кончаю с его именем на губах. Волна накрывает так сильно, что на секунду мир исчезает — только белый шум, только жар, только он. Сперма хлещет между нами, пачкает наши животы, но плевать. Чонгук делает ещё несколько толчков — неровных, отчаянных — и кончает внутри меня. Я чувствую тепло, как он напрягается, как его дыхание срывается в стон. Потом он обмякает, падает на меня всем весом. Мы лежим, тяжело дышим, переплетённые, потные, измотанные. — Блядь, — наконец выдавливает Чонгук, скатываясь на бок. — Это было... — Знаю, — говорю я, поворачивая голову к нему. — Я тоже. Он тянется, целует меня — лениво, без спешки. Потом встаёт, идёт в ванную, приносит мокрое полотенце. Вытирает меня — заботливо, осторожно. Я смотрю на него и чувствую что-то странное в груди. Что-то тёплое, пугающее. Любовь, наверное. Или что-то близкое к этому. — Спасибо, — шепчу я, когда он ложится рядом, обнимает. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не сдох в Сеуле. За то, что поехал со мной в эту ебанутую авантюру. Чонгук смеётся тихо, гладит мои волосы. — Куда я денусь без тебя, придурок. Ты же без меня даже замок открыть не можешь. — Иди нахуй. — Уже сходил. В тебя. Я толкаю его в плечо, но улыбаюсь. Мы лежим в тишине, слушаем, как за окном шумит мексиканская ночь.

***

После мы лежим, тяжело дыша, переплетённые. Чонгук гладит мои волосы. — Это меняет всё, — говорит он тихо. — Знаю, — отвечаю я. — И плевать. Он смеётся, целует меня в висок. — Мы ещё большие идиоты, чем думал. — Согласен. Засыпаем вместе. Впервые за дни — спокойно, без кошмаров. Потому что теперь есть что-то, ради чего стоит выжить.

***

День шестой. Тихуана, или финал, который мы заслужили Тихуану мы достигаем через два дня. Город шумный, грязный, полный жизни и преступности. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Мой контакт — парень по имени Карлос, торгует паспортами и информацией. Встречаемся в баре на окраине. Он узнаёт нас, улыбается. — Корейские призраки, — говорит он. — Думал, вы мертвы. — Почти, — отвечаю я. — Но выжили. Показываю деньги. Пять миллионов, минус расходы на дорогу. Карлос свистит. — Охуеть. Откуда? — Не твоё дело. Можешь обналичить? И дать документы? — Могу. За процент. Договариваемся. К вечеру у нас новые паспорта — канадские, на имена Джейсон Ли и Маркус Ким. Бабло переведено на счета. Мы свободны. Свободны, блядь. Сидим на пляже, смотрим на океан. Чонгук держит мою руку. — Что дальше? — спрашивает он. — Не знаю, — честно отвечаю. — Может, Европа? Или Австралия? Куда угодно. — Вместе? — Вместе. Он улыбается. Я улыбаюсь. Мир огромен, возможности бесконечны. И впервые за годы я не боюсь будущего. Потому что оно у нас есть.