Я научу тебя любить

Мадемуазель Дааэ постепенно привыкала к атмосфере своего нового, необыкновенного жилища. Воздух в подземной обители был иным, нежели на поверхности. Насыщенная прохлада озера и запах старого камня, смешанный с восковым ароматом горящих свечей, витал вокруг. Тишину, зыбкую и глубокую, как сама тьма, нарушали лишь три звука: едва уловимый гул подземных вод, потрескивание пламени в канделябрах и время от времени приглушенные, полные неизъяснимой тоски аккорды органа, доносившиеся из личных покоев хозяина сего странного дома. Да, прошло уже несколько недель с того рокового момента, когда, получив обратно кольцо «на счастье» и заклейменный поцелуй в лоб, Призрак Оперы отпустил их с виконтом де Шаньи на свободу. Казалось, драма завершилась, и монстр, побежденный силой любви, навеки скрылся в тени. Но увы, сердца человеческие куда более запутанная вещь, чем все катакомбы под Парижем. Не в силах предать память о том, кто был ее Ангелом Музыки и чья душа, искаженная и одинокая, нашла в ней последнее прибежище, Кристина вернулась. Она не могла нарушить обет, данный ею при выборе статуэтки скорпиона. Кристина тихонько сидела на краю исполинского ложа. Этого странного сооружения из темного дерева, казавшегося порталом в иной мир, который был сокрыт от чужих глаз. Взгляд ее, затуманенный тихой грустью, был обращен к двери в гардеробную, куда скрылся ее супруг.

Супруг.

Слово это, нежное и непривычное, все еще звучало в ее сердце сладкой, трепетной музыкой. Кристина избрала его. Не того блистательного виконта с его ясными глазами, а самого Ангела Музыки! Таинственного мужчину, чей голос стал для нее откровением. Она предпочла остаться с человеком-искусством со сложной душой. Но с той памятной ночи, когда они обменялись клятвами под сводами подземелья, минули недели, а Эрик, ее уже супруг, все еще хранил между ними незримую преграду. Он был неизменно предупредителен, учтив и глубоко почтителен. Их дни наполняли уроки музыки, чтение стихов и долгие, тихие беседы. Эрик смотрел на нее с благоговением, словно на чудесное видение, способное исчезнуть от одного неловкого движения. Ночью он лежал недвижимый и безмолвный рядом, всегда отвернувшись, а тусклый свет едва касался поверхности его маски. Ох, эта почтительность, столь трогательная вначале, начинала причинять Дааэ тихую, но настойчивую боль. Ей недоставало не учтивости, а простого человеческого прикосновения. Слегка вздохнув, Кристина сняла свой ночной чепец, подаренный ей мужем, и отложила его в сторону. Ее волосы, подобные сияющему облаку, рассыпались по плечам. Затем, движением, исполненным внезапной решимости, она коснулась завязок своей ночной скромной сорочки, которая осталась ей на память о бывшей жизнь наверху. — Пора, — прошептала она про себя. — Пора положить конец детским играм. Она сняла сорочку и отложила ее. Прохладный воздух пещеры вызвал на ее коже легкую дрожь, но внутри нее горел ровный и теплый огонь. Она осталась сидеть на краю ложа, и золотистые пряди ее волн скромно окутывали ее, подобно фате. Сердце ее трепетно билось. Кристина уловила его слышные шаги за массивной дверью. Вот они замерли. Эрик, чей слух был столь обострен, без сомнения знал, что его молодая супруга не спит. Дверь отворилась беззвучно. Эрик замер на пороге, глазами ища своего Ангела. Он был без парика, в простой, но аккуратной, одежде, и взгляд его, глубокий и пронзительный, тотчас нашел ее в полумраке. Он казался смущенным и растерянным. — Кристина... — произнес он, и голос его, обычно столь властный, прозвучал тихо и смущенно. — Вы... Вам холодно. Позвольте мне принести... — Нет, — мягко прервала она его, не пытаясь скрыться. Она подняла на него ясный взор. — Мне не холодно, Эрик. Он стоял, не двигаясь, его взгляд скользнул по ее плечам, по изгибу шеи, и затем, в приступе внезапной робости, опустился вниз. Даже прекрасная половина его лица отражала теперь глубокую внутреннюю борьбу. — Вам не подобает... Недостойно Эрику... — прошептал он. В словах мужчины слышалась привычная боль человека, считающего себя недостойным малейшей ласки. — Что именно недостойно? — тихо спросила девушка, поднимаясь. Она сделала шаг к нему, и свет свечи озарил ее чистый и кроткий лик. — Недостойно желать близости с тем, кому я отдала свое сердце и душу? Он содрогнулся, словно от прикосновения к открытой ране. — Я... не смею, — проговорил он с трудом. — Я страшусь, что мое прикосновение осквернит эту чистоту. Осквернит тебя, Кристина. Его рука непроизвольно поднялась к маске. Этот жест наполнил сердце Кристины безграничной нежностью и состраданием. Вся ее нерешительность растаяла, уступив место глубокой и ясной уверенности. Дааэ приблизилась к нему и остановилась настолько близко, что могла чувствовать исходящее от него напряжение. — Тогда позвольте мне, — сказала она тихо, но твердо. — Позвольте сделать этот бесстрашный шаг навстречу. Прежде чем он смог воспротивиться, ее руки поднялись и мягко коснулись шелковых завязок черной маски. Эрик замер, дыхание его прервалось, а глаза, полные немого ужаса и мольбы, были прикованы к ней. Он не дышал. — Кристина, умоляю... Вы не должны... — Но я хочу, Эрик. К тому же Ваше лицо давно меня не пугает. — напомнила она ему ласково. — Я осталась. С того дня я Ваша перед лицом бога. Она медленно, чтобы не спугнуть хрупкий момент, развязала тугие шнурки. Маска являлась вечным символом его страданий. Шнурки ослабли, маска бесшумно соскользнула с уродливого лица и упала на пол. Эрик тут же закрыл глаза, отвернувшись, пытаясь скрыть свое уродство. Дыхание его стало прерывистым и тяжелым. Кристина видела, в каком состоянии пребывал ее супруг, но не смела отсупать от своей задумки. Она нежно коснулась ладонью его щеки, поглаживая большим пальцем, а затем, без тени страха или отвращения, коснулась более изуродованной части его лица. Он вздрогнул, но на сей раз не отпрянул. — Не бойтесь, — прошептала она. После этих слов, поднявшись на носочки, Кристина нежно привлекла его голову к себе и коснулась его губ своими в легком, кротком поцелуе. Ох, если бы Эрик мог, он бы умер именно в этот момент, но Кристина не позволяла ему даже возразить. Чего уж, он и не пытался. Поцелуй не был страстным, не был прощальным и смертельным. Эрику казалось, что на губах расцветает обет обещания, утешения и полного принятия его. Сперва его фигура замерла, боясь даже вдохнуть воздуха в легкие. А затем, с тихим предыханием и срывающимся с губ стоном, полным облегчения и благодарности, мучжина ответил на ее невинный поцелуй. Его руки, так долго скованные страхом, мягко обняли ее. Прижимая к своему худощавому телу с робкой нежностью, Эрик, словно боясь повредить хрупкое сокровище, привлек ее еще ближе. Ответный поцелуй был полон всей той одинокой тоски, что он носил в себе долгие годы. Теперь же эта самая тоска таяла, растворяясь в ласке доброй жены. Поцелуй длился недолго и был целомудренен, но щеки двоих пылали таким пламенем, будто их вместе уличили за чем-то постыдным. — Я так боялся, — прошептал он в ее губы, голос дрожал. — Боялся, что любое прикосновение Эрика разрушит это чудо... что ты исчезнешь... — Я не исчезну, — тихо ответила она, ее пальцы мягко касались его редких волос. — Я рядом, доверься мне, Эрик. Он заглянул в ее наполненные добротой глаза. Впредь это не был взгляд затравленной собаки. В глазах его, наконец, угасла последняя запертая дверь страха, уступив место безмерной любви к Кристине. С тихим вздохом полного счастья и покоя, он бережно поднял ее на руки и понес к их совместному ложу.

***

Эрик нес Кристину предельно осторожно. Девушка всегда удивлялась, как такая на вид тощая фигура могла и на руки брать ее с легкостью, и карабкаться, и бегать не хуже спортсменов. Мужчина опустил ее на бархатное ложе, как драгоценную реликвию, обретенную после долгих лет блужданий в духовной пустыне. Его длинные руки с костлявыми пальцами способны были высекать бушующие симфонии из безмолвного органа и строить дворцы, теперь же трепетали каждый раз, касаясь ее нежной кожи. Девушка наблюдала за мужем, затаив дыхание. Мужские руки казались грубыми, но какое блаженство они были способны даровать! — Кристина... — ее имя на его устах более не было молитвой отшельника. Голос Эрика, низкий, с придыханием и хрипотцой, раздался где-то у ее ушка. Девушка в ответ робко покраснела, руками держась за мужскую рубашку. Ох, как же стыдно ей было! Дааэ сама начала эту хитрую игру, но когда время пришло действовать по-настоящему, она растерялась. Заметив неловкость на лице молодой жены, Эрик замер над ней. Опираясь на локти, он страшился всей тяжестью своего грешного тела обрушиться на это видение. Два лика его сущности, Ангел музыки и Эрик, были отныне беззащитно открыты. Несчастный позволял ей лицезреть оба, не таясь более в черноте углов. В его пронзительном взоре не осталось и тени страха. В янтарных глазах Кристина заметила нечто иное. Благоговение, потрясение и жадность затворника, впервые узревшего женское тело в полном его воплощении. Отнюдь, он знал как все выглядит и устроено по книгам, но его Кристина, сейчас распаленная столь невинным поцелуем, лежала сейчас под ним! Ах, этот маленький лучик солнечного света в этой богом забытом склепе. — Кристина... Позволь Эрику увидеть, — изрек он, и его пальцы, словно смычок, извлекающий тишайшие ноты из струн, медленно, с невыносимой нежностью, откинули золотистую прядь с ее лица. Еле касаясь пальцами, он проследовал по линии челюсти к изгибу хрупкой шеи. — Ты столь прекрасна, что сияние твое опаляет, — Каждое прикосновение было и вопросом и ответом, паутиной, сплетаемой между их душами. Его холодная ладонь, как мрамор склепа, скользнула ниже от шеи, едва касаясь ключицы. Кристина, с подавленным стоном, выгнулась навстречу. Его пальцы обжигали невинное тело, словно раскаленный металл, но сей ожог был сладостным и желанным мучением. Эрик выводил на ее коже невидимые узоры, наблюдая, как под его прикосновениями возникает танец мурашек, как дыхание ее учащается, превращаясь в прерывистое. Для девушки каждое движение было в новинку, особенно под таким сильным чувством, как "любовь". — Эрик... — простонала она, уже теряя нити реальности, уносимая водоворотом новых, неведомых ощущений. Ее собственные руки скользили по его спине и плечам, ощущая под ладонями напряженные мышцы и шрамы. Ее муж был довольно худ, настолько, что руки могли чувствовать бешеный стук его сердца, пока поглаживали спину в ответных ласках. В сердцах она прокричала, что обязана позаботиться об этом человеке! — Терпение, мой ангел, — его губы, тонкие и теплые от поцелуев, нашли ее ушко. Мужчина прошептал так близко, что от горячего дыхания по ее телу разлилась новая волна жара. — Мы будем исполнять симфонию в темпе адажио. Я изучал ее партитуру всю свою жизнь, дабы не ошибиться теперь ни в одной ноте. Ее муж был верен своему слову. Его поцелуи были не просто соединением губ; то было священнодействие. Он целовал уголки ее губ, линию скул, чувственные изгибы ушек, покусывая неуверенно мочку, хрящик, словно освящая каждую частицу ее существа. Каждое место на ее теле было для него неизученной нотой в божественной сонате, которую тот жаждал исполнить с абсолютным совершенством. Его губы спустились на шею, и Кристина вздрогнула и нервно хихикнула, когда его горячий язык, подобный пламени, коснулся пульсирующей вены, а затем ряд аккуратных зубов игриво укусил. Он замер, внимая ритму ее дыхания, внимая реакции на его своевольничество! Его рука меж тем, с бесконечным терпением и трепетом, приближалась к ее груди. Когда его большой палец, искусный и властный, коснулся затвердевшего, трепетного соска девушки, ее мир сузился до сего одного, всепоглощающего ощущения. Он не сжимал, не торопился, а лишь выводил вокруг него замысловатые узоры, заставляя ее метаться по ложу в немом поиске большего. — Прошу... — взмолилась она, уже не в силах сносить сию сладостную агонию под напором нежных ласк. — «Прошу» о чем, моя дорогая? — его тонкие губы, прильнувшие к ее коже, изогнулись в едва уловимой, торжествующей улыбке. Эрик ведал, что творит. Реакция Кристины льстила ему, заставляя самого чувствовать разливающийся огонь по телу. В глазах едва уловимо плескался азарт. — Произнеси, жена моя. Я жажду услышать. — Прошу, коснись меня еще! — румянец покрывал ее щеки и шею, но каждое движение Эрика заставляло румянец ползти вниз, к груди. Он давал ей ласку по крупицам, будто специально едва касаясь эрогенных зон. Слова Даэ оглушили, заставили подавиться дыханием. Неужели она хотела его, просила его и молила саму смерть прикоснуться! Его рука наконец обхватила ее небольшую грудь в свою большую прохладную ладонь. Кристина закусила губу от внезапного, ослепительного наслаждения. Он склонился над девушкой, и его тонкие бледные губы, подобные вакууму, приняли другой сосок женской груди. В этот момент, мир для Кристины рухнул в ослепительном вихре новых ощущений и приятного чувства внизу живота.

Эрик был ласков и внимателен. Девушка видела, какую бурю в себе сдерживал тот при каждом прикосновении, при каждом вдохе её запаха кожи. Он исследовал каждую кривую ее тела, как карту неведомых земель, открытых лишь для него. Тонкие пальцы, будто змеи, скользнули с груди ниже, к ее животу, заставив мышцы сжаться в сладком ужасе ожидания. Прохлада рук заставляла девушку трепетать. Кажется, отступать действительно было поздно. С полной решимостью подбодрить и так переволновавшегося Эрика, Кристина нежно накрыла его руку на своем теле маленькой ладошкой. Видимо, муж расценил данное действо как-то иначе, потому как костлявая рука двинулась еще ниже. Дааэ вскрикнула от неожиданности и отвернула пунцовое лицо, пряча в складках простыней. Холодные пальцы коснулись чего-то обжигающего. — Ты вся намокла, — прошептал он, и его дыхание опалило влажную кожу ее груди, а затем живота. Всё ниже и ниже, пока его тяжелое дыхание не оказалось вблизи внутренней стороны бедра. Когда пальцы коснулись чего-то, что Кристина с трудом могла назвать, она вздрогнула, будто от удара током. Мужчина замер, даря ей миг для осознания. Его горящий страстью и любовью взгляд был прикован к ее лицу, считывая малейшую тень эмоций. Не найдя сопротивления или отвращения на девичьем лице, тот возобновил круговые движения. Медленно, искусно, отыскивая тот сокровенный ритм, который бы заставлял ее бормотать его имя, утратив всякую реальность. Ноги сами сводились вместе, но усилием воли девушки разводились. В её голове звучало лишь "доверься, доверься...". — Эрик, я не могу... Что-то странное внизу... — Можешь, Ангел мой, — скомандовал с непререкаемой властью Призрак Оперы и усилил нажим и ритм, покрывая тело жены поцелуями. — Эрик жаждет видеть, как ты дрожишь в экстазе. Одной рукой он ласкал её грудь, другой — клитор. Кристина металась по постели, хватала ртом воздух и звала его. Нет-нет, Эрик передумал и хотел бы умереть прямо в этот момент. Его златовласый Ангел испытывает высшее блаженство от рук смерти. Волна накрыла девушку с такой сокрушительной силой, что она закричала, впиваясь пальцами в бархат простыней. Дрожь наслаждения перекатывалась через нее, лаская слух мужчины сладостными стонами и мольбами "ещё!". Он не останавливался до тех пор, пока дрожь в худых ногах не прекратились. Реакция супруги так радовала Эрика, что тот наблюдал за ней с видом человека, впервые вкусившего от запретного плода. Голодно. Жадно. Он обязан запомнить всё, что ей нравится, ловить каждый ее стон и горячий вздох. Пока Кристина приходила в себя, он сбросил с себя последние одежды. Эрику было неловко и стыдно за своё тело. Он ждал насмешек, но получил в ответ лишь страстный "Ах!". С одеждой было покончено, а потому неловкость между ними стала куда темнее. Кристина пригласительно раздвинула ноги, отводя взгляд. Эрику дважды повторять не надо! Когда он, наконец, возлег между ее раздвинутых ног, Кристина увидела, что не одна была на пределе всё это время. Её знания в этом искусстве были лишь разговорами актеров театра или слухами прохожих на ярмарках, где они выступали с папашей Дааэ. Удивительно, но несмотря на то, что природа обделила красотой Эрика, внизу всё было лучше некуда. Взгляд девушки заставил Эрика стушеваться. — Эрик может причинить боль, но он хорошо подготовил Кристину. Позволь... — предостерег он, и в его голосе вновь прозвучала знакомая тень неуверенности изгоя. В ответ она лишь обвила его шею руками и притянула к себе для долгого, глубокого поцелуя. — Пожалуйста, покажи мне всю свою любовь, Эрик.

Голова его и впрямь шла кругом, но не от вина, а от опьянения самим фактом ее дозволения, ее согласия. Он, чье прикосновение внушало ужас, был допущен в самый сокровенный храм. Эрик не спешил с таким деликатным процессом. Его холодная ладонь провела вверх-вниз по разгоряченной плоти, после подставляя к покрасневшему естеству. Он вводил его медленно, так аккуратно, чтобы не дай бог не навредить. Каждый его медленный, исполненный священного трепета толчок был подобен мастерству искусного любовника, каким Эрик, конечно, не был. В этот миг мужчина познавал на практике все те пыльные фолианты. — Кристина... — выдохнул он, наращивая темп. Его горячий лоб коснулся шеи девушки, соединяя их стоны воедино. Спустя пару минут аккуратных толчков, темп возрос до плавных, глубоких и пошлых шлепков двух тел друг о друга. Он взирал на неё своими янтарными глазами, и казалось, их души нашли, наконец, свой дуэт. Он шептал ей на ухо слова, которые были слаще любой музыки. В самый кульминационный момент, когда вот-вот оставалось пару размашистых толчков, он издал сдавленный стон и рухнул на разгоряченную девушку, укрыв свое лицо, свое позорное и прекрасное в этой страсти уродство, в изгибе ее шеи. Они лежали, слившись воедино, и тишина подземелья, которая обычно угнетала, наполнилась новыми звуками. Звуками тяжелых вздохов и бешенным ритмом сердец. Эрик медленно поднял голову. Глаза его, пронзительные желтые очи Призрака, были полны слез. — Отныне я могу умереть, — прошептал он. В голосе его звучала не гипербола, а горькая истина всей его жизни, нашедшая завершение. Но разве такое говорят своим женам их мужья после брачной ночи? Кристина не могла оставить его слова без внимания. — Нет, — Кристина провела рукой по его влажным от пота волосам. — Отныне ты должен жить. Мужчина искренне улыбался впервые в жизни и одновременно плакал в хрупкую шею девушки. Душа Эрика, этого вечного узника собственного подземелья, была подобна струне, натянутой до предела. До полного духовного понимания супругов было ещё далеко. Как ни парадоксально, недопонимание случилось на следующее утро.

***

Солнечный свет, отраженный от вод озера, призрачно освещал опочивальню. Кристина, проснувшаяся первой, наблюдала за своим спящим мужем. Он спал с безмятежностью, которой был прежде лишен, но даже во сне его тело было готово к бегству или нападению. Ее сердце переполняла нежность, смешанная с острой жалостью. Кристина вспомнила годы, проведенные в стенах Оперы. Она была невинна, да, но Опера являлась своего рода отдельным городом со своими законами, страстями и тайнами. За кулисами, в гримерках, в темноте кулис, она, девочка с острым слухом и внимательным взглядом, непроизвольно становилась свидетельницей страстных сцен. Дааэ знала, что удовольствие мужчине проще всего доставить, касаясь его внизу, поглаживая и лаская. Знала, что есть иные способы продлить блаженство. И вот, движимая этой внезапно вспыхнувшими в памяти смутными познаниями, этой жаждой вновь подарить ему радость, она, краснея до корней волос, робко опустила руку под шелковое покрывало. Ее пальцы, такие нежные и уверенные на клавишах рояля, нашли его, еще сонного, и заключили в ладонь. Реакция была мгновенной и ужасающей. Эрик вздрогнул, будто его внезапно ударили кинжалом. Тело его, всю жизнь бывшее его тюрьмой и оружием, среагировало на неожиданное прикосновение к самой уязвимой части, как на атаку. Мужчина резко отпрянул, отшвырнув ее руку с силой, от которой у Кристины побелело лицо. Он вскочил с кровати, отступая к стене, как ошарашенный внезапной новостью. Его глаза, секунду назад бывшие спросонья, пылали теперь диким, паническим ужасом. Что только что хотела с ним сотворить его Ангел? — Что?! — его голос был хриплым шепотом, полным яда. — Что это, Кристина? Новый способ сломить твоего уродливого мужа? Удостовериться, что твои ласки могут пробудить одним касанием и это? Или, быть может, ты сравниваешь нас? С тем мальчишкой-виконтом, чья плоть, я уверен, отзывалась на твои прикосновения куда охотнее?! Он выкрикнул эти слова, и каждое из них било ее пощечиной. Давление в комнате, казалось, изменилось. Сама атмосфера сгустилась, наполнившись тяжелым взглядом Призрака Оперы. Кристина смотрела на него, и слезы застилали ей взор, но не от страха, а от внезапно открывшейся пропасти непонимания между ними. — Эрик… — голос ее дрожал. — Я… я просто хотела… Я слышала, что… что мужчине можно снова сделать приятно после брачной ночи. Как жена твоя, лишь хотела подарить тебе утреннее удовольствие. Он замер, его желтые глаза расширились. Слова ее казались такими простыми и искренними. Когда они достигли его слуха, мозг, отравленный годами ненависти к себе, не мог воспринять их прямо. — «Слышала»? — он прошипел. В голосе его зазвучала ледяная, смертельная насмешка. — От кого? От хористок? От балетных мышек, которым перевалило за двенадцать лет? Ты решила применить их грязные, продажные уловки на мне? На твоем муже? Эрик не какой-нибудь любовник из-за кулис, которого можно ублажить украдкой, как последнего лакея! Моя любовь к тебе искренняя! А ты… ты опускаешь до уровня вульгарщины! Он был ужасен в своем гневе, но Кристина, к своему удивлению, вдруг перестала бояться. Она увидела за этим гневом его давнюю рану, которую не со зла расковыряла. Страшную, кровоточащую рану несчастного человека, который никогда не знал простой, человеческой ласки без двойного дна. Девушка медленно поднялась с кровати, не стыдясь своей наготы, и сделала шаг к нему. — Ты не так понял, мой Ангел, — сказала она тихо, но твердо. — Это не «уловка». Это мой дар тебе и только тебе. Разве то, что было между нами прошлой ночью, не было плотью и духом двух супругов? Разве твое тело не является частью тебя? Разве я не имею права любить ее так же, как люблю твою душу? Она протянула к нему руку, но не для прикосновения. Скорее это был акт доверия. — И если я хочу коснуться моего мужа, то только из любви. Давление в комнате вдруг спало. Гроза отступила. Эрик смотрел в ее сияющие слезами голубые глаза, полные решимости, на ее дрожащую, но упрямую руку. Глупый Эрик! Он все понял. Он рухнул перед ней на колени, не в силах вынести тяжести своего заблуждения. — Прости… — простонал он, прижимаясь своим чудовищным лицом к ее ногам. — Прости меня, мой Ангел. Мое проклятое сердце… оно не умеет верить в счастье. Оно ищет подвох даже в твоей ладони, которая хочет приласкать несчастного Эрика! — Эрик, — прошептала она, опускаясь рядом с ним и обнимая его дрожащие плечи. — Позволь мне научить тебя быть любимым. Он плакал, а она держала его в своих объятиях. В слезах растворялись последние остатки его гнева. И когда его слезы иссякли, он поднял на нее раскаянный взгляд, полный смирения и благодарности. Эрик более не посмеет сомневаться в словах своей юной жены.