Удивительно.

Ночь не приносила покоя. Хотелось зарыться лицом в подушку, накрыться одеялом с головой и исчезнуть, раствориться в тепле, как в забвении. Дом молчал, и даже стены казались глухими. Никого рядом. Как так вышло? Он и сам не понимал. Еще недавно сидел на кухне с гадалкой. Та говорила, что жизнь его будет долгой, что он переживёт всё, задышит когда-нибудь полной грудью. Тогда рядом сидел высокий мужчина, они пили дешёвое пиво и рассказывали друг другу свои истории, но только то, что можно было вынести наружу, не дрогнув. Неужели жизнь правда такая безжалостная? Сердце колотилось с отчаянной силой, пытаясь вырваться наружу. Хотелось залезть пальцами под рёбра, схватить его и заставить замолчать. Зачем оно так бешено бьётся? От страха? От ожидания? Глухой стук в дверь ударил прямо в череп, тело вздрогнуло, виски запульсировали, ладони покрылись потом. Он знал; это пришли не спасать. Это пришла смерть. Она всегда чувствует, когда человек остаётся один. Кровать скрипнула, звук прокатился по дому и стих в конце коридора. Мужчина закрыл глаза, медленно вдохнул и поднялся. Что хуже; остаться одному или открыть дверь тому, кто ждёт снаружи? Всё ли действительно предрешено? Почему так не верится в собственную кончину, даже теперь? Дверь приоткрылась, он вышел из комнаты, обходя стол, где когда-то дремал кот. Кота больше не было. И никого не было. Коридор тянулся бесконечно, чужой, холодный, как будто это не его дом. Стук. Ещё. Ещё. Каждый громче предыдущего. Хотелось зажать уши, лишь бы не слышать. Домовладелец подошёл к двери, прижался ухом. Долго слушал. Потом заставил себя заглянуть в глазок. И, конечно, там стояла смерть. Странно, раньше о ней не думал. Было всё; семья, дом, работа, привычное счастье. Но если всего этого больше нет, можно ли всё ещё считать себя человеком? — Я слышу, как бьётся твоё сердце, — произнеслось за дверью, и по дереву заскребли ногти. От звука свело плечи. — Ты ведь один. А ведь правда один. Совершенно. Хотелось закричать, выть, но даже слёзы оставили его. Не имело смысла бежать за ружьём, не имело смысла обманывать себя, выдумывая, что в доме полно людей. Это существо всё слышит, всё знает, и уже давно наслаждается его страхом, растягивая ожидание конца. Он отступил, когда ручка начала подрагивать, а старые петли скрипнули, словно жалуясь. Один шаг, второй, и дверь вылетает, ломая воздух. Бледный человек пригибается, проходя в проём. Улыбка во все тридцать два зуба не сходит с лица. Тёмные глаза привыкли к темноте; они скользят по телу домовладельца, оценивая, как мясник перед разделкой. — Твой страх чувствуется даже на расстоянии, — выдыхает гость, и смех, сухой, хриплый, режет слух. Длинная рука тянется вперёд, цепляется за ворот свитера, затягивая пространство между ними. Воздух густеет, дыхание рвётся короткими толчками, и только теперь он понимает, что уже ничего не изменить. Руки вцепляются в чужие; холодные, серые, с застывшей влагой гнили. Короткие ногти врезаются в кожу, и от прикосновения по позвоночнику ползёт ломкая дрожь. — Любое живое существо боится своей смерти. Как такие, как ты, могут это понять? — выплёвывает хозяин дома, захлёбываясь яростью. Хотел бы оскорбить, но язык не слушается. Гость чуть приподнимает брови. В этом жесте нет удивления, только искажённое удовольствие. Он тянет ближе, и рука скользит вверх, обхватывая шею. Пульс бьётся в ладони, как пойманная птица, грудь с силой поднимается, а в глазах дрожит слабый отблеск света, надеющийся хоть на что-то. Кислород перекрыли с каким-то звериным наслаждением. Рот распахнулся, стараясь ухватить хоть глоток воздуха, но попытка не приносит ничего. Спина врезается в холодную стену, удар такой сильный, что фотография жены с глухим звуком падает на пол. Даже теперь взгляд ищет только одно; её. Бледный человек прижимается плотнее, утыкаясь носом под скулу, втягивает запах кожи. Страх, отчаяние, остатки воли, всё смешивается в одном дыхании. Превосходный аромат. Шершавый язык скользит вдоль кадыка, оставляя за собой вязкую слюну. Тело дёргается, грудь рвётся в тщетной попытке вдохнуть, дрожь становится всё сильнее, перемешиваясь с ужасом и удушьем. Хватка ослабевает. Почти ласково, почти по-человечески. — Хочу насладиться этим ароматом, этим мгновением. Не теряй сознание раньше времени. Ты ведь не хочешь, чтобы всё закончилось так просто, правда? Хотел. Очень хотел. Сейчас с ним играют, как с насекомым, жизнь которого ничего не стоит. Жизнь. Жизнь. Ты безжалостна и страшна в своей кровожадности. Свободная рука проникает под свитер, по коже бегут мурашки. Ногти у Бледного острые, легко рвут живую плоть. Он чувствует царапины, и, возможно, кровь, но не уверен, может, это просто пот. Лицо поворачивают к стене, надавливая на затылок. Воздух врывается в лёгкие так резко, что ноги подгибаются. Если бы не держали, он бы рухнул. Что-то твёрдое упирается в бедро. Становится плохо; липко, жарко, мутно. Губы кривятся, глаза сжимаются до боли, перед ними вспыхивают крошечные звёзды. Пальцы скользят по петле, пытаясь высвободить пуговицу. Раздраженный вздох над самым ухом прорезает тишину. И тут же резкий рывок, ткань с хрустом рвется, и пуговица, сорвавшись, с тихим стуком катится в темноту. По ногам бегут ледяные мурашки, а внутри все сжимается в комок унижения и страха. И следом оглушительный шлепок по обнаженной коже, от которого само собой вырывается жалкое, животное мычание. Противно. До тошноты, до дрожи. Почему бы просто не сломать ему шею? Не задушить? Зачем нужна эта медленная, унизительная пытка? Что он сделал, чтобы заслужить именно это? — Открой глаза. Повернись. Смотри на меня. — Голос звучит так, вжимает его человеческое достоинство в пол. Он повинуется, не потому, что хочет, а потому, что тело уже отучилось его слушать. Поворачивает голову и видит этот мутный, пьяный взгляд. Конченый извращенец. Существо, которое получает удовольствие от чужого унижения. Еще один рывок, и последняя преграда между ним и мучителем исчезает. Он остается совершенно голым, дрожащим и беззащитным. Холодные пальцы впиваются в щеки, заставляя челюсть разомкнуться. Во рту соленый привкус чужой кожи. Два пальца скользят вглубь, давя на язык, царапая нёбо, пробираясь все дальше, в самую глотку. Тело судорожно сжимается в рвотном позыве, но он сдерживает его, давит спазм. Только предательские слезы медленно застилают взгляд. И в этом жалком, рефлекторном содрогании; единственное, что у него осталось. Оно хоть так напоминает, что он еще жив. Что его тело все еще пытается «бороться». Бледный наблюдает. Следит за каждым его содроганием, за каждой слезой, и в его глазах загорается тот самый, больной дурман. Он продолжает эту мерзкую игру, двигая пальцами, пока не устает. Выдергивает их, мокрые и блестящие на свету, и в тишине коридора раздается влажный, непристойный звук, который, кажется, навсегда впитывается в стены. Так грязно. Так по-свински. Так невыносимо неправильно. Внутри всё горело, рвалось, подстраиваясь под насильственный ритм. — Кричи, — сиплый шёпот обжёг ухо. — Кричи громче. Тебе же так легче? Легче, по лицу видно. Он не мог ответить. Воздух свистел в горле, слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Каждый толчок отдавался в висках, вбивая в сознание простую, животную истину; он больше не человек. Он вещь. Боль, унижение, чужая похоть, вот что он такое теперь. Бледный ускорился, его томные вздохи сменились резкими, влажными выдохами в затылок. Пальцы впились в бёдра домовладельца, оставляя синяки на бледной коже. А потом он с сильным, срывающимся стоном вошёл в него до конца, Бледный, впившись пальцами в его тело. Глубокий, разрывающий толчок повторился. Затем еще один. И еще. Он установил неспешные толчки. — Видишь? Твое тело уже привыкает. Оно принимает меня. Грязный человек решил смериться со своей участью, а ещё меня называешь извращенцем. — Смеется специально громко, а домовладелец лишь закатывает глаза. Это была ложь, от которой хотелось выть. Но самая страшная ложь та, в которой есть крупица правды. Мышцы, разорванные болью, предательски подстраивались под навязываемый им ритм, тело вынуждено было принять толчки. Гость менял угол, скорость, глубину; экспериментируя, изучая, какое движение вызовет более громкий стон, какое заставит ноги затрястись в конвульсии. Его руки скользили по спине домовладельца, то сжимая ее с жестокостью, то притворно лаская, смешивая боль с оскверняющей, ложной нежностью. Внезапно его движения стали резче, яростнее. Одна костлявая рука обвила горло домовладельца, пережимая дыхание. Хрип, вырывавшийся из груди, казался чужим, звериным. Скорость нарастала, шлепки кожи о кожу отдавались в доме оглушительными хлопками, этот отвратительный ритм заводил его мучителя все сильнее. Еще несколько судорожных, глубоких толчков, и Бледный с коротким стоном изливает внутрь, впиваясь зубами в плечо под ним. Боль была острой, казалось, клыки пробили кожу и дошли до самого мяса. Он резко вышел, и домовладелец почувствовал, как по его бедрам тут же потекла холодная, липкая жидкость. Мир поплыл. Последнее, что он успел осознать; это короткий, жесткий удар по затылку. И его поглотила густая, безразличная темнота. Очнулся он уже утром. Первым пришло осознание боли, все тело ныло и горело, горло саднило так, что каждый глоток слюны отзывался жгучим спазмом. Он лежал голый на холодном полу, и на сером линолеуме алели ржавые капли крови. Верно, ему пробили затылок. Поднимается кое-как, судорожно хватая воздух и хватаясь за спинку кресла. С каждым движением боль наливалась новой, свежей волной. Его изнасиловали. Его сломали. Его... не убили. Оставили жить. Только морально он был уже труп. Физически дышал. Мужчина подошел к окну, но за пыльным стеклом не было ничего. Ни прохожих, ни машин, ни птиц. Только одно палящее, безразличное солнце в выцветшем до белизны небе. Оно не несло ни тепла, ни укора; лишь полную, абсолютную пустоту. Именно это окончательно переломило в нем что-то. Без каких-либо эмоций домовладельцев развернулся и прошел в соседнюю комнату. Действия его были механическими, кто-то другой управлял его телом. Остановился возле шкафа, где встретило его ружье, которое когда-то спалось от нелюдей. Вес дерева и металла был до странности знакомым и успокаивающим. Недолго думая, холодный ствол прижался под челюсть. В голове больше не было мыслей, не было слова «стоп». — В пять тридцать восемь утра, удивительно же, но лет пять, десять, пятнадцать назад мою сложившуюся нынешнюю жизнь.. я бы принял за ад. Палец спустил курок.