Цыганочкой

У каждого живого существа, даже у самого заурядного, есть свой скелет в шкафу: маленький, тщательно оберегаемый секрет. Для Репортёра таким скелетом было курение. Не просто мимолетная слабость, а целый ритуал, отточенный до мелочей, совершаемый в строго отведенное время и в единственном разрешенном им самим месте – на крошечном заднем балконе его одноэтажного дома. Этот балкон, узкий и когда-то выкрашенный в жизнерадостный синий, а ныне облупившийся и унылый, был его ковчегом, последним пристанищем. Здесь, опершись о шершавый, прохладный бетон парапета, он мог на несколько драгоценных минут перестать быть бодрым голосом, вещающим с экрана откровенный бред, и снова стать просто человеком с дурной привычкой и щемящей, необъяснимой пустотой в груди. Вот и сегодня, едва захлопнув за собой входную дверь и отсекая ею весь тот абсурдный мир, он первым делом потянулся к заначке, припрятанной в кармане старого пальто, висевшего в прихожей. Пачка была мятая, почти пустая, и от этого особенно ценная. Зажигалка – дешевый пластик, одноразовая, как большинство вещей в его жизни. Он вышел на балкон, плотно прикрыв за собой стеклянную дверь, и сделал глубокий вдох. Воздух пах мокрой осенней землей и гниющими листьями. Первую затяжку он сделал с закрытыми глазами, позволив едкому дыму заполнить легкие, выжигая изнутри остатки адреналина и липкой патоки фальши, налипшей за день. Он чувствовал, как мелкая дрожь в кончиках пальцев понемногу стихает, сменяясь знакомым, анестезирующим оцепенением. Звезды над головой были тусклыми, затянутыми легкой дымкой, и он смотрел на них, стараясь не думать ни о чем, быть просто точкой в пространстве, вдыхающей и выдыхающей яд. Тишину разрезал тихий, почти неслышный скрип. Телеведущий вздрогнул, и сигарета чуть не выпала из его пальцев. Он резко обернулся. Стеклянная дверь балкона была закрыта. Но в распахнутом окне, словно материализовавшись из самой гущи ночи, стояла высокая, сутулая фигура. Бледный медленно, с той плавной, бесшумной грацией, что всегда заставляла кровь стынуть в жилах, высунулся в проем. Длинные, костлявые пальцы впились в деревянный подоконник, и лунный свет упал на Его лицо, выхватывая из тьмы мягкие черты. В Его взгляде читалось лишь холодное, хищное любопытство. Сердце Репортёра гулко и неприятно стукнуло где-то в основании горла, посылая по телу волну леденящего страха. «Ты один дома? – бросил Гость Свою коронную фразу, которая давно перестала быть предвестником смерти, превратившись в нечто вроде бытовой шутки. – Что делаешь?» «Я… просто вышел подышать», – глупо пробормотал Телеведущий и тут же пожалел, инстинктивно заслоняя тлеющую сигарету ладонью, словно школьник, пойманный за запрещенным занятием. «То, что ты так тщательно скрываешь от меня, должно быть особенно ценным, – прозвучал Его низкий, вибрирующий голос. – Значит, мы должны разделить это». Репортёр почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Это была не просьба, а приказ, облеченный в безупречную логику. «Это просто вредная привычка. Тебе не понравится». «Мнение – это роскошь, которую я пока не могу себе позволить в отношении неизведанного, – отрезал Бледный. Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул с испуганного лица Телеведущего на его руку, прикрытую ладонью. – Покажи». И Репортёр, с внутренним стоном покоряясь неизбежному, протянул Ему смятую пачку и зажигалку. Длинные, холодные пальцы приняли их с неожиданной, почти музейной аккуратностью. Гость повертел картонку в руках, поднес к лицу, словно пытаясь уловишь аромат табака и бумаги, затем столь же внимательно изучил огниво, щелкая колесиком и наблюдая за беспомощной, короткой вспышкой пламени. «Огонь, – произнес Он задумчиво. – Микроскопический костер на ладони. Вы используете его, чтобы уничтожить то, за что заплатили. Забавно…» «Не уничтожить, а… потреблять», – поправил его Репортёр, чувствуя себя полнейшим идиотом. Бледный кивнул, возвращая предметы. Его внимание переключилось на тлеющую сигарету: «А теперь процесс. Продемонстрируй». Телеведущий, сгорбившись и чувствуя себя абсолютно унизительно, снова затянулся. Дым вырвался из его губ серым, неопрятным облаком, тут же развеянным ночным ветерком. «Вдох… и выдох, – прокомментировал Гость, – Легкие фильтруют яд, мозг получает сигнал удовольствия. Примитивный, но эффективный механизм самообмана. – Он помолчал, черные глаза, казалось, впитывали каждую деталь, каждый миг этого маленького саморазрушения. – Но я видел по телевизору иной способ. Более… интимный». Репортёр похолодел. Он уже почти физически ненавидел то, что последует дальше. «Там двое людей, – продолжил Бледный, и в Его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего живой интерес. – Они делятся дымом. Он становится мостом между их ртами. Вроде вы это называете… “цыганочкой”?» Слово, произнесенное его низким, чуждым голосом, прозвучало одновременно похабно и жутко. Телеведущий с болезненной ясностью представил эту картину: его собственное испуганное лицо и озорное лицо Бледного, сближающиеся в облаке едкого дыма… Желудок сжало в тугой, болезненный узел. «Нет, – выдавил он, инстинктивно отшатнувшись. Его спина снова уперлась в шершавый парапет. Пути к отступлению не было. – Это… это не для нас. Это глупость. Дурость подростков». «То, что ты скрывал от Меня, было твоим. Теперь оно стало нашим, – возразил Гость с неумолимой, железной логикой. Он не угрожал. Он просто напоминал о новых, только что установленных правилах. – Я хочу понять ценность полностью. Все аспекты». Его рука протянулась через подоконник. Не к сигарете, а к самому Репортёру. Тот замер, парализованный смесью животного страха и какого-то омерзительного, щекочущего нервы любопытства. Он видел, как те самые длинные пальцы, способные с легкостью сломать кость, теперь с мягкостью вынули сигарету из его онемевших пальцев. Бледный поднес её к Своим тонким, бескровным губам. Он не затягивался, как человек. Он просто втянул в себя дым, коротко и резко, словно пробуя воздух на вкус, анализируя его химический состав. Дым выдохнулся ровной, холодной струей, не смешиваясь с Его дыханием, не окрашиваясь теплом Его плоти. Он казался еще более ядовитым, мертвенным, выходя из Его уст. «Интересное ощущение, – произнес Он, изучая тлеющий кончик. – Осквернение изнутри. Я понимаю привлекательность». Потом его взгляд, тяжелый и неумолимый, снова устремился на Телеведущего. И в этой смоляной глубине читалась та самая, знакомая по прошлым экспериментам, решимость. «А теперь давай сделаем мостик», – приказал Гость, возвращая сигарету в дрожащие пальцы. Репортёр попытался протестовать, отчитать, убежать. Но его ноги стали ватными, а воля, и без того подмятая месяцами этого странного сосуществования, растворилась без остатка. Он не мог отказать. Это было выше его сил. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Он чувствовал исходящий от Бледного холод, тот самый, что не имел ничего общего с ночной прохладой. «Затянись», – прозвучала тихая команда, и в ней не было места для возражений. Телеведущий повиновался. Его легкие, уже привыкшие к яду, с спазматическим вздохом вобрали в себя дым. Он чувствовал, как тот заполняет каждую альвеолу, каждую ветвистую протоку, выжигая остатки кислорода и трезвости. Голова закружилась, в висках застучало. И прежде чем он успел выдохнуть, холодные, твердые пальцы вцепились ему в подбородок, фиксируя с безжалостной точностью. Другая рука прижалась к его спине, притягивая ещё ближе, стирая последние миллиметры личного пространства. «Мне», – было единственным словом, которое он услышал, прежде чем его мир сузился до бледных, тонких губ, приоткрывшихся в ожидании. Это был настоящий акт экспроприации. Он не выдыхал, дым был вытянут из него. Рот Бледного прильнул к его губам с герметичной, безвоздушной плотностью, создавая вакуум, который высасывал ядовитое облако прямо из его глотки. Репортёр почувствовал, как дым, ещё теплый, несущий отпечаток собственного тела, покидает его, просачиваясь в ледяную полость. Не было привычного тепла другого дыхания, лишь всасывающий холод, словно его целовала сама Смерть. Когда Гость отстранился, тонкая, почти невидимая струйка дыма выскользнула из уголка его рта, извиваясь в ночном воздухе. Он не кашлял, не морщился. Его черные глаза были прищурены, взгляд направлен внутрь, будто Он анализировал сложный химический состав, дегустировал не просто табак, а сам акт передачи, саму суть этого странного человеческого ритуала доверия и отравления. Словно под гипнозом, Телеведущий снова поднёс сигарету к губам. Его руки дрожали, но движение было точным, сказывалась долгая практика. Он затянулся, и на этот раз дым казался гуще, едче, словно пропитанный горечью собственного унижения. Он уже не ждал команды. Когда легкие наполнились до предела, он сам сделал шаг навстречу. И снова этот вакуумный поцелуй, высасывающий из него жизнь по капле. Но теперь что-то изменилось. Когда дым перешел к Гостю, Его губы не отстранились сразу. Они остались, прижатые к губам Репортёра, и сквозь тонкую пелену остаточного дыма он почувствовал легкое, исследующее движение. Холодный, почти неощутимый кончик языка скользнул по его нижней губе, пробуя на вкус не только пепел, но и саму плоть. Репортёр ахнул, и звук потерялся в пространстве между их ртами. Это было уже не просто разделение дыма. Он затушил почти дотлевшую сигарету о балконный парапет. Пепел разлетелся, как серая пыль. Теперь между ними не было никакого посредника. Только они. И Телеведущий сам закрыл оставшееся расстояние. Его поцелуй был отчаянным, влажным, полным горького табака. Он вцепился пальцами в плечи Бледного, притягивая к себе это неподвижное, холодное тело, пытаясь хоть как-то согреть Его своим дыханием, своим жаром. Он ждал сопротивления, отторжения, но его встретила все та же методичная, неумолимая пластичность. Гость позволил ему. Его язык – длинный, шершавый, непохожий ни на что человеческое, скользнул внутрь. Движения были неуверенными, изучающими, но от этого лишь более пугающими. Он не ласкал, он исследовал: каждый изгиб, каждый зуб. Репортёр стонал, его тело слабело, колени подкашивались. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки, смесь отвращения и порочного, незнакомого возбуждения сковывала штаны. Это было чудовищно. Это было невыносимо. Телеведущий отвечал ему с той же яростной беспомощностью. Его собственный язык, теплый и живой, скользил по ледяной поверхности, пытаясь найти хоть каплю тепла, хоть намек на ответную нежность. Но находил лишь идеальную, отполированную гладкость и тот странный, металлический привкус. И когда они наконец разомкнули губы, между ними повисла короткая, переливающаяся на луне нить слюны, смешанная с призраком дыма и горьким послевкусием. Но для Бледного это было не просто послевкусие табака или мимолётной близости. Это был вкус присвоения. Он смотрел на запрокинутое лицо Репортёра, на влажные, покрасневшие губы, на полузакрытые веки, на едва слышное прерывистое дыхание, и видел не человека, а новое, драгоценное приобретение. Он удовлетворил любопытство? Да. Но куда важнее было другое: он присвоил этот сокровенный, тщательно скрываемый ритуал. Присвоил стыдливый румянец, выступивший на щеках. Присвоил ту мелкую дрожь, что пробежала по теплому, хрупкому телу в его руках, когда язык скользнул за линию зубов. Как когда-то он присвоил его дом, его пространство, его покой. Теперь он присвоил и его самый невинный, самый личный порок. Всё, что было у этого человека тайного, теперь стало и Его.