Кукла Элайзы

      Листья платанов и кленов горели золотом и багрянцем. Повсюду, от входов в частные дома до витрин бутиков и ступеней банков, красовались тыквы — декоративные кабачки, классические оранжевые светильники Джека с зловеще-задорными рожицами, элегантные белые и причудливые зеленые бородавчатые сорта. На витринах магазинов происходили мини-спектакли — в витрине булочной ведьмы замешивали в котлах тесто, в окне книжного магазина на прохожих смотрел мохнатый паук размером с собаку, с козырьков свисали гирлянды в виде привидений и муляжи летучих мышей. Кусты, деревья и фонарные столбы опутывала искусственная паутина.       С наступлением сумерек стало по-настоящему свежо, и Элайза подтянула шарф выше. Осенний Франкфурт казался ожившей сказкой — и украшения, и листья, и всеобщее ожидание праздника, повисшее в воздухе. Из пекарен пахло пряными нотками тыквенного спайс-латте и яблочного пирога, на площадях уже начали устанавливать палатки, где готовили жареные каштаны и глювайн.       В последний раз они с Фаустом отмечали Хэллоуин… Элайза печально опустила глаза на дорогу. Давно. Семь лет назад. В Германии тогда о Хэллоуине почти не слышали, это была диковинка, о которой знали разве что по американским фильмам, но Фауст узнал и решил устроить для нее праздник. Не шумный, на такой ей тогда не хватило бы сил. С серьезным видом ученого, проводящего важный эксперимент, Фауст потрошил тыкву и вырезал на ней смешную рожицу. Весь вечер они провели на диване, укутанные в один плед, и смотрели какой-то американский фильм ужасов и ели тыквенный крем-суп. Элайзе было так уютно… А потом вся жизнь Фауста превратилась в бесконечный Хэллоуин с ней в главной роли.       Остановившись у зеркальной витрины, она осмотрела свое отражение. Те же длинные золотистые волосы, большие голубые глаза и утонченные правильные черты лица. Время не оставило следов — конечно, как она могла стареть, будучи мертвой? Когда-то ее волновала разница в возрасте между ней с Фаустом: он был на три года младше и лет в шестнадцать ей казалось это почти пропастью, хотя даже в свои восемь он во многом был взрослее ее теперешней. Сейчас же разница изменилась и старше был он. Весь мир стал старше, весь мир двигался вперед, а Элайза застыла бабочкой в янтаре.       «Остановись, мгновенье, ты прекрасно».       Когда-то Элайзе нравилась эта цитата. До тех пор, пока ее не произнес лучший друг, ставший ее убийцей.       Это закончилось, напомнила она себе. Вольфганга больше нет, а она вернулась к жизни. Она жива, Фауст тоже, и теперь ей нужно думать о них двоих и о Франки. И о Хэллоуине; Элайза решила, что они с мужем обязательно должны нарядиться в костюмы, и она приготовит что-то вкусное. Тыквенное печенье, какой-то торт, что угодно, но что-то очень сытное, потому что Фауст так похудел, что может без костюма сойти за зомби.       Бедный, он так мучился все эти годы…       Стоило Элайзе подумать о муже, как словно в ответ на ее мысли заиграл телефон — мелодия, которую она поставила на Фауста. Evanescence — My immortal; ей казалось, что каждая строчка идеально описывает их двоих.              — Да, любимый?       — Я просто хотел услышать твой голос! — быстро сказал Фауст, опуская приветствия. — Я звоню не потому, что тебя контролирую!       — Я в порядке, — Элайза нежно улыбнулась. Конечно, он ужасно нервничал. То, что смог отпустить ее от себя, еще и на улицу, было актом чистейшего героизма. Или же он просто боялся другого — что его опека станет ей в тягость. Как бы там ни было, им следовало учиться хотя бы временно существовать в разных пространствах.       Ей легко было говорить, не она семь лет отчаянно билась во все закрытые двери, ломая сами принципы мироздания, лишь бы вернуть потерянную любовь. Но…       — Дождя не обещали, — зачастил Фауст. — Но ты же взяла зонтик?       — Взяла. Фауст, что мне купить? — переключила его тревоги Элайза. — Чего ты хочешь на ужин?       — На ужин? — он завис, будто вспоминая, что это такое.       — Еда, дорогой. Я хочу что-то приготовить, — ее желание было законом. Элайзе приходилось этим пользоваться. — И я хочу приготовить что-то вкусное. Что ты считаешь вкусным?       В трубке ненадолго повисла тишина.       — Картофельные оладьи? — наконец нерешительно сказал Фауст. — Я… я помню, у тебя не всегда получалось их переворачивать, — поспешно добавил он, испугавшись, что это слишком сложно. — Мы можем купить готовые! Или что-то другое! Что угодно!       — Отлично, я как раз хотела именно их! — весело сказала Элайза. — Значит, все куплю и скоро буду дома, и, пожалуйста, не сиди во дворе.       Судя по смущенному сопению Фауста, именно во дворе он и сидел.       — Мне будет спокойнее, если ты будешь дома, — она задумалась. — И… если ты проверишь, в порядке ли кухня. Кажется, утром там был беспорядок.       Беспорядок был. Элайза всегда умудрялась все ронять, разливать, терять и падать на ровном месте, но на этот раз намеренно «забыла» немытые тарелки и ножи в неположенных местах, пролила на стол кофе и «потеряла» кастрюлю, и, по ее подсчетам, приведение кухни в идеальное состояние заняло бы мужа как раз на то время, что понадобилось бы ей для покупок.       — Конечно, я все уберу!       Вот и отлично, подумала Элайза, попрощавшись и положив трубку. Было неловко загружать его работой, тем более, она знала, что теперь он будет стерилизовать тарелки и точить ножи так, чтобы те были не слишком острыми, делая все, чтобы обстановка стала максимально безопасной, но на кухне, по крайней мере, было тепло. Вряд ли он торчал во дворе в пальто, скорее всего, так и вышел в своем медицинском халате.       Оладий мало, решила Элайза. Кроме них, на ужин будет куриный бульон с лапшой, тушеная капуста с яблоками, компот из сухофруктов, а на десерт можно купить готовое яблочное пюре, взбить его со сливками и щепоткой корицы и получится что-то вроде мусса. Это она смогла бы приготовить.       Она уже направилась к рынку, но тут заметила уютный антикварный магазинчик. Элайзе всегда нравились старинные вещи, и она, не задумываясь, вошла внутрь. Магазин был похож на лабиринт из шкафов и горок. На нижних полках лежали потрепанные томики Гёте и Шиллера в изданиях конца XIX века. Чуть выше — стройные ряды фарфоровых пастушек, такс и сказочных персонажей. В одной из стеклянных витрин лежали украшения в стиле бидермейер. В глубине магазина на письменном столе стоял керосиновый студенческий светильник, а на полке над ним выстроились в ряд свинцовые солдатики и потрепанный плюшевый мишка.       Обойдя высокий стеллаж с коллекцией старинных аптекарских склянок из тюрингского стекла, Элайза увидела куклу.       Кукла сидела на столике в нише между шкафами. На ней было изысканное платьице викторианской эпохи из бледно-голубого муара — у ворота не хватало одной крошечной перламутровой пуговицы. Фарфоровое лицо было нежным и бледным, темные волосы были убраны в элегантную простую прическу с пробором посередине, в глазах из глубокого сине-зеленого стекла застыла задумчивость и печаль.       Как живая, подумала Элайза. Очень красивая.       Почему бы не купить ее? В деньгах у них с Фаустом недостатка не было. Он был бы рад, видя, что она купила что-то себе… даже больше, чем тому, что она купила бы для него. Она всегда была важнее, а после того, как воскресла… Элайзу даже пугала эта бесконечная любовь мужа, это его решительное самопожертвование, что угодно — ради нее, для нее… по-хорошему пугала.       Кроме куклы, Элайза попросила продавца упаковать старинный письменный прибор и перьевую ручку из эбенового дерева — для Фауста.

***

      В окнах зажигались огни. Улицы окутывал сизый туман. Еще издали Элайза увидела в сгущающихся сумерках знакомый силуэт и закатила глаза — ну конечно же.       Фауст стоял посреди двора и в темноте казался почти призрачным. Рядом с ним сидел Франки, но первым Элайзу заметил не чуткий пес, а именно Иоганн. Только когда он встрепенулся и шагнул навстречу, Франки бросился к ней и закрутился вокруг, виляя хвостом и стараясь лизнуть ее руку.       — Фауст, я же просила!       — Я привел в порядок кухню! — отчитался он, забирая у нее пакеты. — Ты не замерзла?       — Это ты замерз, — фыркнула Элайза. — Хоть бы оделся, ноябрь на дворе.       — Ерунда, не так уж и холодно.       — Ага, конечно, — спорить не было смысла, так что Элайза просто затащила его в прихожую. Франки проскочил следом. Вручив мужу коробку с подарком, она распаковала куклу и усадила ее на комод.       — Это… — Фауст рассмотрел ручку. — Это мне?       — Да, а это мне, — Элайза указала на куклу. Фауст присмотрелся внимательнее.       Кукла была странной. Ее стеклянные глаза блестели так, будто она только что плакала, а поза казалась слишком естественной. Вроде бы обычная игрушка, но что-то в ней было… нехорошее.       Хотя и плохого ничего не было, Фауст бы почувствовал. Но что-то было.       — Тебе не нравится? — услышал он голос Элайзы.       — Что ты! — вздрогнул Фауст. — Нравится! Очень!       Ей же нравилось. Ему всегда нравилось то же, что и ей, и он никогда не сказал бы ей, что какая-то ее вещь его пугает. Разве что это была бы заряженная сигнальная ракетница или склянка с ядом. Кукла же никак не могла ее убить. У него просто никогда не было игрушек и он в целом слабо себе представлял, как они выглядят.       Элайза потерлась носом о его нос и Фауст мгновенно забыл про всех кукол на свете, потянувшись к ее губам.

***

      — В стародавние времена, когда заклятья еще помогали, жил-был на свете король…       Голос Элайзы звучал самой прекрасной на свете музыкой. Плечо прижималось к его плечу. Фауст почти не слушал, что она читала, да и знал эту сказку — она много раз читала ему самые разные сказки, и часто одни и те же, потому что, как она говорила «это не надоедает». Если ей не надоедало, ему тоже.       — …все дочери были у него красавицы, но самая младшая была так прекрасна, что даже солнце, много видавшее на своем веку, и то удивлялось, сияя на ее лице…       — Совсем как ты, — тихо сказал Фауст.       — Не перебивай, — смутилась Элайза. — Вблизи королевского замка раскинулся большой дремучий лес…       Он смотрел только на нее, но боковым зрением вдруг уловил что-то странное. Что-то было не так; нехотя отведя глаза от жены, Фауст осмотрел гостиную и сразу же заметил то, что его встревожило.       Рядом с куклой Элайзы на краю комода лежала перламутровая пуговица. Такая, какой не хватало на ее платье. Фауст был абсолютно уверен, что вчера ее там не было — он мог быть рассеянным, но если дело касалось Элайзы, запоминал мельчайшие детали. Кукла касалась Элайзы. Пуговица тоже.       Может, выпала из платья? Или Элайза нашла и положила рядом?       Почему он вообще так реагирует на дурацкую куклу?       — Что-то не так? — спросила Элайза, почувствовавшая, что он напрягся.       — Н-нет, просто у принцессы золотой мяч, и это же странно, — нашелся Фауст. — Как она играет золотым мячом? Я посчитал — он весит примерно тридцать четыре килограмма. Если бы она уронила такой мяч в колодец на лягушонка, она бы его убила.       Элайза прыснула.       — Это же сказка.       — Ну да, говорящие лягушки встречаются в природе еще реже, чем золотые мячи.              — Отключи рациональность, — Элайза легонько пихнула его в бок. — Получив с нее обещанье, лягушонок нырнул в воду, опустился на самое дно, быстро выплыл наверх…       Фауст закрыл глаза, стараясь думать только о ее голосе и о том, как прядь золотистых волос щекочет его щеку.

***

      Просыпаться рядом с Элайзой было непередаваемым счастьем. Рядом с ней живой, когда ее голова лежала у него на плече или на груди; обычно она всегда жалась к Фаусту, неосознанно придвигаясь ближе.       Сквозь полупрозрачные занавески светило утреннее солнце. Где-то каркнула ворона. От волос Элайзы пахло ванилью.       …на ее прикроватном столике стояла кукла. Пустые стеклянные глаза смотрели странно внимательно. По спине Фауста пробежали мурашки: когда они ложились спать, кукла была в гостиной, так какого черта?..       Он медленно, стараясь не потревожить Элайзу, приподнялся на локте, но она, конечно, почувствовала.       — Что такое?       — Ничего, просто… солнце светит прямо в глаза, — соврал Фауст неубедительно. Элайза повернула голову и увидела куклу.       — Я ее принес, — быстро сказал он. — Подумал… она тебе нравится… и, может, тебе было бы приятно…       — А-а, — сонно протянула она, снова укладывая голову на его плечо. — Хорошо… — и сразу же снова заснула.       Кукла не сводила с них глаз.       С нее.       С Элайзы.       Медленно, сантиметр за сантиметром, Фауст высвободил свою руку, на которую она опиралась, крайне осторожно встал и бесшумно подошел к кукле. На мгновение ему показалось, что уголки фарфорового рта дрогнули в намеке на улыбку — или это была игра света.       Взяв куклу, он вышел из спальни, и вместо комода засунул эту штуку в нижний шкаф, куда Элайза редко заглядывала, поставил в угол лицом к стене и закрыл дверцу на замок.       Потом Элайза спросит, где кукла, но… можно будет соврать, что унес куда-то зачем-то. Пришить ту же чертову пуговицу. Все равно придется вернуть ее на место, просто… не сейчас.       …когда они спустя пару часов вместе вошли в гостиную, кукла сидела на комоде там же и в той же позе, что вчера вечером.

***

      Благодаря Франки Фауст мог найти убедительную причину, чтобы увести Элайзу от куклы хотя бы на время — хотя и без него она всегда помнила про необходимость выгуливать пса, по несколько раз в день выводила его на прогулку, несмотря на то, что тогда была слабой из-за болезни, и Фауст из-за этого даже думал, что они зря завели собаку.       Под ногами шуршали листья. Деревья украшали надувные искусственные пауки и гирлянды из летучих мышей. На одной из детских площадок кто-то нарядил горку в привидение, накинув на нее белую простыню.       Франки носился по дорожкам, пугая голубей. Элайза держала Фауста за руку, переплетая пальцы.       — Счастье — это смысл и цель жизни, единственная цель человеческого существования, — сказала она.       — Это Платон?       — Аристотель, — Элайза улыбнулась краем губ. — Вспомнилось.       — Я скучал по тому, как ты цитируешь философов, — признался Фауст.       — Да? Тогда… — она задумалась. — Счастье не является наградой за добродетель, но сама добродетель; и мы наслаждаемся им не потому, что обуздываем свои страсти, а наоборот, вследствие того, что мы наслаждаемся им, мы способны обуздывать их. Бенедикт Спиноза, «Этика». Почти дословно. Ну как?       — Восхитительно, — Фауст покачал головой. — И что это значит?       — Что мы все понимаем наоборот. Мы думаем, что если будем сильными, страдать и бороться, то в награду станем счастливыми. Спиноза считал, что истинная добродетель — это не самоистязание, а радостное познание себя и Бога, под которым он понимал саму природу. То есть, он имел в виду, что не нужно страдать, чтобы заслужить счастье. Нужно быть счастливым, и это придаст силы перенести любое страдание.       — Поэтому ты всегда искала что-то хорошее? Что угодно? — Фауст крепче сжал ее руку. — Даже когда проходила лечение… ты замечала солнце.       — Может быть, но на самом деле я вряд ли замечала бы что-то хорошее, если бы не ты, — Элайза повернулась к нему. — Если бы не была уверена, что у меня есть будущее.       — Это ты дала мне будущее, — возразил он.       — Тем, что выжила?       — Тем, что существуешь.       — Фауст, — она смущенно порозовела. — Иногда ты так говоришь, что я просто… теряюсь.       Чем она всего этого заслуживала, Элайза не знала. Она правда просто существовала и не считала себя особенной, и не делала ничего особенного, но каждое ее действие он воспринимал божественным откровением — и на самом деле она понимала, почему. Его родители считали его жутким просто из-за того, что он видел призрака, и оставили его одного, когда ему еще не исполнилось восьми лет. Присылал деньги, оплачивали учебу и домработницу, но сами не приезжали и не писали. Ему никто не читал сказки. У него не было друзей. У него была только Элайза, и в ней он нашел смысл и цель — стать врачом и вылечить ее. Потом его любовь стала взрослой, а Элайза — центром вселенной.       Она смущалась, но не могла отрицать, что это приятно, хотя если бы не любила его так сильно, ее бы тяготили такие всепоглощающие чувства… но она любила его очень сильно.       — Смотри, — вдруг сказал Фауст, указав на небольшую палатку. — Жареные каштаны. Хочешь?       — Только если ты съешь две порции.       — Я же завтракал.       — Фауст.       — Ладно.

***

      Когда они вернулись с прогулки, кукла сидела лицом к окну, хотя до этого смотрела в центр комнаты — так, как ее усадили в первый день. Элайза ничего не заметила, а Фаусту опять стало жутко — это была не кукла, чем бы ни была эта тварь, она проявляла ненормальную для вещи активность. Можно было бы сказать себе, что ее переставила Элайза, что случайно задела, но Фауст точно помнил, что поза куклы была другой — сам проверил, когда они выходили и жена уже надевала пальто в прихожей.       Пока Элайза ничего не заметила, Фауст развернул куклу как положено.       На следующий день на книжной полке Фауст обнаружил высохший цветок незабудки. Он точно знал, что цветка там быть не может, что он не сушил гербарий, а если это делала Элайза, он бы знал. Если же она зачем-то делала это тайно, то цветок был бы гораздо хуже на вид, а этот выглядел, как засушенный прошлым летом, а не семь лет назад. И зачем оставлять цветок рядом с книгами по гематологии?       Полка, на которой была незабудка, находилась как раз напротив куклы, точно на ее уровне.       Нет, сказал себе Фауст, это просто паранойя. Стресс. Посттравматический синдром. Он ищет странности там, где их нет.       Почему тогда кукла оказалась в спальне?              Может, Элайза принесла? Встала попить воды, по пути взяла куклу, может, так ей было спокойнее спать, может, она делала так в детстве, может, все так делают? Откуда Фаусту было знать?

***

      — Ты наконец-то пришил пуговицу? — спросила Элайза за завтраком, пока Фауст методично поглощал ее панкейки. Чувства голода у него не было, но это было вкусно, а главное, это готовила Элайза, поэтому он чувствовал искреннее удовольствие даже без аппетита, но когда она заговорила про пуговицу, чуть не поперхнулся.       — Какую?       — Ну как же, — Элайза кивнула в сторону куклы — из столовой было видно, как та сидит на комоде. — Я вчера видела, что рядом с ней лежала пуговица, и у нее на платье как раз оторвана. А теперь пришита. Это так мило. Не думала, что тебе понравится возиться с куклой.       Фауст нервно поправил воротник. Хотел возразить, но Элайза смотрела на него с такой любовью и нежностью, что не смог. Когда она так смотрела, все, что он мог — или целовать ее, или сдерживаться, чтобы не кинуться целовать.       Он бы обязательно потянулся к ней через стол, но его как ледяной водой окатило осознание: кукла показывала эту свою пуговицу Элайзе. Не только ему, но и ей… и тогда, когда его не было рядом, иначе Элайза сразу сказала бы, что заметила.       Еще через день, пока жена принимала ванну, Фауст увидел, что Франки прыгает у комода с куклой, скулит и пытается лизнуть ее. На комоде могло лежать собачье печенье, но не лежало, и Франки никогда не выпрашивал печенье таким образом.       Похолодев, Фауст бросился к ванной, прижал ухо к двери — Элайза что-то напевала сквозь плеск воды. Если напевала, с ней все было в порядке. Фауст простоял у двери, пока она не вышла, а после разыграл не самый убедительный спектакль «я просто проходил мимо».       Нельзя было показывать, что он настолько сильно волнуется. Это правда паранойя. Ему нельзя везде ходить за женой, контролируя каждый ее шаг, иначе она может обидеться или даже уйти, а если бы она ушла, Фауст не пережил бы. Она взрослый человек. Кукла всего лишь игрушка.       Кукла не может ей угрожать.       Но эта штука явно проявляла интерес к Элайзе. Терпение Фауста рухнуло, когда он вошел в гостиную и увидел, что его любимая спит в кресле, а кукла стоит рядом с ней на полу. Ее могла так поставить сама Элайза, но… в руке у куклы был зажат обломок карандаша из корзины для мусора. Острый обломок. В фарфоровой руке, чьи пальцы не могут гнуться. Элайза могла поставить куклу рядом с собой, но как могла бы переделать ее пальцы?       Взяв куклу, Фауст хотел выкинуть ее в окно, но посмотрел на умиротворенное лицо жены, подумал, что она расстроится, и вернул куклу на комод. Будить Элайзу тоже не стал — это было кощунство, но поговорить им точно стоило.       Или не стоило. Зачем ее расстраивать? Фауст ощутил знакомое чувство — так было, когда он нервничал, сомневаясь, признаться ли ей и когда не знал, как предложить ей жить вместе. Сначала он боялся отказа, потом боялся, что она согласится переехать, чувствуя себя обязанной, он очень много чего боялся, и этот знакомый страх вернулся.       Может, она сочтет его сумасшедшим? Может, это ее оттолкнет? Или напугает? Он и так до дрожи боялся напугать ее своим видом, этими жуткими шрамами, тем, что он стал похож на скелет, тем, что он делал, тем, что ему приходилось принимать морфий, пусть и в качестве обезболивающего и не до зависимости, но все это ее не оттолкнуло… а вдруг кукла стала бы последней каплей?

***

      — С тобой что-то не так, — сказала Элайза, когда они пили чай.       Он нервничал уже неделю. Он всегда сейчас нервничал, но в последнее время особенно сильно — будто чего-то боялся. Ел как обычно, но потому, что она его заставляла. Часто замирал и смотрел в одну точку. Стал бледнее обычного, у него снова залегли тени под глазами и он стал тише. Стал ходить по дому бесшумно, будто к чему-то подкрадывался. Мог внезапно застыть на пороге комнаты, прислушиваясь к тишине. Начал закрывать двери — раньше, наоборот, оставлял их открытыми, даже если Элайза была рядом. Сейчас проверял замок на их спальне каждый раз перед тем, как лечь, а если выходил из гостиной на кухню, мог прикрыть дверь за собой и тут же резко распахнуть и обернуться.       Элайза списывала это на последствия стресса, надеялась, что пройдет само, не хотела напоминать, что у Фауста могут быть проблемы (будто он сам не знал), но игнорировать это тоже уже не могла. Ему было плохо. Даже сейчас Фауст не ел печенье, хотя это печенье купила Элайза, не пил приготовленный ею чай, что для него было немыслимым — уставился в одну точку и судорожно сжимал салфетку. Когда она заговорила, он вздрогнул.       — Нет, все в порядке, — вместо улыбки получилась жалкая гримаса.       — Не ври, — отрезала Элайза. — Я вижу, с тобой что-то не так. Ты плохо себя чувствуешь?       Фауст побледнел еще сильнее.       — Милый, — Элайза тронула его руку. — Если ты о чем-то волнуешься, я хочу знать. Если с тобой что-то не в порядке, я хочу знать. Я за тебя переживаю.       Лицо Фауста стало несчастным. Элайза попробовала еще раз:       — Любовь моя, ты меня пугаешь.       В его глазах отразился ужас. Элайзе в который раз стало одновременно страшно и частично чудовищно приятно от осознания, какую власть она имеет над ним: одно ее слово могло казаться ему концом света или райским благословением, и она никогда не сказала бы, что он ее пугает, но нужно было заставить его говорить.       — Я не хочу тебя пугать! — Фауст чуть не опрокинул сахарницу. Попытался сделать глоток чая, но рука дрожала так, что чашка звонко застучала о блюдце. — Прости, я просто…       — Фауст, — Элайза сдвинула брови.       Больше притворяться, что все в порядке, было невозможно.       — Это все твоя кукла, — обреченно признался он.       Элайза моргнула.       — Либби?       — Ты назвала ее Либби? Ах да, когда ты жила в Альштадте, у тебя была кукла Либби, — вспомнил Фауст. — Она была в розовом бархатном платье с кружевным воротничком, и у нее были настоящие ресницы. И глаза закрывались.       Элайза восхищенно покачала головой — он помнил даже это.       — Я не думала, что тебя пугают куклы, — сказала она. — В смысле… ты однажды приклеил ручку той Либби и тебе это вроде бы понравилось. Но если у тебя педиофобия, я отнесу ее в комиссионный магазин.       Как только она это сказала, из гостиной раздался детский плач. Тихий, жалобный, тоненький. Фауст оцепенел. Элайза широко распахнула глаза. Одновременно они посмотрели на Франки — пес спокойно лежал у стола, лишь водил ушами, прислушиваясь.       — Ты слышал? — спросила Элайза.       — Она… — Фауст поправил воротник рубашки. — Она странная. То есть, эта кукла. Она будто двигается. Сначала сидит ровно, потом иначе… Она наблюдает за тобой! — вырвалось у него. — Тогда в спальне, помнишь, она была там? Это не я ее принес! Я не хотел тебя пугать и соврал!       Элайза растерянно моргнула.       — Но как…       — Не знаю! — он встряхнул головой. — Это невозможно! Она не живая!       — Может, это дух? — спросила Элайза.       Фауст замер. Дух? Он почему-то даже не задумывался об этом, хотя прошел Турнир шаманов. Он не чувствовал духов так, как Асакура Йо и другие, он научился определять их через специальные приборы, и то применял их только по необходимости. Кукла такой необходимостью не казалась. Она не была сверх-душой и не делала ничего по-настоящему опасного… или пока не делала.       — Ты права, — наконец сказал он. — Это единственное логичное объяснение. Это может быть слабая духовная сущность, вселившаяся в предмет. Настолько слабая, что не привлекла внимания спектрографа… подожди здесь!       Почти бегом Фауст выбежал из кухни.

***

      Элайзе всегда нравилось наблюдать, как он преображается, когда изучает что-то, и, сидя в кресле, она любовалась тем, как Фауст замирает перед куклой, как его взгляд становится острым, как водит пальцами по экрану спектрографа и тихо бормочет себе под нос. Точно так же он когда-то изучал ее рентгеновские снимки… почти так же, с куклой он был все же спокойнее.       Экран спектрографа загорелся, показав сетку координат и фоновые значения.       — Уровень фурёку 85, — зачитал Фауст данные с дисплея. — Стабильный, низкоамплитудный, никаких всплесков. Это не боевой дух. Уже хорошо.       На экране замерцали разноцветные волны.       — Паттерн соответствует человеческому духу женского пола, — снова заговорил Фауст. — Дух идентифицирован как девочка, умершая в 1889 году. Уровень агрессии — 0,3%. Минимальный.       — В тысяча восемьсот восемьдесят девятом? — испуганно повторила Элайза. — Это же сто одиннадцать лет назад.       — Сто одиннадцать лет, три месяца и четырнадцать дней, если быть точным, — автоматически поправил он.       — Если она не агрессивная… Боже, Фауст, это что, дух мертвого ребенка? — Элайза потерла виски. — Ты можешь… не знаю, вызвать ее? Как-то поговорить с ней?       — Да, но уровень ее сознания соответствует возрасту на момент смерти, так что вряд ли она скажет что-то осмысленное, — пожав плечами, Фауст прислонил к виску куклы небольшой серебряный датчик и из планшета послышался тихий голос:       — …темно… одиноко…       Не отрывая взгляда от графиков, Фауст констатировал:       — Это эмоциональный отклик. Фоновая память. Она описывает свое состояние.       — Темно и одиноко, — Элайза заморгала. — Ей темно и одиноко… а я хотела отнести ее в комиссионный магазин…       Услышав в ее голосе нотки слез, Фауст забыл про планшеты и датчики — оставил все и присел перед ней, чтобы лица оказались на одном уровне.       — Милая, ну что ты… ты же не знала… — на куклу ему было плевать, на умершую больше ста лет назад девочку тоже, но Элайза из-за этого плакала.       — Ты можешь сделать так, чтобы она сказала что-то еще? — Элайза сморгнула слезы. — Я в порядке, я хочу ее послушать.       — Я могу даже показать! — воодушевился он. — Перенаправить часть её фурёку через голографический эмиттер. Это не будет стабильной формой, лишь проекция, но…       Вскочив на ноги, он направил небольшое устройство, похожее на объектив, на пространство рядом с куклой. Воздух задрожал и над комодом начало мерцать бледно-голубое сияние и в центре сияния проступил полупрозрачный силуэт маленькой девочки в старомодном платьице. Она смотрела только на Элайзу. Фауст тоже смотрел только на Элайзу. Элайза нервно поправила волосы.       — Как тебя зовут? — спросила она первое, что пришло в голову.       — Элизабет… но все звали меня Лизхен…       Призрачная девочка теребила край фартука — нервничала или стеснялась.       — А меня зовут Элайза, — Элайза попыталась тепло улыбнуться. — А это Фауст… то есть, Иоганн.       — Господин доктор… — Лизхен сделала неуверенный книксен, сразу поняв, кто он, по халату. — Это… это ваша супруга?       — Да, — как всегда с гордостью сказал Фауст.       — О… Фрау… фрау доктор… — Лизхен сделала книксен на этот раз в сторону Элайзы и снова затеребила фартук.       — Просто Элайза, — она закусила губу. У нее совершенно не было опыта общения с детьми, и у Фауста тоже — подростки-шаманы в расчет не шли, они были все-таки подростками, современными школьниками, а не детьми из позапрошлого века.       — Меня… меня оставили в большом доме с другими детьми, — Лизхен посмотрела на свои туфельки. — Было холодно. А потом… стало темно и тихо. А когда я проснулась… все были чужие. Я старалась быть хорошей. Убирала свою кроватку. Держала куклу аккуратно. Я думала… если я буду очень хорошей, мама и папа вернутся, но они не вернулись.       Ее силуэт дрогнул.       — Потом меня… носили. Разные руки. Разные комнаты. Иногда было красиво, но всегда одиноко… А здесь… — она робко посмотрела на Элайзу, — здесь пахнет, как тогда, когда мама пекла хлеб. И господин доктор… он починил бы папины часы.       Элайза не смогла ответить, но заговорил Фауст:       — Когда стало темно и тихо — это произошло внезапно? Ты почувствовала себя плохо? У тебя болело горло или голова?       — Было… холодно, — Лизхена обнял себя за плечи. — Очень холодно. Как будто внутри все замерзло. Голова была тяжелая, я хотела пить, но не могла попросить. Потом в ушах зазвенел колокольчик, все поплыло… А потом… просто стало темно.       Элайза моргнула. Нельзя было плакать, тогда Фауст кинется к ней и они перестанут расспрашивать духа.       — Это было зимой? — деловито спросил Иоганн. — Ты помнишь снег за окном?       — Да, было много снега. Мама обещала, что мы будем лепить снеговика, когда папа вернется из мастерской, но папа уже не вставал. Мама все время сидела рядом и гладила его руку. Потом мама тоже стала кашлять. Пришли чужие дяди и завернули маму в белую простыню. Мне сказали собрать мои вещи, но я взяла только куклу, — Лизхен посмотрела на ту самую куклу. — Меня отвели в большой серый дом, где было много детей. Я ждала, что мама с папой придут за мной, сидела на подоконнике и смотрела на улицу, но там шли только чужие люди, а потом мне стало холодно.       — Боже, — Элайза поднесла ладони ко рту.       — Пандемия азиатского гриппа, — сказал Фауст тоном патологоанатома. — Смертность среди детей в приютах достигала сорока процентов.       — Вы… вы совсем как моя мама, — не замечая Фауста, Лизхен с благоговением посмотрела на Элайзу. — У вас такие же добрые глаза и волосы цвета солнца… Простите… я не хотела быть нескромной, фрау доктор… фрау Элайза.       — Фауст, — не выдержала Элайза. — Нам надо поговорить.       Даже не дожидаясь ответа, она схватила его за рукав и вытащила на кухню.       — Что ты понял? Кроме того, что это был азиатский грипп?       — Что ее отец — ремесленник, вероятно, часовщик или краснодеревщик, — задумался Фауст. — Улица, где они жили, явно была бедным районом, иначе девочку отдали бы родственникам, а не в муниципальный приют. В период эпидемии такие места были переполнены вдвое, и шансы выжить, сама понимаешь, какие. Смерть наступила через неделю, но, — он развел руками, — она не понимает, что мертва.       — Не понимает?       — Ее сознание застряло в петле последних воспоминаний. Она продолжает ждать родителей, потому что для нее момента смерти не существует. Ей просто «стало холодно и темно», — Фауст виновато посмотрел на Элайзу.       — И что ты можешь сделать? — спросила она. — У шаманов есть способы оставить духа при себе, так? Сверх-душа?       — В этом случае нет, — еще более виновато сказал он. — У нее фурёку 85. Это уровень пылинки. Если я попытаюсь впустить ее в себя, ее сознание просто растворится.       — Что тогда делать? — вместо растерянных ноток в голосе Элайзы прозвучали воинственные. — Она только что сказала, что я похожа на ее маму. Может, оставить, как есть?..       — Куклой? Нельзя, — Фауст покачал головой. — Ее привязанность к тебе — это духовный паразитизм. Сейчас она видит в тебе «маму», а потом это благоговение может превратиться в ревность и одержимость. Она может начать защищать тебя от мира. От Франки. От меня. У нее мало фурёку, но достаточно, чтобы, например, испортить еду, разбить окно или подстроить несчастный случай.       — Тогда ее надо упокоить? — Элайза произнесла это на грани слышимости. — Отпустить?       Для Фауста это было бы самым простым выходом и он почти сказал, что это идеально, но не смог — Элайза смотрела на него, как на спасителя, и если бы когда-то узнала правду, это могло бы ее расстроить.       — Конечно, это было бы хорошо и правильно, но… — он устало поморщился. — Это тоже немного… Она станет частью Великого Духа, а это не рай. Это бульон элементарных духовных частиц, и ее сознание будет попросту стерто.       Мельком Элайза отметила, что Вольфганг, вероятно, именно стерт, и на миг испытала удовлетворение.       — Хорошо, что тогда? Ты не можешь сделать ее сверх-душой — она растворится, если ее упокоить — она растворится, оставить — она сойдет с ума, и что тогда? — Элайза окинула кухню взглядом и остановилась на телефоне. — Может, позвонить Анне? Она же однажды вернула меня.       В глазах Фауста мелькнула боль, как всегда, когда речь заходила об этом.       — Анна вернула тебя, потому что у тебя было тело, и это была ювелирная работа.       — А если в тело куклы… — робко предположила Элайза.       — Нет, — он покачал головой. — Во-первых, фарфоровая кукла не имеет нервной системы, и это все равно что пытаться установить операционную систему на камень, во-вторых, даже если бы это сработало, она стала бы не живой девочкой, а анимированным манекеном, и главное, мы были бы должны одной из самых влиятельных шаманок мира, которая была бы вправе потребовать от нас буквально что угодно.       Что угодно?       — То есть, когда она воскресила меня… — Элайза побледнела.       — Я отдал ей знания, — быстро сказал Фауст. — Наработки. Ничего критически важного. К тому же, как я говорил, у тебя было тело.       — Хорошо, Анна тоже исключается. Что тогда? — Элайза потерла переносицу. — Я не люблю детей, не хотела их иметь, но… она уже сто одиннадцать лет ждет маму и говорит, что я на нее похожа… И, — ее глаза потускнели, — это действительно… темно.       Темно.       У Фауста самого потемнело в глазах от ее голоса.       — Тогда мы оставим ее, как духа, — решился он.       Это тоже был не лучший вариант. Дух оставался бы паразитом, но Фауст мог создать артефакт-резонатор, чтобы фурёку Лизхен подпитывалось не от Элайзы, а от этой вещи — возможно, той самой пуговицы с ее платья. Фурёку все равно было бы недостаточно для вечной стабильности, но и это можно было контролировать через резонатор. Нарушались законы природы? К черту законы природы, Фауст их уже однажды нарушил. Угрозы для Элайзы были не нулевыми — нулевых угроз не существует, — но они были сведены к статистическому минимуму, неотличимому от нуля в практическом применении. Риск падения метеорита на их дом был выше.       — Как духа? — Элайза нахмурилась. — То есть?       — То есть, я сделаю так, что она будет просто жить здесь. Как… — он задумался, подыскивая ассоциацию. — Как кобольд. Не будет привязана к кукле, просто будет в нашем доме. Сможет появляться перед нами, говорить с нами… Ее будем видеть и слышать только мы.       — Ты правда можешь так сделать?..       За этот восхищенный тон Элайзы Фауст сделал бы все, что угодно. Она тоже это знала, и быстро уточнила:       — Это не опасно для тебя?       — Не опаснее, чем сделать ремонт, — улыбнулся Фауст. — Правда.

***

      Вечером в канун Хэллоуина по периметру гостиной горели свечи в старинных канделябрах, отбрасывая на стены гигантские пляшущие тени. Дом наполняли ароматы полыни, тысячелистника и сандала. В центре комнаты стоял Иоганн Фауст VIII — Элайза много раз видела его ученым и врачом, но сейчас перед ней был тот самый маг, чей предок заключил сделку с Дьяволом. Вместо медицинского халата — темная мантия, в руках длинный черненый стилет. Элайза не могла отвести от него глаз.       Она сидела в большом кресле, укутанная в плед — Фауст сам ее туда усадил, и это было безумно мило, и тем больше трепета в ней возникало, когда ее трогательный, заботливый и бесконечно любящий муж становился… все таким же бесконечно любящим и заботливым, но и… даже немного опасным. Не для нее — для кого угодно, но не для нее.       — В эту ночь обретают голос мертвые, — низко и ровно проговорил Фауст, объясняя ей происходящее. — Тончайшая пелена между жизнью и смертью становится проницаемой. Законы физики делают одолжение метафизике.       Он провел стилетом по воздуху перед собой — не чертил фигуры, плел паутину. Сложную, геометрически безупречную трехмерную матрицу.       — Я не буду призывать ее и не буду удерживать, — пальцы его двигались, как у пианиста-виртуоза. — Я предложу ей новую систему координат. Алгоритм существования, вписанный в структуру реальности этого места.       Фауст повернул голову к Элайзе, и свечи отразились в его зрачках огнями адского пламени.       — Дай мне руку.       Элайза протянула ладонь. Думала, что ей надо будет встать, но Иоганн не потянул ее к себе, а накрыл ее ладонь своей.       — Мне нужно твое разрешение. Мне нужно право действовать от твоего имени здесь и сейчас, Элайза Фауст. Повторяй за мной.       Элайза еле заметно кивнула.       — Я, Элайза Фауст… — начал он.       — Я, Элайза Фауст… — ее голос прозвучал тише, но так же четко.       — …добровольной волей и ясным разумом…       — …добровольной волей и ясным разумом…       — …на сей час и на время сего деяния…       — …на сей час и на время сего деяния… — по ее коже пробежали мурашки.       — …передаю тебе, Иоганну Фаусту…       — …передаю тебе, Иоганну Фаусту…       — …всю полноту власти над моей волей, моей судьбой и моими связями в сем месте…       На мгновение Элайза замешкалась; но разве раньше не передавала ему в руки всю свою жизнь?       — …всю полноту моей власти над моей волей, моей судьбой и моими связями в сем месте…       — …дабы ты стал моим голосом, моей защитой и моим мечом…       — …дабы ты стал моим голосом, моей защитой и моим мечом…       — …перед лицом Той, что стоит между мирами.       — …перед лицом Той, что стоит между мирами.       Что-то щелкнуло, словно захлопнулась невидимая дверь. Ладонь Фауста под ее рукой на мгновение стала обжигающе горячей, затем снова холодной — разрешение было получено и полномочия переданы.       Сделав шаг назад, к паутине, Фауст поднял стилет и приставил острие к своей груди.       Вряд ли стоило мешать, и Элайза промолчала, но в глазах ее отразилось что-то, из-за чего он спокойно объяснил:       — Это необходимо. Так ты будешь в абсолютной безопасности и все потоки пойдут через меня.       Что это за потоки, спросить Элайза не решилась. В конце концов, только что передала ему полную власть над собой, и была уверена, что это не причинит ей вреда, а вот ему… ему тоже, вдруг осознала Элайза. Фауст не причинит себе вред, потому что… потому что это ее расстроит. Она ощущала это как никогда четко.       Он мог прорывать ткань миров, но без ее присутствия не имел ни малейшего смысла.       Фауст закрыл глаза, вонзая стилет в ткань мантии. Если ранил себя, то это была мельчайшая царапина, быстро оценила Элайза. Нужна была не кровь, а что-то другое.       — Лизхен, — Фауст повысил голос. — Элизабет Фогель. Ты ищешь семью и я даю ее тебе. Я, Иоганн Фауст VIII, отныне твой проводник, источник силы и ограничитель. Твоя связь с Элайзой останется нитью. Твоя связь с этим домом, твоя стабильность, как духа, все твое существование отныне будут зависеть от меня.       Серебристая паутина дрогнула и устремилась к острию стилета. Фауста окружили светящиеся нити, впиваясь в грудь, вплетаясь в ауру, обвивая его, как корни древнего дерева. Пламя свечей замерло и склонилось в его сторону. Тени на стенах застыли в почтительных поклонах.       — Прими эти условия, — сказал он. — Стань частью моего дома. Живи здесь под моей защитой и по моим законам.       С усилием Фауст повернул острие стилета от себя к пустоте рядом. Лизхен появилась там, куда он указывал, склонив голову.              Медленно он опустил стилет. Ореол вокруг него ярко мигнул и погас, втянувшись в тело. Фауст шагнул к Элайзе и она протянула руку, догадавшись, что надо делать. У него чуть дрогнули пальцы, когда он взял ее ладонь.       — Я, Иоганн Фауст, исполнив волю, что была мне доверена, возвращаю тебе, Элайза Фауст, всю полноту власти над твоей волей, твоей судьбой и твоими связями, и освобождаю себя от прав, данных мне тобой. Да будет так.       Из ниоткуда снова прозвучал тот же тихий щелчок, подтверждая разрыв временного контракта.       — Готово, — уже обычным уставшим голосом сказал Фауст. — Теперь она привязана к дому через меня и если что-то пойдет не так, я смогу ее остановить.       Элайза смотрела на него, широко раскрыв глаза, как будто видела впервые.       — Фауст, это… Я всегда знала, что ты гений, но чтобы так…       — Это просто прикладная метафизика. Я перенаправил существующие духовные потоки и создал для них новый, более стабильный контур, — почти теряя равновесие, он прислонился лбом к ее плечу.       — Ты же говорил, что это не опаснее, чем сделать ремонт, — нахмурилась Элайза.       — После ремонта тоже устают, — сказал Фауст ей в волосы. — Все нормально.       Элайза закрыла глаза, не зная, чего в ней больше — восхищения, нежности, страха за него или желания немедленно его поцеловать. В тишине за спиной Фауста прозвучал детский голос:       — Я буду хорошей.       Лизхен смотрела на них серьезно и уверенно. У нее были уже не стеклянные глаза — обычные, человеческие, сине-зеленые.       — Я буду очень хорошей, — повторила она. — Я буду помогать. Я буду тихой. Я буду беречь дом. И… и семью.       — Конечно, — растроганно сказала Элайза. — Конечно, дорогая.

***

      На столе красовался тыквенный пирог, купленный в лучшей кондитерской города (попытки Элайзы испечь его самостоятельно Фауст мягко пресек, сославшись на «необходимость снижения когнитивной нагрузки после ритуала»). Рядом стояла супница с куриным бульоном, тарелка с картофельными оладьями, блюдо с жареными каштанами и штоллен. В воздухе витал пряный аромат глювайна.       Элайза надела на голову Фаусту ободок с кошачьими ушками, и он недоуменно поднял на нее глаза.       — Это время маскарада, — она указала на свою шварцвальдскую шляпку с красным помпоном. — Тебе очень идет.       Фауст покосился наверх, пытаясь разглядеть уши.       — Надеюсь, что Франки не примет меня за конкурента, — пробормотал он, отламывая кусочек штоллена.       — Нет, конечно, ты же кот, — Элайза заулыбалась. — Похож на того черного кота, что всегда сидит на заборе у булочной. Помнишь, он в прошлом году у тебя из пакета колбаски воровал?       — Потом он неделю ходил за мной до самой больницы, — усмехнулся Фауст. — Мне пришлось оставлять ему сосиски, чтобы отвязался.       — Значит, ты, доктор Фауст, откупался от уличного рэкета? — Элайза прыснула со смеху.       — Я устанавливал дипломатические отношения с местной фауной, — с напускной серьезностью поправил он.       Лизхен серьезно водила вилкой в воздухе над тарелкой с оладьями — есть она не могла и ей было не нужно, но ей все равно дали немного. Растянувшийся на коврике Франки грыз сахарную косточку.       — Фрау Элайза, — вдруг спросила Лизхен, — а почему вы всегда тянетесь к господину доктору?       — Прости, я не совсем поняла… — моргнула Элайза.       — Вы всегда находите его руку, — продолжила Лизхен. — Или касаетесь его плеча, когда проходите мимо. Или поправляете ему волосы, как сейчас. Мои мама с папой так не делали, а вы… как будто проверяете, что он все еще здесь. Почему?       Фауст посмотрел не на Лизхен, а на Элайзу.       — Потому что она может. Она все может, — лукаво прищурился он.       — О, все? — Элайза вскинула бровь. — Я запомню, господин доктор.       Фауст сделал вид, что задумался, постучав пальцем по столу.       — За вычетом… пункт первый: готовить, не устроив пожар. Пункт второй: находить свои туфли с утра. Пункт третий: выгуливать Франки, не запутавшись в поводке…       Элайза фыркнула и шлепнула его по плечу салфеткой.       — Неправда!       — …и пункт четвертый — объяснять законы квантовой физики. Все остальное — безусловно, в твоей власти. Особенно… — он наклонился к ее уху, — …особенно трогать меня когда угодно и где угодно. Это твое неотъемлемое право, фрау доктор Фауст, и я настаиваю на его неукоснительном соблюдении.       — Непременно, — Элайза гордо задрала носик.       — Господин доктор, а это входит в обязанности жены? — спросила Лизхен с неподдельным любопытством. — Всегда трогать мужа? Даже когда он… ну… измеряет что-то важное своими приборами?       Фауст поперхнулся глювайном. Элайза похлопала его по спине и снова приняла гордую позу.       — Это не просто обязанность, дорогая, — торжественно провозгласила она. — Это священный долг жены. Самая важная работа. Особенно когда он что-то там измеряет.       Лизхен кивнула с видом посвященной, усвоившей жизненно важное знание.       — Ну как она? — шепотом спросила Элайза у Фауста.       — Уровень фурёку в помещении стабилен, и наблюдается положительная динамика в социальной адаптации.       — Переведи на человеческий.       Фауст задумался. Посмотрел на шляпку Элайзы, на сосредоточенно водящую вилкой над оладьями призрачную девочку, на Франки с косточкой и на остатки штоллена.       — Все в порядке, — просто сказал он. — Все хорошо, любовь моя.