Lux in Tenebris

Офис Вооруженного детективного агентства. Йокогама. Спустя две недели гибели Босса Портовой мафии. Жизнь детективов никак не изменилась, только стало больше хлопот и работы. В воздухе пахло старой бумагой, табаком, который то ли выкурил Ода, то ли не выкурил, и той особой усталостью, которая пропитывает помещения, где люди работают на пределе человеческих возможностей. Свет от люминесцентных ламп отбрасывал резкие, безжалостные тени, делая лица либо слишком бледными, либо слишком темными.  На кожаном диване сидела девушка. Ей было около двадцати, но сейчас она казалась лет на пятнадцать, не старше. Светлые волосы, коротко стриженные до плеч, обрамляли лицо, которое пыталось сохранить маску делового спокойствия, но тщетно. Темно-карие глаза цвета крепкого чая метались по помещению, изучая, запоминая, оценивая, и тут же пугаясь собственных оценок. Она сидела зажато, как пружина в часах, которую завели слишком сильно. Худые ноги она скрестила, жест скорее защитный, чем расслабленный, и ее правая ступня, дергалась мелкой, нервной дрожью, отбивая ритм тревоги. Руки она сцепила перед собой в замок, побелевшие костяшки выдавали напряжение, которое она пыталась скрыть. «Страх пахнет потом и железом,» — подумал Акутагава, входя в комнату. Он умел различать запахи страха. И этот ему не понравился, слишком уж резкий, слишком настоящий. Они вошли не все, но почти все. Те, кому было нечего делать, шли ради чистого любопытства, как дешевое развлечение в серых буднях агентства. Те, кому было дело, всё равно шли потому, что таков их долг. Акутагава небрежно сел напротив нее, положив ногу на ногу. Он уселся в кресло, которое обычно занимал Куникида, и ни капли не смутился. Он устроился, как хищник, который выбрал засаду. Его темные глаза - глубокие, бездонные колодцы, в которых не отражалось даже собственное «я», уставились на девушку с пугающей сосредоточенностью. Хигучи почувствовала этот взгляд как физическое касание. Как холод металла на шее. «Почему? Почему он так смотрит?» — подумала та. Рюноске же не видел ее красоты. Он видел ауру. Видел клубок нитей, из которых соткана человеческая судьба, и искал концы, которые ведут в темную сторону. Его Зверь внутри, скованный волей и усталостью, принюхивался, ожидая угрозы. Рядом с ним бесшумно присел Ода. Этот двигался мягко, как тень, как человек, который разучился быть громким еще в тех переулках, где каждый лишний звук — это смерть. Он не стал садиться в кресло, а присел на подлокотник рядом с Акутагавой, скрестив руки на груди. В его фигуре не было напряжения Акутагавы, но была тихая, абсолютная готовность. Его взгляд, устремленный на девушку, был спокоен и почти добр. «Почти..», потому что Одасаку давно разучился быть добрым по-настоящему. Он был вежлив. Всё же это разные вещи. Куникида, Танидзаки и Наоми встали рядом, образовав полукруг. Куникида замер с идеальной осанкой, подбородок приподнят, очки блестят.. Он всегда казался роботом, которого собрали по инструкции из правил и кодексов. Его руки были скрещены на груди, и в этой позе - вызов всему хаосу, который он так ненавидит. Он изучал блондинку сквозь линзы, анализируя ее на составляющие: правда/ложь/прибыль/убыток.  Танидзаки, стоящий чуть позади, выглядел нервным. Он мял край своего свитера, поглядывая то на сестру, которая вцепилась в его локоть как клещ, то на Акутагаву, то на девушку. Атмосфера угнетала его, ведь это был запах политики и подковерных игр, а он, Танидзаки, предпочитал взлом и яд. Не выстрелы в упор. Наоми же, наоборот, светилась любопытством. Ее глаза перебегали с Хигучи на Рюноске, и на ее губах была полуулыбка. Она уже строила романтические схемы, перекраивая чужую жизнь в очередной дешевый роман… И тогда Хигучи заговорила. — Здравствуйте, — голос ее сначала дрогнул, как струна, которую перетянули. Она сделала вдох, успокаивая себя, и продолжила, стараясь смотреть в пространство между Куникидой и Одасаку, но не на Акутагаву. — Спасибо, что приняли. Меня зовут Ичиё Хигучи, и я… — Слова застряли в горле. Ее взгляд, предательски скользнув по комнате, наткнулся на Акутагаву и замер.  Он не отвел глаз. Он не ухмыльнулся. Не подмигнул. Он просто смотрел. Его сосредоточенность была такой плотной, что, казалось, ее можно было потрогать руками. Каждая черта его лица была отточена, как лезвие: высокие скулы, бледная кожа, почти фарфоровая, черные волосы падали на лоб. Рюноске слушал и вникал в каждое ее слово. И это было страшнее, чем если бы он просто сидел и жевал моти. Потому что Хигучи чувствовала себя под микроскопом. Под скальпелем. Под Зверем. — А-э… — выдохнула она. И тут случилось то, чего она боялась больше всего. Ее щеки вспыхнули. Кровь прилила к лицу, заливая его ровным, нездоровым румянцем. Она почувствовала, как горит. Это был не стыд. Это было узнавание. «К-к-какой красавичик !..» — мысль ударила под дых, выбив весь воздух из легких. — «Боже мой! Да он же…» Она читала в юности дурацкие романы, которые подростки прячут под подушками. Высокие, бледные мужчины с трагическим взглядом, в черных пальто, загадочные, опасные, несущие в себе гибель и страсть. Она смеялась над этими образами. Считала их штампом. Детским лепетом. А сейчас прототип этого самого штампа сидел напротив нее, прожигал ее взглядом, и у нее подкашивались колени. «А-а-а! Я сейчас растаю!..» В ее голове пронесся вихрь: бархатные голоса чтецов аудиокниг, описания «ледяных глыб с сердцем, бьющимся под холодной броней», «одиночества, которое притягивает как пламя». Это было глупо. Это было по-детски. Это было непростительно в двадцать лет. Но сердце, предательское сердце, колотилось где-то в горле, и разум, трезвый разум деловой женщины, тонул в этом омуте темных глаз. Она покраснела еще сильнее. Теперь уже до самых кончиков ушей, которые, она была уверена, сейчас светились как сигнальные огни. Акутагаве, впрочем, было абсолютно все равно. Он не заметил ее румянца. Для него покраснело лицо, значит, сосуды расширились от стресса. Или врут. Или боятся. Он анализировал факты, а не эмоции. Его собственная эмоциональная палитра была ограничена черным, белым и алым, как раз цветом крови, которую больше не хотелось проливать. Любовь с первого взгляда? Он бы рассмеялся, если бы умел смеяться искренне. Несчастье женщины? Возможно. Но это явно не его проблема. Тишина затягивалась. Становилась липкой, как мед. В комнате слышно было, как скрипит ручка Доппо, который машинально чиркал что-то на клочке бумаги, и как Наоми тяжело дышит в нетерпении. И тогда Куникида прервал неловкость. Резко. Профессионально. — Итак, госпожа, — его голос прозвучал как щелчок хлыста, возвращая Хигучи в реальность. Он блеснул очками — жест отработанный, психологический. — Чем мы можем вам помочь? — А?! — Она вздрогнула всем телом, как от удара током. Ее глаза расширились, зрачки сузились. — Да… — Она отвела взгляд, резко, почти грубо, оборвав зрительный контакт с Акутагавой. И в этот момент она стала другой. Румянец исчез. Она сделала паузу. Выдохнула. И заговорила уже ровнее, хотя в горле все еще стоял ком. — Гхм, ну если коротко… — Хигучи сцепила пальцы еще сильнее, — В последнее время возле здания моей компании начало происходить что-то ужасное. Если верить слухам, там шастает одна подозрительная группа. — Контрбандисты? — уточнил Доппо. Его голос не изменился, но в глазах зажглась искра — интерес. — Возможно, — кивнула она, и в этом кивке была горечь. — Меня напрягает, что они скрываются именно в том районе, где находится моя компания. — Она сжала руки так, что пальцы захрустели. — Пожалуйста, помогите выяснить, что там происходит. Мне… страшно. — Последнее слово она произнесла тихо, почти шепотом. И в этом шепоте не было истерики. Была правда. Та самая, которую не выкрикнешь на людях. — А что за компания у вас? — спросил Акутагава. Его голос прозвучал сухо, как шорох сухих листьев под ногами.  Хигучи подпрыгнула на месте.  «Э-это он... ко мне обратился?!» — Э… ну… — Она тупо уставилась на него, и в голове пронеслось: «Я забыла не то что свою компанию, я забыла, как меня зовут...» Собрав остатки воли в кулак, блондинка выдавила из себя слова, как вытаскивают занозы: — Н-называется «Щит Транзит». Работаем в сфере логистики и… таможенного консалтинга. — Понятно, — безразлично протянул Акутагава, отводя взгляд. Его глаза потеряли фокус. Теперь он смотрел в стену, сквозь нее, сквозь город. — Вы явно влипли. Холодность тона должна была оскорбить, но не оскорбила. Потому что это была констатация факта. Как например, «небо голубое» или «вода мокрая». Рюноске не умел смягчать удары. Он их просто наносил. — Акутагава, — мягко, но с укоризной произнес Одасаку. Он не повысил голос. Он вообще редко его повышал. Громкость здесь была не нужна, когда есть вес слов. — Ты же не критик. Ты детектив. Так не разговаривают с клиентами, тем более с дамой. Повисла пауза. Одасаку не ждал ответа. Он просто поставил факт. И Акутагава, чуть склонив голову, ответил: — Извините. Но в его «извините» не было раскаяния. Была усталость от того, что приходится повторять одни и те же социальные ритуалы. Куникида, подправив очки — жест, означавший, что он перешел в режим «полной боевой готовности», сказал чеканным голосом: — Значит так. Поступим следующим образом. Необходимо провести операцию по обнаружению слежки со стороны контрабандистов. Самое легкое задание для детективов. Идут Танидзаки и… — Я. — оборвал его Акутагава, подняв руку. Жест был вялым, почти ленивым, но в нем чувствовалась сила, которая не нуждается в демонстрации. — Нет. Исключено, — отрезал Доппо, покачав головой. — Опять всех перебьешь и запугаешь своей способностью. Нам еще этого не хватало. Он не боялся Акутагаву. Он боялся за репутацию агентства и за хрупкий мир, который держался на честном слове. Один Расемон в переулках Йокогамы.. и трупы, трупы, трупы. А за ними — война. — Ладно тебе, Куникида, — вмешался Ода, не меняя позы. Его голос был, как спокойная река. — Мы уже отправляли Акутагаву на пару миссий до этого, и он прекрасно справлялся. Пусть покажет свой потенциал и в этот раз. — Какой потенциал, Ода?! — Куникида почти сорвался на крик, его сдерживали только дисциплина и присутствие клиента. — Ты забыл, что было две недели назад?! У нас тут чуть война не случилась с мафией! И всё из-за этого балбеса! Он указал на Рюноске, который сидел с абсолютно пофигистическим видом. Тот даже бровью не повел. В его глазах не было ни вины, ни сожаления. Была лишь усталая апатия. «Война? Мир? Какая разница, если люди всё равно умирают». — Вернее, это была всего лишь битва, — холодно заметил Акутагава. Его голос звучал как нож, режущий мясо. — Вот война скоро начнется. И в этой фразе не было угрозы. Было знание. Акутагава чувствовал тектонические сдвиги в преступном мире Йокогамы. Старый босс мертв. Новый прячется. Такое не проходит бесследно. Хигучи, которая переводила взгляд с одного мужчины на другого, чувствуя себя мышью в клетке с тремя котами, робко спросила: — Э… Ничего, если я это услышала?.. — Ничего, — безразлично ответил Рюноске, даже не повернув головы. — Просто я сейчас закрою вам варежку, свяжу и скину в подвал, чтобы это скрывалось и дальше. Он не шутил. И это было страшно. Потому что в его тоне не было жестокости, а была та же усталая констатация факта, что и минуту назад. Для него заклеить рот свидетелю и убрать тело в подвал было так же просто и естественно, как Куникиде выпить чашку чая по расписанию. — Акутагава! — взревел Куникида, вскипая. — Не порть репутацию нашей организации! Рюноске закрыл глаза. Демонстративно. Медленно. Как опускают занавес в театре. Этим жестом он показывал: «Твои слова — пустое. Моя позиция неизменна. Обсуждать нечего». Доппо сделал глубокий вдох. Потом еще один. Сжал кулаки и разжал. Посмотрел на Оду, который смотрел на него с той самой полуулыбкой, которая означает: «Ну что, сдаешься?». — Ладно, — выдохнул он, принимая поражение. — Но без глупостей и убийств, понятно? — Ага, — кивнул Акутагава, не открывая глаз. — Я спрашиваю: понятно?! Акутагава вздохнул тяжело, как человек, которого заставляют делать домашнее задание, когда он уже перерос эту школу. Медленно, почти с пафосом, он поднес руку к виску, изобразив салют, и произнес с абсолютно каменным лицом: — Так точно, сэр. В этом «сэр» было столько издевки, сколько могло бы хватить на целый батальон, но формально придраться не к чему. — Значит, я и Акутагава-сан идем на миссию? — переспросил Танидзаки, его голос дрогнул от неожиданности. — Да, — ответил Куникида. — Эй, а как же я? — надула губы Наоми, сразу же вцепившись в брата мертвой хваткой. — Я братика одного не пущу! — Она прижалась к Танидзаки, который покраснел до корней волос, пытаясь освободиться. — Чур, я с вами иду, балбесы! Куникида закрыл глаза, потер переносицу. Он чувствовал, как его идеальный план дня, расписанный по минутам, разлетается на осколки. Он устал. Он так устал. — А и еще, — Он резко открыл глаза и строго блеснул очками, прожигая взглядом каждого из присутствующих. — Послушайте меня внимательно. Если столкнетесь с эспером из Портовой мафии — бегите. Ни за что не вступайте в бой. Есть вероятность, что они захотят нам отомстить за смерть их босса, хотя… это не наша вина, и мы тут не при чем. Он сделал паузу. Этой паузы было достаточно, чтобы Хигучи похолодела. Портовая мафия. Она слышала это название. Кто не слышал? — Тем не менее, — продолжил Куникида, — говорят, что в этой чертовой организации появился новый босс с довольно опасной способностью. Так что лучше не рисковать и не пересекаться с ними. — А что за босс? — поинтересовался Ода.  Его голос был спокоен, но слишком спокоен. Как зеркальная гладь озера, под которой водоворот. — Неизвестно, — идеалист покачал головой. — Его в лицо даже не видели. Но вроде бы он был правой рукой того… как там его… — Дазая? — подсказал Акутагава, не открывая глаз. Доппо кивнул, не желая произносить это имя вслух. Слишком много крови и тайн было связано с ним. — Да. — Ясно, — Сакуноске отвел взгляд. Отвел туда, где за окном была дневная Йокогама, где кипела жизнь тысячи других людей.  В его памяти всплыл бар «Люпин». Та самая встреча. Его пистолет, направленный на человека в черном пальто. И этот таинственный человек смотрел на него одновременно и с горечью, и нежностью. Дазай Осаму. Босс Портовой мафии. Тот, кто говорил с ним искренне. Тот, кто считал, что они закадычные друзья, но забыли об этом. Тот, кто чуть не заплакал, когда Ода велел не называть его Одасаку. Тот, кто почему-то тепло относился к Оде. Тот, кого он видел его в первый и последний раз. Тот, кого Ода поклялся ненавидеть, но ненависть не прижилась. Осталась только тяжесть. Тяжесть знания, что монстры тоже умеют улыбаться. «Неприязнь не прошла, — подумал Ода. — Но она стала тихой. Как гниение». В комнате повисла тишина. Все поняли. Все посерьезнели. Даже Наоми перестала дурачиться и вжала голову в плечи, чувствуя, как холодок пробежал по коже. Акутагава наконец открыл глаза и посмотрел на Оду. Один взгляд, без слов, но с пониманием. «Мы нажили себе проблем», — прочитал Сакуноске в его взгляде. И он был согласен. Оставался только Одасаку. Он останется в агентстве как запасной вариант. На случай, если операция пойдет не по плану. На случай, если вместо банды контрабандистов они найдут нечто иное. На случай, если их тихая война с мафией, которую все отрицали, всё-таки начнется сегодня.                                 

***

Тьма полицейского участка была особого рода. Не та чернота, что прячется в переулках, а казенная, пропитанная запахом перекипевшего кофе, казенных чернил и человеческого пота. Свет люминесцентных ламп мерцал с частотой, от которой у обычного человека начинала болеть голова через пятнадцать минут, а у рабочего через пять. Автоматические двери бесшумно открылись. Никто не обратил внимание — давно привыкли.  Зашел юноша. Белые волосы, падающие на лицо неровными прядями, как снег на асфальт. Накаджима Ацуши. Ему было на вид лет восемнадцать, но этот потухший и пустой взгляд… будто бы принадлежал среднему мужчине, который видел слишком много смертей. Синяки под глазами были не просто следами бессонницы. Это были отпечатки кошмаров, которые приходили каждую ночь, стирая грань между сном и явью, между тем, кем он был, и тем, кем его сделали. «Потерянная сумка», — подумал он механически, перебирая в голове оправдание. — «Просто студент. Просто заботливый прохожий. Просто человек, который хочет помочь». Он положил сумку на стойку. Кожаный ремень, потертый на сгибах, внутри ничего подозрительного. Только тщательно упакованная смерть, спрятанная за подкладкой в невидимый глазу карман. — Э-э, здравствуйте, — сказал Ацуши, и голос его прозвучал глухо, как камень, брошенный в колодец. — Нашел вот… на автобусной остановке. Решил, что хозяин будет искать. Полицейский — полноватый мужчина лет сорока, с усами, как у моржа, и глазами, которые видели слишком много пьяных драк и слишком мало настоящих преступлений, кивнул. Он уже открыл рот, чтобы сказать стандартное «спасибо, молодой человек, мы разберемся», как вдруг замер. Взгляд его упал на лицо юноши. Сначала равнодушно. Потом с любопытством. Потом с ужасом. «Белые волосы… янтарные глаза с фиолетовым оттенком.. высокие скулы…» Память услужливо подкинула ориентировку, которую он просматривал вчера за чашкой чая, проклиная ночную смену. Фотография. Имя. Прозвище. Награда за голову. — Погодите-ка… — выдохнул полицейский, и в этом выдохе было узнавание. Такое же, как у жертвы, которая видит нож за секунду до удара. Ацуши не стал ждать, пока рука потянется к рации. Он не стал ждать, пока усыпанный крошками от печенья стол станет полем боя. Его глаза изменились. Зрачки сузились до точек, радужка вспыхнула золотом. Не светом, а именно огнем, диким, опасным, тем, что горит в ночи и заставляет зайцев замереть перед пастью волка. «Тигр».  Способность не требовала слов. Не требовала жестов. Она просто была частью его, проклятием, которое он носил в крови, в костях, в каждом вздохе. Когти вырвались из пальцев, не металлические, вовсе нет, живые, белёсые, с острыми концами, которые режут плоть легче, чем нож масло. Первый полицейский упал с распоротым горлом, даже не успев вскрикнуть. Второй — тот, что сидел за соседним столом, дернулся к оружию, но пальцы не успели нажать на курок. Накаджима ударил в корпус, когти вошли в живот, вышли из спины, окрасившись алым. Кровь пахла железом и теплом. Запах, от которого когда-то тошнило. Теперь нет. Ацуши вдыхал его как благовоние. Он убил их всех. Быстро. Чисто. Почти без страданий. Тела рухнули на пол, и пол стал скользким, зеркальным, отражающим мертвый свет ламп. Ацуши вытер когти о форму одного из убитых — жест механический, отработанный до автоматизма. На его лице не было ни злости, ни ярости, ни даже удовлетворения. Была только пустота. Та самая пустота, которая остается, когда из человека вынимают душу и вставляют взамен приказ. Он покинул участок неторопливо, как прогуливающийся турист. Сзади, в здании, раздался взрыв. Сумка сработала как надо. Пламя вырвало окна, стены пошли трещинами, крики тех, кто был в дальних комнатах, прорвались сквозь шум пожара.  Ацуши не оглянулся. Он шел по улице, и огонь отражался в витринах магазинов, окрашивая его белые волосы в кроваво-рыжий. Люди бежали мимо, кричали, звонили в службы спасения, а он шел против течения, как рыба, к своей смерти, к своему долгу. Телефон. Холодный пластик. Он набрал номер, который знал наизусть, но никогда не набирал по своей воле. — Я всё сделал, — сказал Накаджима в трубку. Голос его звучал ровно, без эмоций. — Что дальше? В трубке молчали секунду. Потом раздался голос, тихий, вкрадчивый, с нотками почти скучающего превосходства. Голос, от которого у Ацуши холодели кончики пальцев. «Возвращайся. У нас тут… развлечение намечается. Детективы сами в ловушку пришли. Хигучи их заманила». Юноша закрыл глаза. На секунду представил себе лица тех, кто сейчас идет в западню. Молодые. Глупые. Верящие в справедливость. «Как я когда-то», — подумал он, и эта мысль была единственным живым чувством за весь день. — Понял. Буду через пять минут. — Он отключил звонок и ускорил шаг. Сзади догорал полицейский участок. Впереди ждала возможная резня.                      

***

В переулках Йокогамы, там, где здания стояли бок о бок, оставляя лишь узкую полоску неба, похожую на рваную рану, четверо шли навстречу темноте. Шаги эхом отдавались от стен, которые пугали бы обычного человека. Но Акутагава и остальные не были обычными. Он шел впереди, чуть поодаль от группы, как волк-одиночка, которого зачем-то пристроили в стаю. Его руки были в карманах пальто — привычка не расслабленная, а скорее хищная, как если бы хирург прятал скальпель, дожидаясь момента.  Танидзаки и Наоми шли за ним. Рука брата лежала на плече сестры, вовсе не для защиты, а для успокоения, хотя кого, непонятно. Наоми нервничала. Ее глаза бегали по сторонам, и она то и дело хватала Танидзаки за рукав, шепча: «братик, мне здесь не нравится». Тот кивал, но в его глазах было беспокойство иного рода, но не страх за себя, а страх за нрав Акутагавы не убить кого-нибудь раньше времени. Хигучи замыкала шествие. Она шла чуть поодаль, опустив голову, и в ее позе было что-то настороженное. Румянец, который был на ее щеках при встрече, давно исчез, появилось место бледности. Пальцы ее были сжаты в кулаки. «Не сейчас,» — думала она, поправляя сумку на плече. — «Еще не сейчас. Тяни время». — Акутагава-сан, — начал Танидзаки, чтобы разрядить тишину, давившую на уши, — А вы вообще не боитесь контрабандистов? Акутагава не повернул головы. Голос его прозвучал отстраненно, как будто вопрос был задан не ему, а стене. — Нет. А с чего мне их бояться? Он сделал паузу, обдумывая свой ответ. Слова приходили не сразу. Не потому, что он их не знал, а потому, что он редко считал нужным их произносить. Но сейчас… сейчас он чувствовал странную легкость. Словно накануне бури. — Они всего лишь идиоты, — продолжил Рюноске, и в его голосе зазвучало почти скучающее презрение. — Идиоты, которые решили поиграть в бандитов. Даже дети с пистолетами куда опаснее. По крайней мере, у детей есть страх. А у этих… одна наглая тупость. — Но Куникида-сан сказал… — Куникида-сан. — перебил тот, и в этом одном слове было столько пренебрежения, сколько хватило бы на роту солдат, — Действительно хороший администратор. Но плохой стратег. Он мыслит правилами и инструкциями. А война… — Акутагава чуть склонил голову, и темная прядь упала на лицо, — Война не терпит правил. Он остановился. Повернулся. Его взгляд прошелся по Танидзаки, по Наоми, по Хигучи, и в этом взгляде была странная, почти болезненная серьезность. — Я убью их, если потребуется. За пятнадцать секунд. А если не буду лениться - за пять. И никто, слышишь? Никто не назовет это убийством. Это будет самооборона. Или необходимая мера. Или… — Он улыбнулся, криво, одними уголками губ, — Просто как дождливый вечер в Йокогаме. Наоми вздрогнула. Танидзаки сжал ее плечо сильнее.  Тишина. Она пришла неожиданно, как снег в мае, такая неуместная, холодная.. Шаги умолкли, потому что никто не знал, что сказать. Даже Наоми, которая обычно болтала без умолку, закрыла рот и смотрела на Акутагаву с каким-то новым, незнакомым чувством. Страхом? Восхищением? Или тем и другим одновременно, как смотрят на ураган — красиво и смертоносно. Хигучи опустила взгляд. Ее сердце колотилось где-то в горле. «Он опасен,» — поняла она. — «Не так, как мафия. По-другому. Он… он не боится умереть. И это делает его бессмертным». — Эй, — голос Акутагавы вырвал ее из размышлений. Он даже не смотрел на нее, а смотрел куда-то вперед, в сужающийся проход между зданиями. — Хигучи, или как тебя там. Сколько нам еще идти? Та подняла глаза и глубоко вдохнула. — Почти пришли, — ответила Хигучи, и в ее голосе не было дрожи. Был холод. Металлический, расчетливый холод, который не сравнивался с той зажатой девушкой, что сидела на диване час назад. Акутагава уловил этот холод и напрягся, но не подал виду. Они свернули за угол. Оказались в тупике - в том месте, где забыли построить выход, где стены покрывала сырость и мхи, где воздух пах плесенью  и чем-то еще, чем-то сладковато-гнилостным, от чего у многих свело желудок. Давящая тишина. Свет сюда почти не проникал, только жалкие лучи, пробивающиеся сквозь щели между зданиями, падали на асфальт косыми полосами, похожими на решетку тюрьмы. Акутагава посмотрел вперед. Тупик. Стена. Кирпичная кладка, которую не обойти, не перепрыгнуть. — Пришли, — объявила Хигучи. Танидзаки сделал еще шаг. Два. Оглянулся. Его глаза, привыкшие к темноте, рассмотрели пространство и вернулись к единственному выходу — туда, где стояла Хигучи. — Э-э… — протянул он, и в этом звуке было растущее беспокойство. — Погодите-ка… Там дальше тупик, а выход… — Он повернулся к блондинке. Та стояла в метре от них, и в ее позе что-то изменилось. Она больше не сутулилась. Плечи расправились. Подбородок поднялся.  — Только там, — закончил он, указывая на проход, ведущий обратно. Хигучи посерьезнела и помрачнела, ее плечи напряглись. Воздух вдруг стал на пару градусов холоднее. — Верно, — подтвердила она. — ….Вы уж извините, но я вас провела. Руки ее взметнулись вверх. Светлые волосы, еще секунду назад разметавшиеся по плечам, собрались в пучок на затылке. Солнечные очки закрыли глаза. А потом из-под легкой куртки появился черный пиджак, строгий, деловой, такой же черный, как униформа. «Портовая мафия..» — понял Акутагава за секунду до того, как она заговорила. — На самом деле… — Ичиё достала телефон, и в ее голосе зазвучала власть, которой не было раньше, — Нет никакой у меня компании. — Она нажала на вызов. Один гудок. Два. — Цели загнаны в угол, — доложила она в трубку, и в этом докладе было удовлетворение кота, который наконец загнал мышь. Из динамика раздался голос — молодой, но сломленный, как ветка под тяжестью снега: — Отлично. Буду через пять минут. Хигучи отключила звонок и убрала телефон в карман. Достала оружие —раскладные винтовки. Из сумки. Как они туда поместились? Неважно. Важно то, что они смотрели дулами на детективов — два черных зрачка, которые не моргают. Наоми вскрикнула и прижалась к брату. Танидзаки выставил руку вперед, защищая ее, хотя его собственная способность была бесполезна в такой близи. Акутагава… Акутагава не двинулся. Он стоял, опустив руки в карманы, и смотрел на девушку с выражением, которое трудно было прочитать. Не удивление. Не страх. А скорее… скукота. «Опять, — подумал он. — «Опять ловушка. Опять предательство. Опять кто-то хочет моей смерти. Как же это скучно». — Пф, — выдохнул он, и этот звук был похож на смешок, только без смеха. — Значит, ты из Портовой мафии? Он сделал шаг вперед и загородил собой Танидзаки и Наоми. Не только потому, что хотел их защитить. Просто не любил, когда кто-то целился в его сторону. Это было личное. — Ну конечно, — продолжал Рюноске, и в его голосе зазвучала насмешка. — Как же ты у нас поначалу тряслась как осиновый лист. Боялась выдать себя. Чертовка. — Он покачал медленно головой, как учитель, который разочаровался в ученике. — Таких жалких существ, как ты, место на помойке. Нет. Вы даже ходить по этой земле не должны. Хигучи стиснула зубы. Ее челюсти напряглись. — Хочешь первым отправиться в ад? — спросила она, и в его голосе не было вопроса, а вызов. — Ну тогда вперед. — В ад? — переспросил детектив, и его улыбка стала шире, безумнее. Казалось, он наслаждался этим разговором, как гурман редким вином. — Какое восхитительное слово. Я уже в аду. — Он обвел рукой переулок. — В этом районе. В этом городе. В этом мире. — Его голос стал шепотом, но шепот этот был слышен лучше любого крика. — Ад не там, куда попадают после смерти. Ад - это место, где ты живешь, пока ждешь, когда умрешь. Танидзаки сглотнул. Наоми закрыла глаза. — Довольно! — закричала Хигучи. Ее голос сорвался, стал визгливым, как у чайки. — Я убью вас здесь и сейчас! Она нажала на спуск. Пули вылетели из дул с оглушительным треском, разрывая тишину переулка на клочья. Пять выстрелов. Семь. Десять. Они летели к Акутагаве, к его лицу, к его груди, к его глазам. И замер. Пули повисли в воздухе в полуметре от него, такие маленькие серебряные капли, которые дрожали, но не двигались вперед. А потом упали на асфальт с металлическим звоном, похожим на дождь. — Что?! — Вытаращила глаза блондинка. Рот ее приоткрылся.— Как?! Акутагава не ответил. Он просто стоял, и вокруг него… воздух стал другим. Плотным и вязким. Как будто сама реальность сгустилась вокруг него, создавая невидимый барьер. Расемон. Невидимый, неосязаемый, но абсолютно реальный. Зверь, который жил в тени Акутагавы, проснулся. Он чувствовал его дыхание на затылке, такое холодное, мокрое, с запахом крови и древней магии. Темная материя из межпространственных источников обволакивала тело эспера, пожирая пространство, время и любую угрозу, которая осмеливалась приблизиться. Оружие? Бесполезно. Пули? Поглощены. Физические объекты? Они не могли навредить тому, кто стоял на границе между мирами. — Дура, — Рюноске медленно покачал головой. — Просто дура. — Голос его был тихим, почти ласковым, и от этой ласки становилось страшнее, чем от крика. — Ты даже не понимаешь, с кем связалась. Не понимаешь, что в нашем агентстве не работают такие идиоты, как ты. Мы гораздо лучше вас. И сильнее. Хигучи закричала. Это был крик ярости и унижения, смешанных в один комок, который душил. Она снова нажала на спуск, снова и снова, выпуская пули одну за другой, пока магазины не опустели. Но Расемон поглощал их всех. Медленно. Невозмутимо. Как море поглощает капли дождя. — Только зря патроны тратишь, — заметил Акутагава. — И как же тебя в мафию взяли? — Он вздохнул. И в этом вздохе была такая усталость, такая тоска по чему-то настоящему, что Танидзаки, стоявший за его спиной, почувствовал, как сжалось его собственное сердце. «Он не хочет этого, — понял вдруг Танидзаки. — Он не хочет убивать. Но убьет. Потому что не умеет иначе». Полы бежевого пальто Акутагавы взметнулись, как крылья. Расемон менял форму, выходя из тени, становясь видимым. Над одаренным нависла чудовищная голова - громадная пасть с алыми глазами, горящими в темноте. Челюсти, в которых могла бы поместиться машина, приоткрылись, обнажая ряды зубов, похожих на кинжалы. Хигучи попятилась. Ее ноги стали ватными, а руки чужими. — Ни один волосок не упадет с головы моих друзей, — произнес Рюноске, и голос его звучал теперь иначе, гораздо глубже, словно говорил не он, а тот, кто прятался внутри. — Пока я жив. Пока я еще хожу по этой бренной земле. — Он поднял голову. Улыбнулся жуткой, безумной улыбкой человека, который давно перестал бояться смерти, потому что смерть стала его тенью. — Беги. — шепнул он. Расемон рванулся вперед. Хигучи выстрелила в пустоту, в ужас, в надежду, что пули хоть что-то сделают. Но Расемон разевал пасть все шире, и темнота внутри него была такой глубокой, что казалось, будто она поглощает не только пули, но и свет, и воздух, и саму возможность сопротивления. Мафиози бросила ружье. Оно упало на асфальт с жалобным звоном, и она побежала к выходу, в сторону, уворачиваясь от челюстей, которые щелкали в миллиметре от ее плеч. «Тянуть время, — стучало в голове. — Только тянуть время. Белый жнец скоро будет. Он должен..» Она схватила ржавую трубу, валявшуюся у стены, и швырнула в пасть Расемона. Зверь даже не заметил, тупо проглотил трубу, как детскую конфету, даже не поморщившись. — Черт, — выдохнула Хигучи. — И что этот дьявол забыл в детективном агентстве?! Акутагава это услышал и усмехнулся. — Дьявол? — переспросил он. — Нет. Я просто… неважно. — Он поднял руку. Пальцы его дрогнули, и Расемон замер, послушный, как пес, который ждет команды. — Расемон: Ранняя Цветущая Сакура, — произнес эспер, и в голосе его зазвучала поэзия, слишком странная и неуместная, но от этого еще более страшная. Способность изменила свою форму. Голова исчезла, растворилась в воздухе, но на ее месте появились тонкие, извивающиеся усики, такие черные, блестящие, похожие на щупальца древних чудовищ, которые спят в глубинах океана. Они потянулись к Хигучи, обвили ее ноги, руки, талию, и подняли легко в воздух, как куклу. Девушка закричала. Ее тело дернулось, но усики держали крепко, как стальные тросы. Она висела в метре над землей, раскинув руки, как распятая. — Акутагава, не убивай ее! — закричала Наоми. Ее голос дрожал, но в нем была сила, которая заставляет человека вмешиваться, когда другие молчат. — Если убьешь, то нам не поздоровится от мафии! Рюноске даже не повернул головы. Его глаза были прикованы к Ичие, висящей в воздухе, и в его взгляде не было ни жалости, ни гнева. Всего лишь…любопытство. — Тц, — произнес он. — Какие же женщины все же избалованные. — Он покачал головой, и в этом жесте было столько усталости. — Давай, Аку, добей ее! — резко выкрикнул вдруг Танидзаки. — На кусочки раскромсай, как шашлык! — Эй, братец!.. — начала было Наоми, но не договорила. Потому что в следующую секунду время остановилось. Не буквально. Но для Танидзаки, Наоми и  Акутагавы остановилось. Что-то белое мелькнуло сбоку. Что-то нечеловечески быстрое. Рюноске, охваченный азартом боя, заметил движение слишком поздно, ведь его Расемон был сосредоточен на Хигучи, его чувства были на предвкушении убийства, его разум на том, чтобы сделать это красиво. Он тупо забыл про защиту. Тигриные когти, столь белёсые, длинные, смертоносные, вдруг полоснули по воздуху. И прямо по плоти.  Танидзаки, который стоял ближе всех к месту, откуда пришел удар, успел только инстинктивно раскрыть руки. Он хотел защитить сестру. Просто защитить. Когти вошли в его грудь. Алая, горячая кровь брызнула во все стороны, пачкая асфальт, стены, и лицо Наоми, которая застыла с открытым ртом. Джуничиро медленно рухнул, как падает подкошенное дерево. Сначала колени, потом корпус, потом голова, которая ударилась об асфальт с глухим стуком. Лужа крови расползалась под ним, как алая роза, распускающаяся на сером асфальте. Наоми закричала. Этот крик был нечеловеческим. В нем смешались боль, ужас, отрицание и гнев. Она бросилась к брату, упала на колени в его кровь, прижала ладони к его груди, пытаясь остановить кровотечение, которое уже было не остановить. — Танидзаки! Братик! Нет, нет, нет, только не это, пожалуйста, прошу тебя, не умирай! Акутагава развернулся. Его Расемон дернулся, потерял концентрацию, и Хигучи рухнула на землю, но он даже не заметил.  Он смотрел на того, кто стоял в проходе. Белый тигр. Огромный, мерцающий в полумраке, как призрак. Его янтарные глаза горели холодным огнем, а белая шерсть, как снег, казалось, светилась изнутри. Однако это длилось недолго. Тигр сжался, уменьшился, и на его месте появился юноша. Белые волосы, потухшие глаза, бледное лицо человека, который привык убивать и привык к тому, что его ненавидят. Ацуши. Он поднял ту самую руку, которой только что распорол грудь Танидзаки. Когти втянулись в пальцы, оставляя на них только чужую и теплую кровь.  Мафиози посмотрел на Рюноске и слабо, устало улыбнулся. Небрежно махнул  рукой, как старому знакомому, которого не ждал, но и не боялся встретить. — Давно не виделись, Акутагава. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как кандалы. Акутагава смотрел на него. В его глазах темнела бездна. Расемон за его спиной вздыбился, готовый к прыжку, алыми глазами уставившись на нового врага. Но в его душе, там, где не было ничего, кроме тьмы и холода, вдруг шевельнулось что-то. Не страх, не ненависть. А что-то похожее на… уважение.. или на безразличие.                                                                

***

Воздух в переулке стал плотным, как застывшая смола. Мертвая тишина душила каждого, как петля на шее. Рюноске приподнял бровь. Одно движение, едва заметное. Неуловимое для постороннего глаза, но Ацуши, который знал его уже долгое время, уловил. В этом жесте не было удивления, а скорее узнавание и усталость. «Опять ты, — говорил этот взгляд. — Опять ты встаешь на моем пути. Опять ты выбираешь смерть вместо жизни». — Тигр, — произнес детектив, и голос его был ровным, как поверхность воды перед штормом. — Снова ты. Он не улыбнулся. Стал только мрачнее. Тени под глазами углубились, пальцы, сжимавшиеся в карманах, напряглись до белизны костяшек. Расемон за его спиной шевелился, как живое существо, принюхиваясь к врагу. Ацуши улыбнулся. Улыбка была слабой, вымученной, как у человека, который давно разучился улыбаться искренне, но продолжает из вежливости. — Как жизнь молодая? — спросил он, делая шаг влево. — Как работа? Они начали медленно двигаться по кругу. Как два волка, которые не решаются напасть первыми, потому что знают - проигравший умрет, а победитель будет слишком ранен, чтобы радоваться. — Нормально, — ответил Акутагава, и его голос был расслаблен, как на обычной прогулке. — Смысл жить пока есть. Он сделал шаг вправо. Накаджима — влево. Их взгляды не разрывались. Темные бездонные глаза Рюноске встречались с янтарными, потухшими глазами Ацуши, и в этой встрече не было ненависти. Было что-то другое. Что-то похожее на тоску. — А ты? — спросил брюнет, и в его голосе мелькнула тень интереса. — Все так же боишься смерти в бою? Ацуши почесал затылок — привычка неловкая, почти детская, которая никак не была связана с его убийственной репутацией. — Ага, — согласился он. — Я разочаровался в своей жизни еще больше в последнее время. Он произнес это так, будто речь шла о погоде или о том, что чай остыл. Будто слова не имели веса. Но Акутагава знал, что каждое слово Ацуши было куском его души, вырванным с мясом. — Правда? — Акутагава склонил медленно голову набок, как делает хищник, который принюхивается к добыче. Его черные глаза, бездонные, как черные дыры, впились в лицо врага. В них не было сочувствия. Не было жалости. — Тогда позволь я тебе помогу избавиться от всех жизненных страданий. Чтобы ты обрел долгожданный покой. Накаджима устало покачал головой, как человек, который слышал это предложение тысячу раз и каждый раз отказывался. — Да нет, спасибо, — махнул он рукой. — Сам как-нибудь справлюсь. — Ну чего ты отказываешься, — Рюноске прищурился, и в этом прищуре было словно врач, который видит неизлечимую болезнь и предлагает единственное лекарство - смерть. — Ты только погляди на себя. Весь измученный. Не спал несколько дней. Винишь себя во всем. Он знал. Он все знал про Ацуши. Про его кошмары, про его бессонницу, про его чувство вины, которое грызло его изнутри, как червь грызет яблоко. Он знал, потому что сам носил в груди такого же червя. — А я как погляжу, — перебил его белобрысый, голос его стал резче, острее, — Ты тоже не лучше выглядишь. Ты когда ел в последний раз? Акутагава замер. На секунду его лицо стало недоуменным, как у человека, которого спросили, какой сегодня день недели, а он забыл, что дни вообще есть. — Не помню, — пожал он плечами. — Но я знаю одно средство, которое утолит мой голод... — Дай угадаю - моя смерть? — криво и грустно усмехнулся Ацуши. Акутагава в ответ медленно кивнул. Тишина. 3…. 2… 1.. Они накинулись друг на друга. Расемон взметнулся, как черный флаг над полем битвы. Он огромный, жуткий, с алыми глазами, горящими в полумраке. Его челюсти разинулись, готовые поглотить плоть и кости, превратить противника в пепел. Но Ацуши уже не было на месте. Его ноги - тигриные лапы, покрытые белой шерстью, с длинными когтями, которые рвали асфальт как бумагу, отбросили его в сторону. Он приземлился на стену, перевернулся в воздухе, оставляя на кирпичах глубокие царапины, и прыгнул снова. Прямо на Акутагаву. Когти встретились с Расемоном. Черная материя зашипела, поглощая удар, но Накаджима уже отскочил. Этот мафиози быстрый, как молния, почти неуловимый. — Ты стал медленнее, — заметил Рюноске, и в его голосе мелькнуло удивление. — Раньше ты двигался быстрее. — А ты стал предсказуемее, — парировал Ацуши, приземляясь на четвереньки. — Раньше ты атаковал не думая. А теперь как по учебнику. Расемон рванулся снова, на этот раз в сторону, пытаясь отрезать ногу Ацуши. Но юноша легко и даже изящно перепрыгнул, как танцор, и приземлился на мусорный бак, который тут же прогнулся под его весом. — Неплохо, — прокомментировал Акутагава. — Но этого недостаточно. —Он поднял руку. Расемон изменил форму и стал когтистым придатком, который тянулся от его ладони, как третья рука, только сделанная из тьмы и голода. — Расемон: Рой. Удар был быстрым, почти незаметным. Белобрысый не успел уклониться полностью, и когти распороли его плечо, оставляя три глубоких пореза, из которых хлынула кровь. Он отшатнулся. Прижал руку к ране, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. — Черт, — выдохнул он. — Ацуши-сан! — крикнула Хигучи откуда-то сбоку. Она кашляла кровью, ведь ее рана давала о себе знать, но она не могла оторвать взгляда от битвы. — Вы в порядке?! — Не лезь! — рявкнул Ацуши, не оборачиваясь. — Это не твой бой! Он снова прыгнул. На этот раз на стену, оттолкнулся от нее и полетел к Акутагаве, сжав кулаки, покрытые тигриными когтями. Удар пришелся в грудь и Рюноске отлетел на пару метров, но удержался на ногах. — Неплохо, — повторил он, вытирая с губ тонкую струйку крови. — Неплохо для того, кто уже одной ногой в могиле. Накаджима не ответил. Он чувствовал, как силы покидают его. Бессонные ночи, постоянные кошмары, эта бесконечная гонка со смертью.. Он устал. Так устал. Но он не мог остановиться. Если он остановится — умрут другие. Если он умрет — умрут другие. Всегда кто-то умирает из-за него. Всегда. Наоми в панике шарила по карманам брата. Ее руки тряслись мелкой, нервной дрожью, которая не давала сосредоточиться. Она слышала, как Танидзаки дышит с хрипом, который означает, что легкие наполняются кровью. «Нет, нет, нет, только не это! Только не он, прошу, только не братик...» Пальцы нащупали телефон. Вытащила. Нажала на кнопку вызова, наугад, на первый номер в списке. — Ода-сан! — закричала она в трубку, и голос ее сорвался на визг. — Тут катастрофа! Мафия объявилась! Т-тут Белый Жнец сражается с Акутагавой! А-а, братик ранен! Ужасно до смерти ранен! Помогите, пожалуйста! — Где вы сейчас? — голос Одасаку был ровным, спокойным, как у капитана тонущего корабля, который знает, что паника не спасет. — В тупике! За зданиями! Ну, где торговцы и прочее! — Понял. Сейчас буду. Наоми убрала телефон. Посмотрела на брата. Его лицо было белым, как бумага, и губы шевелились беззвучно, видимо он что-то шептал, но слов не было слышно. «Мама...— казалось, шептали они. —Мама, я так устал...» Ацуши краем глаза заметил, что девушка уже сообщила о нападении мафии. И скоро еще один детектив прибудет. Вот черт. И если он присоединится к битве, то шансов у Ацуши не останется совсем. «Нужно как-то пробить его защиту, — думал он, уклоняясь от очередного удара Расемона. — Хотя бы на пару секунд. Хотя бы чтобы сделать решающий выпад..» Он бросился вперед. Акутагава - навстречу. Они сближались. Два эспера, два врага, два зеркала, отражающих друг друга. Замедленная съемка, как в кино, когда каждое движение видно до мельчайших деталей. Ацуши прыгает, его рука вытянута вперед, когти блестят в тусклом свете. Рюноске поднимает руку, Расемон вздымается за его спиной - черный, алчный, жаждущий. Их разделяет метр. Полметра. Десять сантиметров. И тут что-то за мусоркой запищало. Звук был тонким, едва слышным, но в тишине сражения, где каждый звук был на счету, он прозвучал как взрыв.  А потом заиграла классическая музыка. Моцарт. «Реквием». Скорбная и неземная мелодия, которая поплыла над переулком, смешиваясь с запахом крови и дыма. Дымовая шашка упала на асфальт и взорвалась облаком белого дыма. Слезоточивый газ ударил в глаза, заставляя слезиться, кашлять, терять ориентацию в пространстве. Акутагава и Ацуши инстинктивно отпрыгнули друг от друга, как звери, почуявшие опасность. — Кха! — закашлялся Рюноске, вытирая слезящиеся глаза. — Что за чертовщина! Тигр, твоих рук дело?! — Никак нет! — ответил тот, тоже кашляя. — Кха! Я не… я не знаю, кто это! Они стояли в дыму, как призраки. Два силуэта, которые потеряли друг друга в пелене. Расемон метался вокруг Акутагавы, пытаясь разогнать дым, но безуспешно. Кто же это сделал? Кто осмелился прервать их бой? И тут из дыма появилась фигура. Она спрыгнула откуда-то сверху, с пожарной лестницы, с самого неба, и приземлилась между ними, легко, как кошка. Черный плащ, капюшон, скрывающий лицо. Но глаза... Алые, как рубины, как кровь, как два пожара в ночи. Они смотрели холодно, равнодушно, с той пугающей отстраненностью, которая бывает у людей, видевших слишком много смертей. Это была девушка. Ацуши замер. Его лицо, которое секунду назад было напряженным и злым, вдруг стало... растерянным. Почти детским. — Семпай.. — прошептал он. Она медленно обернулась к нему и приложила палец к губам - жест, который означал: «Молчи. Не выдавай меня». Тот закрыл рот и кивнул. Акутагава с трудом поднялся с колен. Его рука сжимала рану, но он не обращал на нее внимания. Он смотрел на девушку в плаще и пытался разглядеть ее лицо, но видел только глаза. — Ты... кто вообще? — спросил он, и в голосе его слышалось  и презрение, и  злость, и любопытство. — Ты кто такая? Девушка улыбнулась. Уголки ее губ приподнялись, едва заметно, но эта улыбка была такой холодной, что у того по спине пробежал мороз. — Друг твоего заклятого врага, — ответила она, и голос ее звучал спокойно, как у учителя, который объясняет ребенку очередной урок. Она шагнула вперед, и дым рассеялся вокруг нее, но не от ветра, а от движения. От силы. От присутствия, которое не терпело препятствий. — Еще один мафиози, — пробормотал Рюноске, слышалось некое раздражение  — Лица не разглядеть. Но раз Ацуши назвал тебя семпаем... — Он замолчал и подумал. «По рангу она выше, — понял он. — Может наставник. Может просто коллега постарше. Но точно не рядовой солдат..» — И что, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Ты пришла спасти своего щенка? Или хочешь присоединиться к игре? — Ни то, ни другое, — ответила незнакомка. Она сделала шаг вперед, и плащ ее колыхнулся, открывая рукоять клинка. — Я пришла, чтобы сказать вам одну вещь. Очень важную. Она посмотрела на Акутагаву, потом на Ацуши. В ее глазах мелькнула странная эмоция, похожая на грусть. — Вы не враги, — произнесла она, и голос ее стал глубже, серьезнее. — Вы — зеркала. Убьете друг друга —убьете свою лучшую копию. Ацуши замер. Его глаза расширились. Он слышал эти слова раньше, в ночных кошмарах, в бреду, в те моменты, когда грань между сном и явью стиралась. «Зеркала... — подумал он. — Да. Мы - зеркала. Он отражает мою тьму. Я отражаю его свет. Мы не можем убить друг друга, потому что убьем себя». — Философия? — усмехнулся Акутагава, но усмешка вышла кривой.— В разгар боя? Ты что, думаешь, что я остановлюсь из-за красивых слов? — Я думаю, — ответила девушка, и в ее голосе мелькнула сталь, — Что ты слишком умен, чтобы игнорировать правду. — Она сделала еще шаг вперед. Теперь она стояла между ними, разделяя их, как черта, которую нельзя переступить.— Акутагава, — продолжила она, и впервые назвала его по имени, — Ты ищешь смерти. Ты ищешь ее в каждом бою, в каждом враге. Но ты не понимаешь... смерть не придет к тебе через клинок тигра. Она придет через твою собственную тьму. Ты умрешь не от руки врага. Ты умрешь от тоски. Акутагава сжал зубы. Его пальцы впились в ладони, оставляя кровоточащие полумесяцы. — Ты ничего обо мне не знаешь, — резко произнес он. — Ты пришла, сказала красивые слова и думаешь, что я поверю? — Я и не прошу верить, — улыбнулась та. — Я просто ставлю факт. Она повернулась к Ацуши. Посмотрела ему в уставшие глаза. — А ты, — сказала она мягче, почти ласково, — Ты должен жить. Ты должен жить, даже когда не хочется. Потому что твоя смерть — это не твой выбор. Это наказание для тех, кто в тебя верит. — Я знаю, — прошептал он, опуская взгляд. — Я знаю. — Хорошо, — кивнула девушка. — Передайте вашему новому боссу, — произнес Рюноске, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — что я и до него могу добраться. Если вы еще раз нападете на нас... — Этого я не могу обещать, — незнакомка медленно покачала головой, с сожалением. — Он человек занятой. Он не будет тратить свое время на таких дуралей, как ты. — Мафиози сделала паузу. Ее алые глаза сверкнули в полумраке, как у хищника, который оценивает добычу. — Он сильнее тебя, — добавила она. — Намного сильнее. Ты просто не знаешь. — Чего ты добиваешься всем этим разговором? — устало, почти безразлично, но с ноткой тревоги спросил Акутагава. Ему казалось, будто это сумасшедший сон, где звуки доносятся сквозь вату.  — Ну, понимаешь.. — девушка посмотрела на свою руку в перчатке, сжимая и разжимая пальцы. — А, я еще вспомнила важное. — Тут она выпрямилась, и голос стал сухим, как лезвие. — За твою голову на черном рынке дают 7 миллиардов йен. — Чег…. — Акутагава дернулся и хотел что-то сказать, но она не дала ему времени. В одно мгновение она оказалась рядом с ним. Быстро, невероятно быстро. Так быстро, что Расемон не успел среагировать. Так быстро, что Рюноске не успел даже моргнуть. Холодный клинок вошел в его живот. Такой острый и тонкий, как лезвие бритвы. Он прошел между ребер, вошел в плоть, и боль вспыхнула в теле Акутагавы, как пожар. Его глаза расширились. Он смотрел на девушку, на ее алые глаза, которые смотрели на него с холодным равнодушием, и не мог понять, как она это сделала. «Она заманила меня разговором, — понял он. — Она отвлекла меня. И воспользовалась моментом. И дым... чертов дым... он одурманил разум...» Девушка вытащила клинок. Акутагава пошатнулся, но удержался на ногах. Его рука сжала рану, и алая кровь потекла сквозь пальцы. — Это предупреждение, — сказала мафиози тихо. — Следующий раз будет смертельным. Она рванула в сторону быстрыми и ловкими прыжками. Она двинулась к выходу из переулка. За ней, как тени, последовали Ацуши и Хигучи. — Ах ты мразь! — закричал Рюноске, делая шаг вперед. — А ну стой! Но силы покидали его. Каждый шаг давался с трудом. Каждое движение отзывалось болью в животе. — Акутагава, — раздался голос Оды. Акутагава обернулся. Наставник стоял у прохода, смотря на него с выражением, в котором смешались тревога и осуждение. Он указал подбородком на Наоми, которая держала в руках умирающего брата, на лужу крови, которая расползалась по асфальту. — Нужно отнести его к Йосано-сан, — сказал Одасаку. — Пока не поздно. Рюноске стиснул зубы. В нем сейчас кипел яростный и обжигающий гнев, требующий мести. Но он увидел лицо Наоми. Ее глаза, полные слез. Ее руки, дрожащие над телом брата. Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом еще один. Когда он открыл их, в них не было гнева. Был только холод. — Хорошо, — сказал он. — Мы уходим. — Но в душе его осталось пламя. Месть. Жажда. Злость. Он подошел к Наоми, опустился на колени рядом с Танидзаки. Его руки, покрытые кровью, своей и чужой, взяли тело детектива. — Держись, — прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем к раненому. — Ты еще нужен этому миру. И они ушли из этого чертова места. Акутагава с Танидзаки на руках, Наоми, которая шла рядом, держа брата за руку, и Сакуноске, который закрывал тыл, готовый к новой атаке.                                   

***

В переулке осталась только тишина. И лужи крови. И дым, который медленно рассеивался, открывая мокрые стены и разбитый асфальт. А где-то вдали, на крышах Йокогамы, три фигуры бежали в темноту. Ацуши перевел дыхание. Его рана саднила, но он не обращал на нее внимания. — Семпай, — сказал он, глядя на нового наставника, которая бежала рядом. — Как вы узнали, что я здесь? Она не ответила. Только улыбнулась странной, таинственной улыбкой, которая не сулила ничего хорошего. «Ты слишком много задаешь вопросов», — говорила эта улыбка. Накаджима замолчал. Он знал, что не получит ответа. Он никогда не получал ответов. Только приказы. И смерть.