Память

— Луз… у человека не может быть палисмана. Слова, произнесенные прохладным мягким тоном, присущим Императору, заставляют девочку ощетиниться подобно дикобразу, ежу или иглошипу. Боевая стойка, глифы под правой рукой, готовность сбежать из тронного зала. Луз хочется заставить Белоса замолчать. Может, может! У неё будет самый особенный, самый невероятный палисман! Она сумела постичь магию островов, а значит и получит своего друга-талисмана, свой тотем, своё одушевленное подтверждение того, что она создана, чтобы жить на Кипящих островах. Но Белос лишь мягко и как-то горько усмехается под маской, удивлённый экспрессией девочки. Та до последнего не хочет верить ему. Не хочет верить, что он — Филлип, не хочет верить, что некоторые вещи им, людям, недоступны. Выше собственных сил не прыгнешь. Невозможно посмотреть на свои уши без зеркала и невозможно стать одной из ведьм, если ты родился человеком. Чёрная сутана шелестит от движения. Луз замерла, напуганная и готовая обороняться. — Ты, как и ведьмы, заблуждаешься, считая, что палисманы оживают из-за души, которую вдохнул в них Титан. Считаешь их живыми? Разумными? Луз осторожно кивнула, держа наизготове бумажку с глифом. Белос расселся на троне в удобной, слегка растекающейся позе. Луз показалось, что он даже длинные, тощие ноги выпрямил полностью. Ведьмы и сама Луз в силу возраста едва ли могли быть ростом выше метра семидесяти, а вот Белос… Белос возвышался над всеми жителями островов, отбрасывая тень на лицо девочки даже сидя. — Потому ты считаешь меня чудовищем, губящим маленьких магических зверьков ради собственного существования? Жизнью это давно уже не назвать. — Ты и есть чудовище! — Патетически выдохнула Луз, нахватавшаяся пафосных категоричных реплик из своего третьесортного фэнтези. Да, нежно обожаемая Луз «Азура» была лишь неудачной калькой со сложного мира Терри Пратчетта, а тот высмеивал каноны как высокого, так и средневекового фэнтези. Папа читал Пратчетта и как-то обронил, что Луз надо немного «подрасти» для понимания и подарил ей книжку про Азуру. Нет. Только не сейчас, когда она должна быть отдана всецело битве с заклятым врагом… она не должна вспоминать папу. Фокус. Враг. Битва. А битва ли это? А заклятый ли Белос враг? — Палисманы всего лишь концентрируют магию конкретной ведьмы. Ты же знаешь, что они колдуют изнутри, а мы… извне. Белос обобщает. Ещё раз подчёркивает свою человеческую суть, искаженную столетиями, проведёнными на теле Титана. — Но они живые!!! Я видела, они имеют выбор, характер, один даже полетел… — Луз осеклась. Чуть было не спалила, что у Хантера есть палисман. — К Хантеру? Естественно… Её палисман… он будет преследовать нас. Белос пробормотал последнюю фразу себе внутрь маски, но Луз услышала. Откуда он знал?! — Палисманы привязываются от сильных воспоминаниях их владельцев. Обычно это первое воспоминание о колдовстве, сильные потрясения, какие-то детские мечты о том, кем они станут, когда вырастут. Иногда воспоминания о первой влюблённости. Это не души, а память и наставление. — Но… но… у меня тоже всё это есть!!! — Нет, Луз. У тебя нет собственной магии. Твоё воспоминание о колдовстве — это воспоминание о магии острова, которой просто придали форму. Их воспоминания… Белос попытался подобрать аналогию. В мир Титана попадало много человеческого хлама и он был немного в курсе технического прогресса: — это как кассета с записью пятого дня рождения, где тебе подарили игрушку. Ты уже осознаешь себя, свои действия, мечтаешь о чем-то и делишься этим со своей игрушкой перед сном. Поэтому и форма у палисманов схожа с игрушками. Зверёк, который тебе нравится. — Нееет! — Луз хочется отрицать. Не может же быть такого, что палисманы — всего лишь магический артефакт, отражающий твои же воспоминания. Все знают, что палисман друг. Соратник. Не какой-то предвестник судьбы. Но в этом есть логика. Ида и совы. Её окружали совы. Всегда… Возможно ли, что проклятие не было совиным изначально, лишь приняло удобную для Иды форму и добавило злой иронии? Лилит и белая ворона. Отличная от других, стоящая особняком. Эмити и её красивый грациозный кот-палисман. — Древние палисманы всего лишь воспоминания… ушедших колдунов. Иногда хорошие, иногда терзающие… Палисманы в огромном количестве подобны кладбищенским надгробиям. Ты гуляла когда-нибудь по кладбищу? — Что? Пфф… Я не из таких фриков. — Отнекивается Луз. — Зря. Ты смотришь на изображения на камне, на даты, размышляя о том, что чувствовал, о чём думал человек, который лежит там, в земле. Вот и с палисманами так же. — То есть ты?.. — Луз чувствует слабость в коленях. Так некстати сейчас ощутить синдром вялых ног, когда те ощущаются как два желейных столбика. — Я продлеваю свою жизнь… справляюсь с проклятием тем, что на короткое время… даю проклятию чужую память. Вместо собственной. — Белос смаргивает что-то под маской. Возможно, он начал менять форму или же их диалог с Луз заставляет его мысли крутиться вокруг Калеба. — И это всё ещё бесчеловечно! — Так ли бесчеловечно, Луз? Время размывает память о том, кто когда-то жил, куда безжалостнее. Сначала забирает у тебя запах… Ты пытаешься вспомнить, как пах тот, кого не вернуть и помнишь лишь общие ощущения… запах стружки кедра… поздних осенних яблок… овса. Взмыленной конской спины. Луз кивает. В её случае — запах лекарств, книг, запах жевательных конфет. Она практически не помнит правильный «папин» запах, только те, что вызывают ассоциации, что он рядом. — Потом время отбирает у тебя его голос. Люди придумали системы, позволяющие записывать голоса и музыку по двум причинам. Сохранить для потомков и сохранить для себя. Иметь возможность раз за разом вызывать призрака, чтобы лишний раз его услышать. После этого… ты начинаешь забывать и лицо. Луз вздрагивает. Не является ли объяснения природы палисманов от Белоса ещё и его исповедью, для чего нужны гримволкеры? Для чего? Для кого. Для маленького потерянного Филлипа Виттебейна, что знает только одно. Его брат никогда его не предаст и не покинет. Они есть друг у друга, а следовательно Филлипу ничто не угрожает. Ни страшные злобные ведьмы, которые хотят заполучить его душу, ни охотники за ведьмами, что считают колдовством развитые не по годам навыки письма и чтения. — Хантер?.. — Что Хантер?! — Белос дёргается, как марионетка, чьи ниточки спутались. Поднимается во весь рост и нависает над Луз. — Он очень похож на него, но он всего лишь суррогат. А суррогат стремится к тому, чтобы следовать закономерности поступков… оригинала. Ещё ни один из них не предпочёл меня ведьмам и дикой магии. Все ушли… Хантер, державший всё это время охапку глифов с заклинанием невидимости и успешно задерживающий дыхание в тёмной нише, наконец-то выдыхает. Позволяет вдохнуть себе побольше воздуха. Хоть гримволкер является творением магии, куда древнее, чем многое, что изучали дикие ведьмы островов, с момента «оживления» он становился реалистично живым. Человеческие кости, человеческие нужды, человеческое стремление к постижению неведомого. Белос ощущает дрожь в левой руке. Та уже готова сбить его «племянника» с ног, заставить его задыхаться от проникающей внутрь носоглотки вязкой болотной жижи, в которую Белос растекается. Гниль. Эвелин в сердцах воскликнула «Да чтоб ты заживо сгнил!» и его тело стало меняться под воздействием проклятия. Оно сжирало не только тело, но и сознание. Превращало его воспоминания в непроходимые топи. Белос смотрит на ощетинившегося мальчишку, на то, как Хантера трясёт от ужаса. Его предали, его сделали оружием, он вырос с конкретной целью служить Императору. Прошли те времена, когда Филлип пытался называть гримволкера братом. Когда он подбирал похожие имена и смотрел на творение как на живого ребёнка. Он никогда не называл их своими сыновьями, всегда лишь братьями или племянниками. Но всё же… Хантер проникся идеями Филлипа сильнее всех. Он повторял за ним и Император практически мог считать его сыном. Белос не хотел причинять ему вред. — Я для тебя… Ещё одна замена Калеба? — Всхлипывает Хантер. Он увидел длинную галерею памяти, тайный закуток разума, посвящённый памяти брата и гримволкерам. Белосу всегда казалось, что к восемнадцати годам гримволкер станет неотличим от ведьм. Он будет… таким же, как и они. Но вот, его творение, его желание раз за разом вернуть Калеба и увидеть, как тот останется на его стороне, сидит на ковре императорского дворца, размазывает слезы и сопли по лицу и истошно рыдает. Как не рыдал ни один из них. Гримволкеры вообще не должны были проявлять своих чувств и иметь свою волю, но у Белоса они раз за разом получались с неуёмным характером и с отроческим протестом. Он осторожно касается светлых волос Хантера и смотрит вниз. Белос впервые за сотни лет не уверен, что найдёт правильные слов. Быть может, у людей не может быть палисманов, но Белосу никогда не был нужен зверёк-талисман. Он нуждался только в своём брате, что действительно не предаст и не бросит его. Хантер действует по наитию. Он утыкается макушкой в чёрное сукно сутаны, продолжая рыдать. — Я не хочу… тебя предавать… я просто…ик… не знаю… чему… ещё… можно… верить… — Я с тобой. Я всего лишь хочу… чтобы ты был на моей стороне. — Успокаивает юношу Филлип, вспоминая, что делал его брат, когда они были маленькими. Он кладёт ладони ему на лопатки и поглаживает их кончиками пальцев. Руки дрожат не то от проклятия, не то от огромного количества воспоминаний, способных погрести как самого Белоса, так и Хантера лавиной. Куда там двоим детишкам, если в его разуме не смог бы разобраться и целый ковен целителей? Множество затертых реальных воспоминаний о Калебе, его идеализированный образ, воплощенный в каждом из гримволкеров до их предательства и развращения дикими ведьмами. Нагромождение запутанных семейных отношений, в которых не осталось ничего нормального. — Если ты… остановишь День Единения… вы оба… вернётесь в наш мир. В мир людей. Заживёте, как обычная семья. — Предлагает Луз, чувствуя на языке горечь от собственных слов. Компромиссы редко появлялись на страницах фэнтези. Но часто появлялись в жизнях. В жизнях Камиллы и Луз Носеды их прибавилось с тех пор, как они остались вдвоём. Оставлять Белоса на Титане опасно для жителей островов. Он четыре столетия лелеял мысли о своём возвращении в мир людей. Луз ведь сумеет спасти всех. А иногда нет спасения лучше, чем пожертвовать чем-то важным для себя. Белос не вернётся на Острова, но и она тоже. Магия должна оставаться здесь, а она должна остаться в человеческом мире. — Глупое… наивное… дитя. — Роняет Белос с сожалением: — я проклят. Хантер… ты вообще не спрашиваешь, чего он хочет? И все эти жертвы, ты… ты готова сделать всё ради этих ведьм? — Ида же сумела укротить своё проклятие… — Совиная леди не жила с ним триста семьдесят лет. Но не исключено, что проживёт. Проклятые живут, пока проклятие не достигнет сердца и разума. — Я пойду…с тобой… я хочу увидеть человеческий дождь, и то, как ветер играет в кронах зелёных деревьев… и попробовать не кровоточащих яблок. — Побывав в разуме императора, Хантер решил, что он агнец на закланье. Будь он знаком с Библией, счёл бы себя вечным Авелем для бессмертного Каина, чьё наказание — терпеть то же предательство раз за разом. Но он нечто большее. Кто-то, кто был так дорог Белосу, что тот раз за разом не останавливался, создавая копии. Чтобы помнить. Чтобы верить в то, что однажды мальчик из магии, палистромового дерева и волшебного камешка станет настоящим ребёнком. — Мы найдём способ… сдержать проклятие. Без палисманов. Найдём способ… переместить нас и закрыть чертвоточину. Отменим день Единения… — Пылко декламирует Луз. Белос усмехается. Щёлкает застёжкой маски. Словно показывает, что готов довериться человеку, что готов следовать безумной идее юной мечтательницы, что не способна просчитать все переменные. Если Император внезапно исчезнет, общество ведьм не сразу вернётся к анархии. Изначально девять ковенов хоть как-то сумеют сдерживать власть, объединившись в парламент. Потом кто-то начнёт доказывать, что их магия… Растений или скверны — та ещё некромантия, если вдуматься, важнее, чем бардовская или магия зелий. Подумаешь, супы варить. Начнётся гражданская война. А если кто-то ещё и диск с Коллектором найдёт… Хаос. И Императору не нужно марать руки. Найдутся и те, кто приплывет на лишившиеся покровителя Острова. Охотники за Титанами, что неистово верят в то, что где-то сокрыт ещё один маленький Титан. Пожалуй, Белосу не нужно ускорять процесс энтропии в обществе своевольных и не способных к долгосрочному планированию ведьм. Луз знает, что крови Титана из старого ключа им хватит. И забрав с собой ключ, она разрушит планы Коллектора явиться во плоти в мире Титана. — Так мы… мы найдём решение, как сдерживать проклятие и в день Единения «похитим» вас? Никакого торжества и обряда не будет и все будут счастливы? Луз впервые понимает, что кривит душой. Она счастлива не будет, вернувшись к обычному распорядку её жизни, к выбору колледжа, к обществу, в которое ей придётся вписываться. Белос соглашается, хотя знает, что в человеческом мире ему не найдётся места и он будет неприкаянным, лишённый того могущества, которое он веками наращивал. Но он будет знать, что то, чего он планировал веками осуществится из-за того, что он наконец-то уберёт лишнюю переменную из уравнения. Хантер прижимается к дяде и Белос касается его плеч. Ради него. Вот кто сможет наконец-то прожить человеческую, полноценную жизнь.