Поведенческие алгоритмы

Это случилось после одной из миссий. Пустяковой, по меркам их долбанутого, общепринятого уровня сложности. Подумаешь, сбить с десяток боевиков как кегли. Бах-бах-бах. Соуп тогда справился на ура, приложился губами к любименькой М14 и выполз с позиции в аккурат в эпицентр разборок. Газ накосячил, не смертельно, но в этот раз он прикрывал спину Гоусту, а в таком деле осечка считалась за три, а ты считался за криворукого мудака. Стычки в команде случались — ещё бы, запри половозрелых мужиков в одном помещении в обнимку с оружием и долгими неделями воздержания с перерывами на быструю, тупую дрочку в душе, ради которой приходилось вставать раньше остальных (да проще, сука, не ложиться). Ебанёт ещё как. Но это случилось на памяти Соупа впервые. Гоуст так прихватил Газа за шиворот, что тот несолидно крякнул. А Соуп несолидно вмазался. В злого как чёрт и горячего как ёбаное пекло лейтенанта Райли. Злой Гоуст раздавался в плечах сильнее обычного; стискивал перетянутыми перчаткой пальцами нагретый приклад; у него желваки играли под маской и мышцы взбухали под чёрной футболкой, а ещё злой Гоуст не прятал ни один из своих тяжёлых, яростных взглядов. Гулял ими по телу, — по его, Соупа, телу, — зачем-то определив для себя мишень именно так. Газу достался жалкий растянутый ворот, Соуп же стоял у него за спиной перемазанный злым вниманием лейтенанта Райли, от которого глупо зашалило сердце, подпрыгнув до горла, и был в шаге от того, чтобы поправить дёрнувшийся в штанах хер под цепко державшим взглядом. Ситуацию уладил Прайс — как всегда, папочка их псарни, зрелый каюр, мистер «мальчики, всё в порядке», мистер «уймитесь уже, засранцы». Соуп должен был радоваться такому выверенному спокойствию, благодарить небеса за поистине сказочный подгон — старый вояка да без жажды пиздилова, — а вместо этого едва не заскулил в голос, когда Прайс перетянул выглаживающий его крепкие бёдра взгляд на себя. Он бы жопу поставил на то, что ему не померещилось — злящийся лейтенант Райли мог показать ему всё, что прятал его буднично-прохладный ко всему элти. Его Гоуст, мистер равнодушие, вышколенный солдат, машина для убийств и всё, о чём так охотно трепались на базе, едва тот заворачивал за угол и якобы не мог ничего услышать. С того дня, с той злополучной миссии, Соуп — одержимый ублюдок — принялся искать встречи со злым лейтенантом Райли. Такого элти хотелось. Хотелось всякого, но этого — как-то по-особенному. Хотелось, чтобы в этот раз злость Гоуста досталась ему, вся, горячая, чистая и только для него. Чтобы никакого Газа или Прайса ни поблизости, ни между ними. Соуп был тем ещё жадным ублюдком. Живые глаза лейтенанта Райли с тех пор снились и медленно сводили с ума. А Гоуст, казалось, с того же дня взял себе за правило взвиваться на любого члена их команды. Он полаялся с Прайсом и в том же кабинете, навалившись поясницей на стол, раскинул эти свои километровые ноги и, глядя Соупу прямо в глаза, как в душу заглядывал, дьявол, устроил ладони у себя на — Соуп готов был божиться, так всё и было! — вздыбленном члене. Он наехал на Роуча спустя двое суток после этого, прямо в столовке, набычился и попёр всем телом, глядя ему за спину, туда, куда Роуч так неосторожно отступал, прямиком в Соупа. Лейтенант Райли — на этот раз Соуп и правда был в этом уверен — весёлый и злой, улыбался там, под чёрной балаклавой, его рот дёрнулся, когда он заметил быстрое движение острого кадыка — Соуп нервно сглотнул и мысленно готов был отстирывать трусы, в которые вот-вот и кончил бы, додержи Гоуст этот свой любопытствующий, горячий взгляд на нём до конца. Он вскинулся на Ройса, когда тот классически вкинул неудачную — привычно-тупорылую, в духе Ройса — шутку. Гоуст не спустил ему это с рук. Только он не трогал Ройса — так, сцепились языками, Гоуст даже не подходил. У него нашлось занятие поинтереснее в том месте, где он застыл на стрельбище. Их закрывали стойки, примерно до нижних рёбер нихера не видно. Соуп, будто притянутый чужой вспышкой ярости, уже был тут как тут, притёрся плечом, ничего необычного для них, когда почувствовал горячую ладонь — вот срань, элти стянул перчатку, голая кожа к голой коже, рука Гоуста поднырнула пальцами под ставшую враз слишком неудобной футболку Соупа, прогладила поясницу и едва заметно — Соуп больше не ставил ни на собственные мозги, ни на логику происходящего — спустилась ниже. Мимолётное касание, от которого дёрнуло так, что Соуп ударился всем телом о перегородку, заработав несколько вопросительных и один насмешливый взгляд. После которого оформилась простая мысль. С поведенческими алгоритмами лейтенанта Райли на базе был знаком каждый. Если тот околачивался в зале после всех отведённых — принятых и сданных — нормативов, не подходи, оно тебя убьёт. Разумеется, Соуп попёрся в зал сразу же, как вынюхал, что Гоуста видели со спортивной сумкой исчезающим в раздевалке, взмыленным и напряжённым. Сраный призрак. В зал Соуп юркнул уже готовым. Переодетым в спортивки, борцовку и в перевязанных двойным узлом кроссах. Гоуст молотил мешок в углу — крепкий, набитый песком снаряд, кряхтевший под тяжеловесным, хорошо отработанным ударом. Поднял взгляд, остановил качнувшуюся грушу — на нём сидела маска с затёртым рисунком смерти, сам же — весь упакован в чёрное, по классике, по незыблемым традициям лейтенанта Райли, который будто не мог себе позволить оголить хоть одну часть тела просто так. Потому что жарко. Или потому что его подчинённый, сержант МакТавиш, Джонни, ужасно хотел увидеть его без этой кофты, без чёрных спортивок, без перчаток и балаклавы, горячим, яростным и голым. Оголённым специально для него. — Сержант, — донеслось на выдохе. Гоуст вбурился в него тем самым взглядом, каким измазывал, срываясь после миссии на Роуче, на Ройсе, на кэпе, мать его, срываясь прямиком в его, Соупа, подставленные ладони. Остановил грушу и сам застыл. — Чего тебе? Соупу рядом с Гоустом никогда не было дела до предупредительных знаков, он был новичком на незнакомой дороге, а потому двигался интуитивно, как и теперь. Подошёл ближе, кивнул на ринг, подманивая. Нервно подёргал за край борцовки, приоткрывая живот, и вздрогнул от немедленно слетевшего туда чужого, голодного взгляда. Гоуст там, под маской, свёл брови, прищурился и вскинул подбородок, заинтересованный и жадный. Оттого — неосторожный. Так показалось тогда Соупу. Такой лейтенант Райли не просто нравился. Соуп наивно и ревностно хотел его себе, такого, не скрывавшего ни одного порыва. Злость снимала с Гоуста броню. Соуп готов был снять остальное. — Вечерний спарринг? — ему бы отойти подальше, заныкаться, как ныкались остальные на этой базе, когда Гоуст упирался в зал и насиловал там свою святыню, пока та дух не испустит. Но Соуп уже нырнул между прутьями, сдал задом и запружинил на задних лапах. Ну же, элти, ты вечно месишь этот сраный мешок в углу, будто боишься в таком виде подступиться к живому человеку. А вот же он, Соуп, точно живее полудохлого снаряда: гарцует перед тобой, помахивая кулаками, даёт сигнал твоему взгляду, куда стечь дальше. По шее вниз, к горлу белой — чистенькой, мать вашу, невинной — борцовки; к игриво вздёрнутым соскам — пекло здесь так, что ни на один сквозняк не спишешь две аккуратные горошины, когда-то, в юности, проколотые забавы ради, теперь чувствительные к малейшему вниманию (Гоуст повёл головой и двинулся к рингу); до пояса спортивок, подкатанного, чтобы сидели плотнее; чтобы натянулись под яйцами, очерчивая контур привставшего члена; чтобы уж точно ничего не закрывали (Гоуст скользнул за ним между прутьями). И будто что-то прикинул. Бросив после: — Три спарринга. Кто ляжет — снимает одну вещь. Соуп больше не пружинил. Застыл там загнанным зверем с колотящимся в горле сердцем и поджавшимися в тревоге и предвкушении яйцами. Нервно рассмеялся: — На раздевание играем? Мы так раньше не делали, — и обернулся на двери. Двойные, добротные, они закрывались на тяжёлый замок, которого сейчас там не наблюдалось. Толкни их кто — и вот они, Соуп с Гоустом, сержант со своим лейтенантом, затеяли странные игрища, кружат по рингу и ведут себя мимо любого устава. Один взгляд на них, и каждому грозил минимум выговор с занесением в личное дело. Максимум… — Мы много чего раньше не делали. Да или нет, Джонни? Спрашиваете ещё, лейтенант. — Да. Гоуст промолчал. Соуп едва успел оторвать взгляд от дверей, как тот напал. Едва успел поставить блок на джеб, как ноги обожгла больная, унизительная подсечка. Нехер отвлекаться, сержант, это ведь Гоуст, он и в состоянии тотального контроля, тишины в голове, собранности в каждой мышце, двигался как запрограммированный убивать ублюдок, а перед тобой — текучий, распалённый лейтенант, предложивший сыграть на раздевание. Ни-хе-ра не державший в себе. Гоуст шумно дышал — разрешал себя слышать. Двигался иначе: Соуп — из всех людей на этой базе, кто же ещё? — знал лучше остальных, как двигается лейтенант Райли. Заучил как Отче Наш все выпады и подсечки, блокировки ударов; разбуди его ночью, он помолится инструкцией о том, как Гоуст запирает оппонентов в углу и на партере; как выжидает и не делает ничего, только смотрит. С этим Гоустом Соуп не был знаком. Этот Гоуст двигался иначе. Борцовка Соупа не пережила серии ударов, слетев первой. На следующий заход повезло — Соуп почти решил, что перехватил инициативу, наконец-то понял, как взять этого по-кошачьи ловкого беса, в расход пошла... кофта с длинными рукавами. Неочевидный выбор при наличии перчаток. Соуп бы пожертвовал одной, будь он на месте Гоуста. Но он не был на месте Гоуста. Он был на своём — запутавшийся, подвисший с непрогруженной мыслью о том, как вспухшие мышцы на груди лейтенанта Райли перекатывались под кожей; как по левой руке вилась татуировка, вплетая в себя черепа и — вдруг, посреди чернеющего полотна — красные маки; Соуп — полный осёл. Завис и проигрался, оказался утянутым на пол. Под горячее, тяжёлое тело лейтенанта Райли, который с м о т р е л. Разглядывал так и лежавшего перед ним Соупа, растянувшегося на животе сержанта, только что хлопнувшего по партеру, чтобы завершить раунд. — Твоя взяла, — голос дал петуха, а Соуп, вжавшись лбом в пропахший потом настил, приподнял бёдра, чтобы стянуть спортивки. — Я сам, — послышалось из-за спины, и Соуп дёрнулся, протестующе застонав, попытался вырваться из рук, когда лейтенант навалился на него вновь, вжался в каждый позвонок обжигающей кожей, укрыл железным грудаком и зашептал: — Что такое, Джонни? Ты проиграл, какая разница, кто из нас их снимет, правда же? — дышал он жарко, а почувствовав, как Соуп дался в руки, нырнул пальцами за подкатанный пояс спортивок. Нырнул и хмыкнул в самое ухо. — Вот оно что. Соуп продул в два хода. Кроме кроссовок с носками снимать было бы нечего. Соуп заявился к раздражённому, взвинченному лейтенанту Райли в его святая святых, забыв бельё на прикроватной тумбе. Желая поддразнить зверя и не предполагая, чем для него это обернётся. Он ведь знал всё о Гоусте. О том, подчёркнуто-равнодушном — всё. Об этом, прижавшемся к нему всем телом, намеренно — точно намеренно! — втиснувшим горячий за тканью спортивок член ему в ложбинку между ягодиц, мокро дышавшем ему за ухо, — Соуп не знал ровным счётом ни-хе-ра. Гоуст отстранился медленно, оставив на шее Соупа тяжёлую ладонь, вжав мордой в пол. — Прогнись, Джонни, — приказал и, не дожидаясь, подпихнул под бёдра, чтобы Соуп под ним изогнулся, подняв задницу выше. Соуп, заскуливший и раскрасневшийся на дурно пахнувшем полу. Раскрытый, выставленный напоказ, текущий и дрожащий бёдрами. Гоуст, будто назло, будто ему ужасно нравилось всё, что творилось теперь с Соупом, нарочито медленно прогладил ему спину, отвратительно нежным жестом, двумя пальцами по острым позвонкам до поясницы, прожимая каждый — от выступавшего седьмого шейного до чувствительного местечка на поясе, где гуляла его рука на стрельбище. Соуп позорно хныкнул. Но, лёжа в натёкшей луже собственных слюней на воняющем полу, совсем ни о чём не жалел. Ни о том, что его спина и поясница выгнулись под нездоровым углом; ни о том, как кожу жгло чужим взглядом; ни о том, как, почувствовав, что напор на шею усилился, невольно подмахнул бёдрами. Разъехавшимся коленям помешали растянутые между ними спортивки. Гоуст там, за ним, видневшийся краем глаза, подкатал балаклаву к носу. На время снял руку с шеи, раскрыл его задницу, без объяснений, не предупреждая, толкнулся большими пальцами внутрь до тонкого скулежа Соупа и потянул. Чтобы в следующее мгновение сплюнуть прямо в дырку. Жадную, нетерпеливо поджавшуюся дырку… — Джонни, — Гоуст, оставивший один палец внутри, ждал от него внятной реакции? Её не последовало. Соуп одурманенно посмотрел за спину и потонул в горящих чем-то новым глазах, чем-то, что предназначалось только ему одному, — хочешь что-то мне сказать? Соуп знал, это — шанс сдать назад, отступить, будто ничего не было, забыть и двигаться дальше, поджирая крошки со стола, когда Гоуст вызверится на кого-нибудь и в очередной раз вытрахает его буйным, горящим взглядом на глазах у всей команды. Пока Прайс будет увещевать его успокоиться, Гоуст... — …нагнул бы тебя там, на стрельбище, и выдрал на этой перегородке, — мурлыкнул и убрал палец. — Тебе бы понравилось, Джонни, я бы тебя не готовил, как сейчас, сплюнул бы и натянул, да? — Гоуст и сплюнул. Ещё раз, после чего неожиданным жестом спустился лицом к его подрагивавшим ягодицам и обтёрся, будто кот, гладковыбритой щекой, покусывая и сразу зализывая пострадавшую кожу. Тяжело дышавший Соуп завозился с единственным, что слетало с губ, — Гоуст Гоуст Гоуст — заворочался и попытался выбраться из-под тяжести, просто лишь бы что-то сделать. Лежать и не мочь сделать нихера было не в его правилах, ему такое не подходило, тело скрутило злостью беспомощности, Соуп вцепился в руку Гоуста и хотел уже что-то сказать, потребовать сделать что-нибудь, когда дверь скрипнула. У Соупа в животе всё ухнуло со страху, Гоуст же лизнул его дырку, ещё крепче схватив за подрагивающие бёдра. — Гоуст, там кто-то… Гоуст не ответил, запустил внутрь юркий язык, точно знавший, что он делает. Принялся излизывать колечко мышц, поддразнивая и выжидая, пока Соуп не всхлипнет, забыв про сраную дверь, и не подастся назад, плохо переживая потерю удовольствия; прихватывать губами ягодицы и бёдра; заласкивать шов на мошонке, наконец-то — аллилуйя, господь пресвятой пристрели лейтенанта Райли после этого святотатства — возвращая язык в увлажнённую дырку. Соупа вмазало. Он забыл про двери, про внешний мир, оказавшись выброшенным за его пределы, готовый спустить так, на языке трахавшего его лейтенанта Райли, когда тот остановился. Мазнул по ложбинке, промычал от удовольствия Соупу в поясницу и оставил на ней мокрый поцелуй. Несанкционированную нежность Гоуста требовалось занести в книгу о языках любви под звёздочкой и сноской «данный язык непереводим». Потерявший все ориентиры Соуп тоскующе взвыл и подался назад, когда прозвучало короткое: — Перевернись, Джонни, — к этому он не был готов. Лежать со спущенными до колен спортивками, вздёрнутыми сосками, задыхаясь, в подтёках собственной слюны. Между ног было мокро, пока Гоуст не сводил с него взгляда. Предательски честного, открытого взгляда, каким лейтенант Райли не баловал сослуживцев. Пальцы Гоуста мазнули ему между ног, собрали слюну и толкнулись внутрь. В тёплую, жадную дырку Соупа, готовую взять не только их. — Элти, — зачастил он, облизал губы, рвано дыша, только бы снять с себя этот голодный взгляд, о котором сам же мечтал, когда пёрся сюда без трусов и с охеренным гонором. Давайте, лейтенант, поборемся до первой крови. Назавтра придётся вывешивать окровавленные простыни за окном, осёл. Гоуст молча, любопытствующе склонил голову, не сбавляя темпа, внимал и тянул пальцами, выглаживая изнутри. Блядский боже. Остановись. Хотя бы не смотри так яростно. — Элти, может, ты уже мне вставишь? А то мне как-то неловко, всё мне да мне, а как же ты, я же вижу, у тебя там дымится, сейчас штаны поплавятся, иди ко мне, а... Гоуст хмыкнул. И опустил вторую ладонь ему на член. Двойное попадалово. Соуп проскулил и выпалил: — Ладно! Ладно, хотя бы поцелуй меня тогда, ублюдок, — он шумно дышал, заломил брови, вцепился в чужую руку, кожу нестерпимо жгло — под пальцами алели маки. Гоуст хмыкнул, нагнулся и замер в миллиметре от жадного рта Соупа. Вывалил язык как пёс и мокро лизнул. Соупа прошило жаждой приласкаться и дёрнуло навстречу. Он крепко держал Гоуста за шею, нырнув за край балаклавы, выглаживая местечко под коротким ёжиком волос. Целовался жадно, мокро и больно, прикусывая исполосованные шрамами губы, зализывая каждый свой укус и снова нападая. От первого — настоящего, до завибрировавшего горла — стона Гоуста Соуп всхлипнул ему в рот, стиснул ходившие внутри пальцы и спустил. Думал, на этом всё. Побаловались, весь живот теперь в конче. Но Гоуст уверенной рукой выдаивал его до последней капли, пока Соуп не взвился, с воем уходя от прикосновений. — Тише, тише, — мурлыкнул ему Гоуст, так и не сняв его с пальцев. В тот вечер Соуп выполз с ринга измотанным, мокрым, придерживая комком утрамбованные спортивки с борцовкой у паха, ведомый тяжёлой властной рукой на затылке в собственную комнату — о да, то ещё унизительно-возбуждающее действо. Тащиться, сверкая голой задницей, по стылым коридорам базы под конвоем. Решить, что Гоуст позволил себе быть неосторожным — фатальная ошибка. Лейтенант Райли, сэр, отлично себя контролировал и спустил в ту ночь Соупу на лицо, опустив того на колени у койки. С того-то вечера жизнь и заиграла. В сущности, между ними едва ли что-то поменялось всерьёз и наверняка. Скорее, пал последний, как Соупу — наивно — казалось, оплот, потух очаг сопротивления Гоуста. Теперь разрешалось не только прижаться горячей коленкой на брифинге под столом, но и влезть любопытными пальцами в только ему, Соупу, заметную брешь между извечно-чёрной, плотно облегавшей Гоуста кофтой и ремнём с тяжёлой пряжкой, след от которой красовался у Соупа на заднице долгих две недели, сходя лениво и неохотно. Приходилось подниматься засветло, чтобы помыться без лишних вопросов о том, был ли кто-то плохим мальчиком? Теперь разрешалось нырнуть теми же вездесущими пальцами за край балаклавы — просто погреть их об извечно жгущую кожу лейтенанта Райли; поиграться ногтями, расчёсывая чувствительное местечко на холке (Гоуст мелко дрожал и стискивал колени, больно пережимая себя между ног, но довольно помалкивал); стянуть маску, чтобы обводить края каждого шрама сначала подушечками пальцев, а после — языком (Гоуст отфыркивался, ворчал и ни разу не отстранился). Теперь разрешалось пробраться в комнату Гоуста после отбоя, подрагивая от холода и того, что за не запертой на замок дверью отчётливо слышался чеканный шаг Прайса, зычный голос Ройса и легкомысленное присвистывание Роуча (каждый из которых мог войти, постучав лишь для проформы). Подрагивая, потому что разделся ещё на пороге и теперь стоял, перегнувшись через отполированный и вычищенный стол лейтенанта Райли обнажённым, раскрасневшимся и довольным собой. Соуп пачкал лакированную поверхность стола смазкой, собравшейся на головке члена, и наслаждался тем, что Гоуст на него за это разозлится. А злой Гоуст — это прежде всего красиво. Через время Соупу уже казалось, что лейтенант Райли показал ему всего себя. Давненько он так не ошибался. Это случилось на одной из миссий: их отрезало друг от друга, Соуп оказался с Прайсом, Гоуст — в одиночестве, в глубине склада с оружием, тогда как остальных раскидало. Много после каждый из них бормотал под нос одну и ту же фразу: «Это же Гоуст, он один сойдёт за троих, если кто и выкосит пидорасов под корень, то только он». Это же Гоуст. Соуп тоже так думал. Гонял эту мысль, как шарик для игры в «Космического кадета», пока тот не проваливался в яму его глухого к увещеваниям разума бессознательного, — туда хода не было, оттуда фонило первобытной тревогой за Гоуста. Они с Прайсом прорвались на склад с боем и потерями в виде простреленной руки кэпа, взмыленные, заведённые и очень злые, чтобы найти наконец лейтенанта Райли. Костяная маска валялась расколотой надвое, балаклава закрывала только часть лица, другую оттеняло кровоподтёками от лопнувшей под глазом кожи. На чёрной одежде не разобрать, насколько Гоуста зацепило. По качнувшейся походке, когда тот с трудом узнал их с Прайсом, Соуп понял — зацепило сильно. Когда всё затихло; когда Прайса, перехваченного под руки и по поясу, оттащили к вертушке; когда официально можно было проваливать, Гоуст так и стоял, выставив руки перед собой, будто готовился драться, покачиваясь на месте, и всё смотрел немигающе. Загнанно и словно бы сквозь него. Будто так до конца и не узнал. Соуп едва не поседел. Когда сделал шаг, а Гоуст, издав грудной, диковатый звук, напрягся и отступил. — Эй, элти, — позвал Соуп, нервно облизнув губы, и выставил перед собой руки, мол, не нападаю, я свой, — всё в порядке, всё закончилось, да? Идём, парни ждут, Прайса нужно бы в госпиталь, да и тебе не помешает, — сказал и заполошно выпалил, заметив, как Гоуст мотнул головой и вновь приподнял щит из рук, — или хер с ним, правда? Я сам тебя осмотрю, да? Батю же зашивал, когда в Глазго неспокойно было, он частенько приходил с разбитым лицом… Осторожный шаг, осторожный шаг, очень осторожный шаг на вытянутой руке, прежде чем коснуться оборонительно вскинутых рук Гоуста, дрогнувших под пальцами. — …тише, тише, всё закончилось, скоро будем дома… На обещании доставить его домой Гоуст всё же дал подтащить себя ближе, но не дал обнять, не позволил даже прикасаться больше необходимого. Утёр разве что кровь с губ, сплюнул под ноги красным, хищно ощерился. Соуп ковылял за ним до вертолёта, уставший, прихватив расколотую маску. На лице Гоуста в вертолёте сидела его, Соупа, бандана, и непробиваемое выражение, каких давно там не бывало. На базе их вновь отрезало друг от друга: Гоуста поволокли к медикам вместе с Прайсом, Соупа — держать отчёт перед вышестоящими и не путаться под ногами, пока остальных латают. Не обнаружив лейтенанта Райли поздно вечером в отведённом его нелюдимой заднице отдельном боксе в окружении медсестричек, Соуп нихера не удивился. Удивился бы, обнаружь он Гоуста послушно приклеенным к койке. Что-то не давало Соупу покоя: что-то в глазах Гоуста там, на складе. Ноги сами собой понесли его в единственное место, где хранились все ответы о лейтенанте. Спортзал, навечно пропахший потом — сколько ни проветривай, встретил быстрыми шлепками о кожу (бинты намокли в районе костяшек от крови, издавая чавкающий звук при каждом ударе), шаркающим звуком (Гоуст подволакивал ногу всякий раз, как подступался к несчастному снаряду) и дыханием с присвистом (Соуп медиком не был, но даже он понимал, что-то за грудиной у элти пошаливало). — Может, прекратишь её насиловать? — выплюнул он с порога. — И себя заодно. Какого хера ты свалил из медблока? — Гоуст показательно увеличил напор. Шлепки — громче, дыхание — будто где завьюжило. — Ты хоть дал себя осмотреть нормально?.. Последний удар едва не прикончил грушу, а взгляд Гоуста — Соупа. Ранило, но не убило — Соуп такие взгляды видал, а потому упрямо потащился за разозлённым Гоустом в раздевалку, куда тот, похоже, собирался свалить от него и разговоров, вновь привычно отгородиться от мира стеной молчания, авось прокатит. Он разматывал руки, стоя к Соупу спиной в раздевалке. Припал на одну ногу, сбросил мокрые бинты на пол, снова весь в чёрном, ни миллиметра голой кожи, кроме размолоченных в мясо костяшек. — Элти, — оглядев зону поражения, Соуп примирительно сбавил гонор и шагнул к Гоусту. Тот, не оборачиваясь, дёрнулся. — Не подходи. Соуп вздохнул. — Посмотри на меня. — Нет. — Гоуст. Тот медленно повернулся. Глаза нехорошо горели, он тяжело дышал, перебирал пальцами в воздухе, злился. Соуп видел, грудная клетка у него ходуном ходила, будто Гоуст не мог толком протолкнуть в себя кислород. Челюсть даже под маской виднелась острой, натянутой, сжавшейся до желваков. Соупу казалось, он видел Гоуста в ярости. По всему выходило, видел он то, что позволили. Как Гоуст злился на проёбы парней, тупые приказы и палочковую систему, на ерунду, в сущности. Этот Гоуст злился на себя: на то, как позволил загнать себя в угол. До Соупа запоздало дошло: там, в глубине склада Гоуст просто и по-человечески остро испугался. Ещё шаг, Гоуст снова сдал назад, шумно вошёл лопатками в железный шкафчик. — Я сказал, — процедил, — не подходи. МакТавиш. Соуп плевал на все приказы: шаг, шаг, шаг. Гоуст же выплюнул последнее предупреждение, чтобы он проваливал туда, откуда припёрся, и никогда больше чтобы на глаза ему не показывался, что ему не нужен ни Соуп, ни кто бы то ни было, что это: — Не твоё сраное дело, МакТавиш! — и рявкнул в самое ухо Соупу, подтащенный за загривок. Соуп стоически выдержал всю дрянь, вылившуюся изо рта Гоуста, долгие мгновения ещё трепыхавшегося у него в руках, но на то он и Джонни МакТавиш, крепкий, упрямый козёл, который хер отступит, когда дело касается лейтенанта Райли. Его Гоуста. Испуганного и готового сгореть в собственной злости бессилия. — Вот так, — ухмылка потянула рот, стоило Соупу учуять: под руками сдавались. Неторопливым жестом он стянул балаклаву, дёрнул за волосы на затылке, чтобы оценить ущерб. — Н-да, приятель, придётся зашивать. Кожа у Гоуста под глазом лопнула. Рана выглядела херово. Соуп крутил лицо послушно давшегося под руки лейтенанта и недовольно бормотал себе под нос. — Ублюдки тебе личико подпортили, элти. Хорошо, я одному в рожу выстрелил, — Гоуст на это рвано выдохнул, дёрнув губой. — Смешно ему. Это был выстрел в твою честь, мхм. Ну-ка, глянь на меня. Гоуст послушно поднял расфокусированный взгляд: адреналин стремительно покидал его тело, вот-вот или отключится, или сблюёт от боли. — Давай же, ко мне иди, — не расплетая пальцев, Соуп потянул ниже, уселся на лавку, собирался и Гоуста усадить, когда тот стёк ему под ноги. Сам развёл их, уселся между и обтёрся кровавой мордой. — Медсестрички тебя накачали чем-то? — Соуп фыркнул, расчесал Гоусту макушку, прожал в тех местах на затылке, где больше всего ныло (он знал этот затылок лучше своего, истрогав лейтенанта во всех местах, когда тот разрешал ему подобную роскошь), и потянул за вихор тёмных от крови и грязи волос, чтобы Гоуст приподнял подбородок. Гоуст же вывернулся, промолчав, и полез стаскивать с Соупа спортивки, в которые тот нырнул, успев сгонять в душ по возвращении. Бёдра обожгло поцелуями — с такого Гоуста вело покрепче обычного, тот издавал горлом какие-то гудящие звуки, пока Соуп разглядывал его прищуром. — Хочешь съехать с темы, да? — у него почти вышло, встал у Соупа как миленький, на глазах затвердел, тяжело качнувшись перед Гоустом, рефлекторно облизнувшим губы. — Эй, эй, на меня смотри. Ты такое бы не смог проконтролировать, слышишь? — Соуп запер его, стиснув колени. — Никто бы не смог, — и держал этот его вихор, заставляя смотреть на себя. У Гоуста в глазах мелькнуло раздражение, вспыхнуло и заметалось, он бы и сам заметался, но почему-то дал себя удержать. — Я же пришёл за тобой, да? — не получив ответа, Соуп повторил: — Пришёл? Под ладонью кивнули. Тогда он помычал, довольный, и подтолкнул Гоуста к себе. — И после приду, понял? Всегда приду. А теперь, элти, — он ласково похлопал по здоровой щеке и хмыкнул: — будем учиться отпускать ситуацию. Урок первый. Слюна обильно текла по подбородку, челюсть онемела, колени ломило. Раны по телу ныли, чесались и пульсировали. Запёкшаяся кровь стянула кожу под глазом. Горло то и дело рефлекторно стискивало головку налитого, тяжело лежавшего на языке члена Джонни, пока сам Джонни, развалившись на лавке, довольно выписывал вензеля подушечками пальцев ему на затылке, почёсывал за ухом, оттягивал мочки, возил указательным по абрису давно стёсанного в дворовой драке носа. Довольный, сытый Джонни, размазавший слюну с подбородка по его растянутым вокруг члена губам, изредка позволял потереться о втиснутую между бёдер ногу, но всякий раз останавливал, стоило ему мелко задрожать. — Полегче, элти, я скажу, когда можно, — под тихое обещание подлатать его после, Гоуст наконец сомкнул тяжёлые веки и разрешил себе расслабиться в руках Джонни.