Ушел и не обещал вернуться. Нулевой километр

Глава 11. Трещина Идиллия, как и следовало ожидать, оказалась хрупкой. Не злой, не преднамеренной — просто хрупкой, как лед на лужице в первый утренний заморозок. Ее начало выдала тишина. Вернее, ее качество. Молчание между ними снова стало напряженным. Не то чтобы они ссорились. Они просто... перестали находить точки соприкосновения. Прогулки к озеру стали короче и молчаливее. Егор все реже брал в руки гитару, а когда брал, то просто бил по струнам, извлекая какофонию, и откладывал ее с раздраженным вздохом. Его стихи, которые Джон иногда находил, снова стали заворачивать внутрь, к старым демонам. Появились строки о «проклятии обыденности», о «тирании четырех стен», о «сне, который засыпает не землю, а душу». Джон чувствовал это. Он видел, как взгляд Егора снова становится остекленевшим, устремленным в никуда. Он пытался говорить, предлагал сходить в лес за грибами-ягодами (на что Егор только фыркнул), пробовал расспрашивать о новых стихах. — Оставь, Джон, — отмахивался тот. — Это не твой уровень. Фраза была брошена беззлобно, но она обожгла. Она вернула их на год назад, в питерскую комнату, где Егор был гениальным, непонятым поэтом, а Джон — просто фоном. Погода тоже испортилась. Началась оттепель. Снег стал мокрым, тяжелым, грязным. С крыш капало, на дорогах — слякоть. Этот мерзкий, промозглый холод проникал внутрь дома, несмотря на жарко топленную печку. Он проникал и в них. Однажды вечером, когда они ели ужин — ту самую уху, наконец-то сварившуюся из пары мелких окуньков, пойманных после долгих усилий, — Егор внезапно отодвинул тарелку. — Я не могу больше есть эту блевотную рыбу. —Это ты ее поймал, — спокойно заметил Джон. —По ошибке. Я думал, здесь можно поймать что-то стоящее. А тут — мелочь пузатая. Как и все здесь. Джон положил ложку. Воздух в комнате стал густым и липким. —Что ты хочешь сказать, Егор? —Ничего! — тот резко встал, задев стол, тарелка звякнула. — Абсолютно ничего! Все замечательно! Мы сидим в этой конуре, едим дерьмо, ты учишься дурацким аккордам, а я делаю вид, что мне это интересно! Прекрасная жизнь! Просто сказка! — А какая тебе нужна? — голос Джона оставался тихим, но в нем зазвенела сталь. — Снова бежать? Найти новую «бездну»? Уже придумал, куда? Может, в Антарктиду? Или на Эверест? Или просто в ближайшую канаву, лишь бы подальше от этого «дерьма»? — ДА! — крикнул Егор, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый до боли огонь ярости и отчаяния. — Да, черт возьми! Любая канава будет лучше этого... этого благополучного кладбища! Здесь ничего не происходит! Здесь ты просто существуешь! И я начинаю задыхаться! — Ты задыхаешься от тишины! От отсутствия драмы! Тебе нужен хаос, потому что только в хаосе ты чувствуешь себя живым! Но я устал, Егор! Я устал быть частью твоего персонального апокалипсиса! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Снаружи завывал ветер, срывая с крыш комья мокрого снега. Капель за окном отбивала нервную, навязчивую дробь. — Ты не понимаешь, — прошипел Егор, и его голос снова стал опасным, ядовитым. — Ты никогда не поймешь. Ты хочешь превратить меня в... в дачника. В обывателя, который радуется ухе и рубке дров. Ты пытаешься меня «исцелить». Но я не болен, Джон. Я — другой. И эта «нормальная» жизнь для меня — смерть. Медленная, тихая смерть. — А та, прежняя? — Джон с силой ткнул пальцем в сторону невидимого Питера. — Что это было? Яркая жизнь? Это была агония! И ты тащил меня в нее за собой! — А ты мог уйти! — парировал Егор. — Мог остаться! Но ты пришел! Ты ввязался в эту игру! Так не жалуйся теперь на правила! Он резко развернулся, схватил со стола свою куртку. —Куда ты? — голос Джона дрогнул. —На прогулку! Надоело смотреть на твое разочарованное лицо! Хлопок двери прозвучал как выстрел. Джон остался один в среде оглушительно тихой комнаты. Он медленно опустился на стул, уставившись в остывающую уху. Он чувствовал себя так, будто его предали. Но кого предали? Егора? Или свои собственные наивные надежды? Он ждал час. Потом два. Стало темно. Оттепель сменилась резким похолоданием, ветер завывал уже по-зимнему зло. Беспокойство, холодное и липкое, стало подползать к сердцу. Он вышел на крыльцо, крикнул в темноту: — Егор! Ему ответило только эхо и вой ветра. Он надел куртку, взял фонарь и пошел по тропинке к озеру. Снег хрустел уже по-другому — подмерзшим, злым. Луч фонаря выхватывал из тьмы знакомые деревья, их «Сосну философских размышлений». Никого. Он дошел до «Лунки великих усилий». Лед вокруг был гладким, пустым. Сердце его бешено колотилось. Он представил себе Егора, идущего по темному, подтаявшему льду... Нет. Он не мог. Это было бы уже слишком даже для него. Он уже хотел повернуть назад, чтобы обойти лес, как его луч скользнул по чему-то темному у подножия их «Мыса отчаяния Гитарного Маэстро». Он подошел ближе. Егор сидел на снегу, прислонившись к валуну, подставив лицо ледяному ветру. Он не двигался. На его ресницах и волосах иней. Рядом валялись три пустые банки из-под дешевого энергетика, купленного им в поселке про запас. — Егор! — Джон подбежал к нему, встал на колени. — Ты в порядке? Тот медленно повернул к нему голову. Его лицо было синеватым от холода, но глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. —Я... думал, — его речь была слегка заплетающейся. — Ты знаешь, о чем я подумал? Что эта наша... передышка. Она как наркотик. Сначала — кайф, покой. А потом... потом ты понимаешь, что тебя просто выключили. И ты уже не чувствуешь боли. Но ты не чувствуешь и ничего другого. И это... страшнее. Джон снял с себя шарф, попытался укутать его. —Пошли домой. Ты замерзнешь. —А какая разница? — Егор слабо отмахнулся. — Холод... он хотя бы честный. Он не притворяется теплом. Но он позволил Джону поднять себя. Они побрели обратно к дому, Джон почти нес его, чувствуя, как его собственное тело коченеет от холода и страха. Не страха за Егора. А страха перед тем, что он понял. Егор был прав. Их карельский рай был иллюзией. Они не построили ничего нового. Они просто на время заморозили старые проблемы. И теперь лед таял, обнажая все те же трещины. Только теперь они видели их еще лучше. Они вернулись в дом. Егор молча лег на кровать, отвернувшись. Джон растер ему руки, укрыл его одеялом, подбросил дров в печку. Потом сел напротив и смотрел на его спину. Он думал о карте, нарисованной Егором. О «Лунке великих усилий». О «Тропе утреннего молчания». Это был не их мир. Это была красивая, но хрупкая декорация. И занавес начинал падать. Он понял, что они подошли к развилке. Один путь вел назад, в привычный ад. Другой... другого пути, похоже, не существовало. Тихая, нормальная жизнь была для Егора ядом. А Джон больше не мог быть его противоядием. Он иссяк. Он тихо встал, подошел к столу, где лежал тот самый рисунок. Он взял химический карандаш и в углу листа, рядом с «Мысом отчаяния», вывел одно слово: «Конец географии». Дальше карт не было. Дальше была пустота.