Девятое июля

      Коридоры больницы казались ему внутренностями змеи.       Одни переходы сливались с другими: одинаково стерильные, пустые до горечи на языке. Пугающие. Как в живом лабиринте. Стены плавно изгибались – то влево, то вправо, а скользкая плитка на полу волнообразно разъезжалась, намереваясь и вовсе исчезнуть. Сухо еще не хватало переживать о собственном равновесии!..              Отчего увидеть знакомое лицо в таком месте было настоящем спасением.              – Сухо–я! – вскочила Ени со скамьи.              Напуганная, растрепанная, но что–то в ней неуловимо изменилось – будто одно его присутствие дало точку опоры.              Легкие нещадно горели. Юноша, не останавливаясь, бросил на нее красноречивый взгляд: «Он там?». А затем, не теряя ни секунды, ворвался в палату, где тут же споткнулся о чужие взоры. Промелькнула мысль, что он переступил незримую границу, за которой незамедлительно последует удар. И он следует – Сухо почти физически чувствует, как его пронзает две стрелы: надломленные, но одинаково острые, не готовые к посторонним.              Родители Шиына.              Он видел их впервые. Как и они его. Жаль, что при таких обстоятельствах.       …перед тем как упасть от пронзивших стрел, взгляд Сухо скользит ниже. Он сам лезет в пасть к зверю, будучи одновременно готовым и не готовым к увиденному: небольшая лампа освещала бескровную кожу лица в пластырях и повязку, обвившую голову – они словно соревновались за первенство в белизне. Тело укрыто одеялом, казавшимся до невозможности тяжёлым: одно неверное движение – и Шиына задавит под его весом. Вокруг теснились непонятные приборы, змеились провода, а оглушительный ритм кардиомонитора заставлял внутренности болезненно сжиматься.       Как это произошло? Почему жизнь Шиына там – в этом маленьком мониторе?       – Шиын–а?.. – Сухо сделал неровный шаг, не отрывая взгляда от его лица. Мир сузился до его лица.       Так не должно быть. Какая–то ошибка.              – Кто ты?! Почему врываешься так! – вдруг донеслось отрывисто, почти истерично – одна фигура взвилась вверх, будто вспыхнувшее пламя.              Однако, в отличие от первой, вторая погасила весь её пыл – после затянувшейся паузы, раздался приглушённо–сдержанный голос:       – Ты его друг?       Монотонный писк заполнил пространство, а Сухо – насекомое в банке: комната сжала его со всех сторон, перекрыла кислород крышкой.       С опозданием сообразил, что обратились к нему.              Через тягостное сопротивление юноша отвернулся. Не успевает продумать ответ, как оцепенело, до крайности растерянно кивает, отчётливо почувствовав на себе два изучающих взгляда: один – со стороны мужчины, выражающий спокойную настороженность, другой – со стороны женщины, полный критического оценивания. И ему вдруг подумалось, что она физически ощупывает его: травмированную недавно ногу, пересчитывает посветлевшие синяки, проверяет содержимое карманов, не делая при этом ни шага.       Затем, обращаясь к мужу, не скрывает эмоций – в тоне явственно слышится упрёк:       – Неужели ты настолько погружен в свои дела, что не замечаешь, с кем связался наш ребёнок? Где твоё отцовское внимание?!              «Чего?..» – прерывистый вздох сорвался с губ Сухо.              Черты мужчины тут же погрубели, омрачились предупреждающим выражением:              – Специально это поднимаешь? Давай без этого сейчас, а?              – А что, почему нет? – гневно всплеснула руками, отбрасывая его слова, – Знаешь же, что–       – Извините, мы подождем снаружи, – внезапно втискивается в «разговор» Ени. Она хватает юношу за локоть и тянет к выходу, а тот с заметным промедлением поддается. – Не хотели мешать…       Быстрая смена кадров – а то и вовсе пробелы в памяти, кажется. Сухо не заметил, как они оказываются по ту сторону двери.       Хлоп – и все! Переживало и выплюнуло.              Этот звук – пощечина. Отрезвляет, встряхивает мозги. В нос запоздало ударяет хлесткий запах хлорки и антисептика, а тело обдает холодом, – в коридоре было до странного зябко. Он в полной мере ощущает это только сейчас.       Ени ведет его к скамье напротив, однако Сухо вдруг упрямится. Останавливается.              – Что с ним случилось? – спрашивает, уставившись во все глаза. Борется с волнением, вот только весь его вид кричал об обратном. – К-как так вышло вообще?              Девушка замирает, опуская хватку. В глаза не смотрит, медлит с ответом:              – …это Бомсок меня выманил.              Видимо, что–то промелькнуло в его взгляде, и Ени торопливо развивает мысль, взволнованно размахивая руками:              – Написал сообщение, что хочет что–то тебе передать, ну я и спустилась, думала сюрприз какой, а там его дружки, придурки эти, ты их знаешь… я–то была не в курсе, что вы больше не общаетесь, – губы начали подрагивать, а воспаленный взгляд лихорадочно метаться. – К–как поняла, ждали тебя, а пришел Шиын – Бомсок привел с собой какого–то ублюдка, и он, типо, боец какой–то крутой, я не знаю. И, в общем, в общем, Шиын, он…              Замешкавшись на миг, она тихо проронила, будто боясь собственных слов:       – Сухо–я… он чуть не умер.       Сначала Сухо решил, что ослышался.              Постепенно до него дошло: пол действительно ушёл из–под ног, и он оказался в бездонной черноте. Тьма была настолько плотной и осязаемой, что, казалось, можно было почувствовать её вкус. Она забивала лёгкие, не давала дышать, давила на сердце, пытаясь остановить его биение.       Он усомнился в реальности происходящего. Распахнул глаза шире:              – А?..       – Эти уроды чуть его не убили – живого места не оставили! Напали толпой, когда мы разделились. Я успела полицию вызвать, скорая уже потом приехала. Сказали, что его вовремя спасли, что еще н–немного и… господи, Сухо–я, он не дышал, когда я нашла его!..              Ени резко замолкает.              Однако затишье лишь видимость: Ени – бурлящая вода, которая вот–вот расплескается, обожжет все вокруг. И это «вот–вот» не заставляет себя долго ждать – Сухо попадает под раздачу.              – Я с ума сходила, не знала, что делать, а ты… почему ты не отвечал?! Я не могла до тебя дозвониться!              Сухо пропускал каждую ее фразу через себя. Пошатнулся.              Мысли не складывались: они вспорхнули вверх, как стая пугливых птиц. А ему оставалось только смотреть на них, задрав голову – уж слишком недосягаемы они были. Красноречивый по натуре, Сухо впервые в жизни почувствовал себя немым: слова, обычно легко слетавшие с языка, теперь застряли где–то в горле – они ворочались бесформенными комками, отказываясь выстраиваться в стройные выражения.       Юноша резко опускается на скамейку, болезненно морщась, словно получил удар. Нездоровый жар мгновенно заливает щёки, и Сухо, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, прячет лицо в ладонях.              Он захотел вновь ворваться в палату, растормошить Шиына, узнать, чем он вообще думал, идя туда? Один! Самый смелый нашелся? Герой, блин!..              Чувствует, как ускоряется пульс, как неистовая злость, вина, тревога пузырятся, вспениваются и нарастают. Они сжирают, проглатывая целиком. Чувствует, как больно саднит горло, будто грубая щётка с неровными краями трётся о стенки, а глаза жжет и все внутри переворачивается, готовое разорваться.       Он тонет, тонет, тонет в этой смеси…       «Это из–за меня»       Сухо должен быть на его месте. Сухо должен быть по ту сторону двери.              Плечи охватила мелкая дрожь, что–то горячее скатилось по щекам и застыло у губ. Тяжёлая тишина, окутавшая пространство, внезапно прервалась – Ени бесшумно опустилась рядом.       – …когда проснулся, телефон был выключен, – едва слышно произносит он. – Я нашел его в диване. Не знаю, как он там оказался…              – С–сухо–я.              Он с трудом приподнимает голову, промаргиваясь.              – Это из–за меня, – Ени утыкается взглядом в пол, так, что волосы падают на лицо завесой. Заметно ссутулится, будто хочет сжаться в комок и исчезнуть. Слова сбивались, застревали, точно их удерживала невидимая сила – так тяжело давалось признание вины. – Если бы я не вышла, Шиын н–не, не–              То, как её слова перекликаются с его мыслями, звучит пугающе знакомо, и это не может не насторожить.              – Что за ерунду ты несёшь?! – вдруг сердито прерывает Сухо, выпрямляясь. – Ени–я, это произошло не из–за тебя, слышишь меня, а? Не говори так.              Девушка не находится с ответом, вздрагивает, – то ли от тона, то ли от смысла сказанного. С внутренним смятением смотрит на Сухо, а спустя секунду, сморщившись, тоже всхлипывает.              Нервы, видно, сдали.              Никакие речи не могли отразить состояние, в котором они сейчас находились. Поэтому Сухо осторожно притянул Ени к себе – она не отстранилась, лишь спрятала лицо в его футболке, и он почувствовал, как чужие плечи содрогаются от рыданий. Мир вокруг терял очертания, но юноша не замечал этого, пытаясь справиться с собственными нахлынувшими чувствами.       Время потеряло значение, оставив их наедине с общей трагедией.              В какой–то момент взгляд юноши скользнул к окну – их безмолвному свидетелю. Беспросветная чернота. Далекие отсветы настенных ламп.              Внутри Сухо что–то надломилось, и его выражение лица стало безжизненно–отстраненным.       Он слишком расслабился, опустил вожжи. Однако чётко понимал одно – О Бомсок и вся его сучья шайка перешли границы.              И они ответят за это.              ***       Постепенно придя в себя, Ени, хлюпая носом, отстранилась, вытерла слёзы со щёк и замолкла. А Сухо, обессиленно привалившись к стене, тяжело вздохнул, продолжая неотрывно смотреть на дверь. Солёные следы на его лице медленно высыхали, оставляя после себя неприятное чувство стянутости.              Сухо не знал, как назвать то, что он сейчас чувствовал. Всё смешалось в единый клубок, затуманивая рассудок. Он все ждал, когда выйдут родители Шиына и сообщат, что он очнулся. Сообщат, что c ним все хорошо… но до тех пор, в его сознании снова и снова всплывала одна и та же сцена: он стучит в дверь и едва слышно произносит: «Впустите меня. Я буду молчать, не скажу ни слова. Мне просто нужно быть рядом с ним».              Но никак не решался.              От этого потерялось ощущение времени – его течение перестало ощущаться, будто с часов исчезли все стрелки, оставив лишь голые деления… и юноша так глубоко погрузился в собственные размышления, что не обратил внимания на то, как стихли признаки чужого беспокойства рядом – прекратилось и нервное подергивание ноги, и грызение ногтей.              Вместо этого он услышал другое: Ени вскочила с такой силой, что скамья ощутимо дрогнула, а с губ сорвалось озлобленное:              – …ты!              Вперив взгляд в хищную, холодную темень коридора, она замерла. Сухо, немного помедлив, повернулся туда же.       Тут же что–то падает и разбивается. Его самообладание, раздробленное на тысячи осколков, отражает лишь одно лицо.              О Бомсок.              Появился как тень – бесшумно, незаметно. Как неприкаянный призрак, который бродит то тут, то там и никак не найдет свое пристанище.              Взор Сухо затягивает пелена, нервы натягиваются как леска, а в черепе пульсирует одна–единственная мысль:              «Как он посмел прийти сюда?!»       – Сука! – Сухо не замечает, как вскакивает, как в несколько широких шагов преодолевает расстояние между ними и хватает худощавое тело за грудки. Упирает к стене, встряхивает грубо. – Ты хоть представляешь, что наделал?!              Бомсок не сопротивлялся.              Он был уязвим, беззащитен. Ни жив, ни мертв – точно оболочка. Смотрит своими большими измученными глазами, в которых ничего нет – полнейшая опустошённость и гулкая тишина.              – Если хотел со мной разобраться, не нужно было втягивать других – они вообще не причём!              Встряхнул еще раз: ткань черной ветровки противно поскрипывала под пальцами. От подобного действия белесые губы Бомсока безмолвно приоткрылись, начали подрагивать: он постепенно восстанавливал связь с реальностью. Будто его, тонувшего, рывком вытащили из воды.              – Я не хотел, чтобы до такого дошло! Должен был прийти ты! Ты, а не Шиын!..              Он судорожно схватился за руку, а затем и за футболку Сухо. В его лице так и читалась мольба: «Услышь меня!».       - Я хотел их остановить... Е–енбин, Чон Енбин как с цепи сорвался – он меня не слушал, и другие парни тоже!       Беззвучная слеза скользнула по щеке. Голос срывался на каждом слове:              – П-правда, я не хотел, чтобы Шиын пострадал – он мне ничего не сделал! М–мне очень жаль, я не хотел…              Сухо делает вид, что оглох – ему не было дела до пустых оправданий. Шиын уже пострадал. Из–за него. Из–за Бомсока. Из–за других ублюдков.              Это – факт. Это – гребанная реальность.              Прикосновения лишь раздражают сильнее – Сухо до невозможности взвинчен: грудь распирало – разъедала гремучая смесь. Он видел перед собой затюканное лицо Бомсока, и желание избить его росло в геометрической прогрессии.              Он сам пришел – значит, был готов к последствиям. Кровь за кровь.              При виде занесённого кулака Бомсок непроизвольно содрогнулся, однако блестящих глаз не отвел. Сухо видел его насквозь: сопротивления не будет, ведь тот давно смирился с тем, что проще быть избитым.       – ...какой же ты жалкий! – процедил, не мигая.              Лица почти касались друг друга, горячее дыхание опаляло. В пространстве между ними время остановилось, превратившись в свинцовую стену напряжения. Казалось, ещё мгновение – и все взорвётся, разлетится, но пока оно застыло, ожидая рокового движения.              Счет на секунды.              Раз, два.              Сухо хотел его ударить. До жжения в глазах. До покалывания в пальцах.              Три, удар сердца, четыре.              Мог ударить. Должен был.              Пять, шесть, семь…              Но, стискивая зубы, с силой швыряет его на пол! Взревев:              – Вот именно – Шиын тебе ничего не сделал!       Дыхание учащенное, как в лихорадке: Сухо будто бежал марафон, хотя не сдвинулся с места. Мысль о том, что он должен быть на месте Шиына снова дает о себе знать. Долбит и долбит, вонзаясь на подкорку. Долбит и долбит…              «Это моя вина»              «Шиын–а пострадал из–за меня»              «Я должен был…»       Время замедлилось, растягиваясь в моменте: звуки доносились словно из–под воды – приглушённые, искажённые, нереальные. Так бывает, когда прилетает по голове чем–то тяжелым, и на некоторое время теряешь ориентиры. Сухо видит перед собой Бомсока, но одновременно и нет. Сухо – это что–то между. Будто разделился надвое.              Возвышаясь над ним, лучше не становилось. Это – падение Бомсока. Погружение на дно. А смотреть на такого человека – то еще гадкое чувство.              – Кто, – сдавленно произнес Сухо. – Кто еще был с тобой?       …не успевает тот и рта открыть, как раздвигается дверь Шиыновской палаты. Пару секунд царит молчание, будто выглянувший человек оценивает обстановку, анализирует. Юноша спиной чувствовал чьё–то пристальное внимание.              – Что вы тут устроили?! – доносится строгое, – В больнице драться решили? Если кулаки чешутся – валите на улицу!       Вмешивается Ени:              – Никто не дерется, д-да, Сухо? Это недоразумение, он… он просто упал.              Бомсок опасливо приподнимается, бросая косые взгляды то на отца Шиына, то на Сухо. Затем, подергиваясь, кивает.              Надо же. Сообразил.              - Без выходок, поняли?              Затем мужчина вновь растворяется в глубине палаты. Очевидно, находится рядом с сыном было важнее, чем разбираться в подростковых склоках.              Повисла тишина: цепкая, предупреждающая, за которой следует:              - Родители Шиына просто так этого не оставят, - Ени надвигается, презрительно сощурившись. - Вас, придурков, посадят. Будете в тюрьме гнить, как настоящие преступники. - пальцем пихает Бомсока в грудь, заставляя того отшатнуться. – Не забудь передать привет Ким Гильсу, вот он обрадуется знакомым лицам.              Бомсок бледнеет еще больше. Хотя казалось больше некуда – сплошное белое полотно.              – О Бомсок, – повторяет Сухо. – Кто?              Тот опускает глаза. Пальцы нервно цепляются за полы ветровки – он сжимает ее с такой силой, что она становится похожа на смятую бумагу.              – Кан Уен – тот ММА–шник, Джончан и Тэхун, еще какие–то парни, я, я их не знаю… это Енбин захотел продолжить, он сказал, что Шиын задолжал ему, и, ну–       – Да, тот бровастый, точно! – Ени вдруг оборачивается к Сухо, – Енбин, тот урод, выходил последним. Сухо–я, может, это он Шиына…              Сухо больше не реагирует ни на что вокруг.              Ему нужно идти. Внутри свербят чувства: нужно действовать прямо сейчас!              Он не успокоится, пока ублюдки не получат сполна. Не говоря ни слова, грубо отталкивает Бомсока, делает шаг. Второй. Третий. Он намеревался уйти, но вдруг кто–то вцепляется в его руку.              Какой уже раз? Теперь Сухо начал понимать Шиына. И правда раздражает.              – Куда пошел – ночь на дворе! – Ени не хотела его отпускать. – Н–не делай глупостей, понял? По твоей роже все видно, придурок. Хочешь тоже на койке оказаться? А мне что прикажешь делать – сидеть и смотреть, а?!       Юноша попытался отряхнуть ее, но, что удивительно, ему это не удалось – девушка держит с такой силой, что, похоже, готова остановить его любой ценой. Хоть зубами, но вцепится.              И откуда в ней столько силы? Сама едва держится на ногах.              Сухо замер, преодолевая внутреннее сопротивление, и медленно обернулся. При слабом освещении контуры размывались, смешивались, делая картину менее ясной, словно что–то мешало зрению. Их взгляды встретились, заставив Ени от неожиданности широко раскрыть глаза и разжать пальцы.       Освободившись, юноша рывком провёл рукой по своим волосам, будто пытаясь собраться. Веки судорожно задрожали.       ...секунда – и, охваченный внезапным порывом, Сухо резко метнулся в сторону, со всей силы ударив кулаком по стене! Пронзительная боль, точно электрический разряд, пронзает его руку, заставляя тело содрогнуться.              – Черт!!..       Боль заставила прийти в себя: сейчас он не мог ничего сделать – и эта мысль сводила с ума, разрывала сердце на части!              Задыхаясь от напряжения, Сухо медленно поднял голову и вновь устремил взгляд на девушку. Произнес одними губами. Тихо. Почти уязвленно:       – Ени–я…              В его глазах читалось столько невысказанного – и они выдавали его с головой.              Ему хотелось кричать.       ***               Небо только–только обретало цвет, просыпалось, принося с собой холод утра. Он слегка покусывал, но больше из вредности, чем из необходимости.              Сухо за все время не сомкнул глаз – сидел на скамье в подвешенном состоянии. Подуспокоился, однако в голове не единой мысли.              Смутно помнил, как ушел Бомсок. Точнее – за ним кто–то пришел. Мужчина. Отец, брат, сват – плевать. Единственное, что отметил юноша – тот был одет с иголочки, от одного вида которого хотелось скривиться. Даже лица его не запомнил – размытое пятно и отблеск линз.       До этого Бомсок не решался подойти ближе - держался поблизости. Усевшись у стены, он молчал, и только всхлипывания напоминали о его присутствии. Однако, едва неизвестный приблизился и попытался поднять его, юноша забился в отчаянном сопротивлении - словно рыба, попавшая в сеть. Тем не менее, попытки оказались тщетны.              В момент, когда Бомсока волокли к выходу, Сухо кожей ощущал его взгляд, но упрямо не поворачивался.       Он надеялся, что больше никогда его не увидит. Иначе не сдержится.              После – слушал приглушенную ругань и проклятья Ени. Но, конечно же, ничего не запомнил.              Сухо не мог даже навестить Шиына, и эта мысль разъедала изнутри, словно кислота. С каждым часом осознание собственной беспомощности, становилось всё невыносимее, а отчаяние накатывало волнами, от которых хотелось биться головой о стену!              …больница постепенно оживала: где-то вдалеке слышались приглушённые голоса, шаги и стук колёс. Они сидели в стороне, в самом конце коридора, где единственным источником света было небольшое окно. Ени, утомлённая событиями, начала клевать носом и вскоре прислонилась к его плечу.       Так они и застыли, словно скульптуры, в плену вечного ожидания.       В какой–то момент взгляд Сухо вяло скользнул к окну из–под полуопущенных век. Голубо–бледное предрассветное небо. Щебетание птиц.              Пора.              Он едва пошевелил конечностями – и по всему телу пошли трещины. Теперь и он начал оживать.              – Ени–я, – осторожно будит девушку – слышит недовольное мычание в ответ. – Возвращайся к бабушке и отоспись.       После, когда юноша встает, она сонно промаргивается и запоздало спрашивает в спину:              – А ты куда?..       – Скоро вернусь, – бросает Сухо, не оборачиваясь.