Интервью с баронетом

В тот день, когда я выбралась на интервью, стояла типичная октябрьская погода с легкой прохладцей — ничто не предвещало ни погодных аномалий, ни тревог. Карету (старомодно, но вполне в духе героя моей грядущей беседы!) слегка покачивало на выбоинах, мерно отстукивали лошадиные копыта, и я позволила себе ненадолго расслабиться, просматривая заметки, сделанные накануне встречи. После письма главного редактора я не могла не ехать на этот разговор, хотя понимала, что он будет… мягко говоря, необычным. Но чем ближе мы подъезжали к месту, тем более странной становилась погода. Сначала в воздухе появились редкие, небрежные снежинки — как будто кто-то встряхнул перину над землёй. Затем, закружившись в призрачном вальсе, они образовали лёгкое белое облачко вокруг фонаря, будто намекая: «Разворачивайся, пока не поздно». А ещё немного времени спустя снег посыпал хлопьями — плотный, безмолвный, скорый. Я куталась в пальто и всё чаще посматривала в окно кареты, за которым расстилалась беззвучная, ослепительно белая тьма. С каждым скрипом колёс она подбиралась всё ближе. Тем временем, дорога стала уже, словно перед нами смыкалась сама земля, преграждая путь. За окошком кареты мелькали силуэты мёртвых деревьев — вытянутых, чёрных, как остовы несостоявшихся конструкций. Где-то скрипел ржавый флюгер, хотя я не чувствовала ветра. Снег ложился мягко, но тяжело. Казалось, карета ехала не по пушистому покрову, а по тонкому слою глины, застывающей на ещё живом теле мира. И вдруг меня заставило вздрогнуть мимолётное ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Не снаружи, нет. Где-то изнутри — из самой кареты. Из теней под сиденьем. Из складок моего пальто. Я отогнала мысль, списав её на волнение. Хотя — волнение ли это было? Все же, в моей голове пронеслась мысль, что при поездке в такое место надо быть чуточку более суеверной и слушать знаки, которые подавала сама природа. И словно повинуясь этому убеждению, карета вдруг дернулась и стала. Я слышала, как кучер и его помощник спрыгнули с козлов, как, переругиваясь между собой, они пытались расчистить дорогу, как отряхивали лошадей от липкого снега и оглядывались с явным беспокойством. Кучер был стар, и его лицо иссечено было временем, как потрескавшаяся кожа седла. Он молча отряхивал рукавицы от снега и поглядывал в сторону видневшегося невдалеке черного поместья, будто что-то там сверял. Его помощник — юнец с пепельной щетиной на щеках — то и дело вытирал нос рукавом, бросая на меня неловкие взгляды, словно ждал, что я прикажу повернуть назад. Лошади были массивные, вороные, с густыми гривами, запорошенными снегом, — они фыркали, переступали с ноги на ногу, дергали удила, будто чуяли что-то не то. В их поведении не было паники — скорее, недовольство, как у опытных животных, привыкших не доверять пустым дорогам в такую погоду. Кучер покосился на мое окошко и, не подходя ближе, пробасил: — Дальше — только пешком, миледи. Не то, чтобы не хотим… Просто лошади дальше не пойдут. Они такое место чуют. Сказывают — земля там красная. И дрожит под копытом, будто вот-вот разверзнется. Он не ждал моего ответа, только кивнул, отвернулся и вновь занялся сбруёй, будто уже знал: я всё равно пойду дальше. Поморщившись, я медленно вылезла в холод, прижимая к себе сумку с своими заметками. Ох и весело сейчас будет в тонких осенних ботинках по глубокому снегу! Тоскливо бросив взгляд на обманчиво уютный снежный покров, я подошла к кучеру. — Подождите, сэр. Любой труд должен быть вознагражден. Старик недоверчиво покосился на меня, но я мягко взяла его за руку в мокрой рукавице и вложила в нее мешочек с золотыми монетами. Взгляд кучера стал немногим мягче. — Спасибо, леди. Помогай вам Господь и Святая Дева. — он перекрестился свободной рукой и тихо добавил. — не задерживайтесь там слишком долго — земля-то явно проклятая. — Не переживайте, сударь, — я смешливо фыркнула, хоть на душе и было неспокойно, — зараза к заразе не льнет. Брякнув такое, я тут же пожалела: кажется, это звучало слишком бодро для человека, ступающего на «проклятую землю». — Лучше вместо шуточек-то — хороший фонарь да молитву, миледи, — вступил в разговор помощник кучера, — через пару часов мы будем ждать вас на этом месте. А пока — поищем пристанище в ближайших домах. — Благодарю вас и до встречи. — я распрощалась с моими сопровождающими и, накинув на голову капюшон, зашагала в сторону черневшего вдали здания. И, надо сказать, это был очень странный путь. Поначалу я шла бодро, приподнимая полы пальто, словно подражала своим викторианским предшественницам, храбро идущим навстречу приключениям. Местами я проваливалась в снег почти до колена — и ботинки, конечно, промокли насквозь. Надоедливые снежные мухи залетали в нос, в рот, в капюшон и даже за шиворот. Сумка казалась такой тяжелой, точно я несла в ней камни, а не свои заметки к беседе. И конечно, вся моя романтическая бравада постепенно покрывалась инеем. Вскоре я миновала арку с надписью «Аллердейл-холл» и снег, точно по мановению волшебной палочки, стал утихать, позволяя осмотреться. Аллердейл-Холл возник передо мной не вдруг — он как бы проступал из снежного поля, временами красневшего не то кровью, не то глиной. Поместье показалось мне тёмным отпечатком на переэкспонированной фотографии. Стены его были чёрны не от краски, а от времени. Окна темнели, тускло отражая непонятные блики. Но только я добралась до двери, ища дверной молоток, дверь распахнулась сама, точно ждала меня. В холле было сыро, и воздух казался вялым, застойным — пахло затхлой древесиной и чем-то влажным. Ветер исчез, точно за порогом сдался чему-то древнему и чужому, что обитало здесь дольше него. Но тишина была обманчива. Половицы под ногами хрустели, протестуя против моего присутствия, а по стенам ползли темные следы сырости, как застарелые шрамы. Сломанные перила, щели, дышащие сквозняком, опилки на полу — всё это не говорило, а кричало: человека здесь не было давно. Я передернулась. И сделала шаг к камину, замеченному в глубине комнаты — скорее из необходимости чем из желания. В ту же секунду пламя вспыхнуло, словно кто-то незримый только и ждал моего движения. Оно было ярким, живым, слишком живым — и я инстинктивно отшатнулась. Где-то в груди поднялось глухое, липкое ощущение — не острая паника, нет. Скорее что-то глубоко знакомое, будто чья-то рука сжала мое сердце изнутри. Медленно и неумолимо. Я поняла, что это: не тревога, не беспокойство, а страх. Тот самый — затаённый, вкрадчивый. И как только я позволила себе его почувствовать, комната будто это поняла. За спиной зашелестело — очень тихо, как будто ткань коснулась камня. Воздух пришёл в движение. Я не запомнила, как перестала ощущать холод — просто знала: я здесь не одна. — Вы пришли. — проговорил кто-то очень знакомый за моей спиной. Даже с закрытыми глазами я могла отличить этот голос от тысячи других. Томас Шарп. Я все-таки оглянулась. Высокий, широкоплечий — и вместе с тем призрачно легкий, как дух давно ушедшей эпохи, — он показался мне не человеком, а прекрасной деталью, вписанной в огромный механизм этого дома. Такое чувство вселяло в меня замешательство и легкий трепет. — Я не могла не прийти, — произнесла я, стряхивая с себя оцепенение, — я журналистка, и общение — это моя работа. Томас немного помолчал, рассматривая меня, словно пытался измерить взглядом мою приверженность к делу. — В таком случае, — неторопливо произнес он, — вы либо безмерно смелы, миледи, либо безмерно глупы. Хотя это чаще всего одно и то же. Особенно здесь, в Аллердейле. Я собиралась ответить — остроумно, с достоинством, как положено профессионалу моего дела. Однако в его голосе не было ни вызова, ни иронии. Только усталость. Может, даже сожаление. Он кивнул в сторону двух кресел у камина, и в этот жесте было нечто старомодное, почти печальное. — Прошу, присаживайтесь. Вы проделали длинный путь и надеюсь, огонь согреет вас. Хотите чаю? — Нет, спасибо. — я передернулась от какой-то мысли. На губах моего собеседника, кажется, мелькнула легкая, чуть зловещая улыбка — но мало ли что примерещится от усталости. Я прошла ближе к камину и опустилась на предложенное мне кресло. Мокрый воротник пальто прижался к шее, вызывая легкий озноб и возвращая меня в реальность. Тем не менее, кресло было теплым, и казалось, что в нем кто-то сидел до меня. Однако я не успела этому удивиться, ведь меня поджидало серьезное разочарование. Достав свои записи из сумки, я еле сдержала крик отчаяния: тетрадь с заметками промокла и не то, что прочитать — но даже делать отметки во время беседы мне было не на чем. Томас, присевший в кресло напротив (удивительно, но оно даже не пыхнуло облачком пыли, как мое!), терпеливо ждал, пока я начну беседу. Под его взглядом я пролистывала заметки. Хвала небу, кое-что все-таки было различимо, а о чем-то можно было догадаться. — Сэр Томас, — начала я, прокашлявшись, — прошло десять лет с того момента, как люди впервые познакомились с вашей историей. Что бы вы хотели, чтобы они запомнили? Отведя от меня взгляд, Шарп нарочито внимательно рассматривал щель между половицами возле своего левого ботинка. Это продолжалось довольно долго и я уже думала, что он пропустил мой вопрос мимо ушей. Но я заметила, как тонкие его пальцы скользнули по подлокотнику кресла, словно он пытался ухватить какое-то из воспоминаний за хвост, а оно утекало, как песок меж пальцев. — Не ужас, — заговорил он, тщательно подбирая слова. — и не кровь. Скорее, тонкую трещину, за которой заканчивается любовь и на губах остается вкус вины. Возможно, это прозвучит странно для чудовища, которым меня привыкли считать люди. А потом он добавил едва слышно: — Просто я слишком поздно понял, где у меня находится сердце. Я опустила глаза. У меня вдруг предательски перехватило горло и я надеялась, что это не простуда. И одновременно — что не разрыдаюсь самым позорным образом перед интервьюируемым. — Каково быть призраком? — спросила я наконец, еще ниже опустив голову и не глядя на своего визави. Баронет невольно хмыкнул. — Быть призраком — значит помнить слишком много. Это когда ты видишь, как движется время, но сам стоишь на месте. — он задумчиво побарабанил кончиками пальцев по подлокотнику и поднял на меня глаза. Голос его стал увереннее, — Иногда я думаю, что призраки существуют не из-за проклятия, а потому что в мире живых есть те, кто всё ещё о нас помнит. Я ловила его слова и в то же время боролась с наивной мыслью — не снять ли пальто. Оно было тяжёлым, промокшим, чужим моему телу. Но как только я коснулась застёжки, внутри что-то сжалось: будто я тронула не ткань, а щит. А кто снимает доспех в доме мёртвых? Томас чуть заметно приподнял бровь, когда я коснулась застёжки. Его взгляд остановился на моих пальцах, но в этом мгновении было больше, чем в словах. Он не отводил взгляд, пока я не убрала руку. — Я помню, каково это — не знать, где кончается защита и начинается страх, — произнёс он спустя паузу. — Или наоборот. — Простите? — я захлопала глазами, чувствуя, как все внутри похолодело. — Ничего, — Томас качнул головой, — продолжайте ваши вопросы. Я невольно сглотнула. На какую-то минуту мне померещился странный звук на лестнице, похожий на шорох дамских юбок. Вслед этого в воздухе странно запахло жасмином и миндалем, словно кто-то крался ко мне. Или сам дом предупреждал меня об опасности. Томас бросил взгляд в сторону лестницы, словно тоже что-то учуял, потом напрягся и мотнул головой. Стало тише и запах исчез. — Расскажите о Люсиль, — наконец продолжила я. После морока, который я только что ощутила, нельзя было не задать этот вопрос, — ее часто называют злодейкой… — Не злодейкой, — Шарп тут же оборвал меня на полуслове, словно остерегаясь, что нас кто-то услышит. — она была пленницей ревности, любви и страха. Никто не научил ее отличать каждое из этих чувств друг от друга. Взгляд его опять устремился куда-то мимо меня, и он добавил уже тише: — Люсиль была моей тенью с самого детства и всегда прикрывала мою спину. Я слушала его, затаив дыхание. Казалось, он говорил о любимой женщине, а не о сестре. — Но в один прекрасный день она все-таки нанесла удар, — безжалостно парировала я, положив руки на лежавшую на коленях тетрадь. Тепло от камина явно согревало меня и побуждало на дерзости. Шарп быстро поднял на меня глаза. В этом взгляде не было злобы — только боль, как у человека, застарелую рану которого вновь вскрыли для хирургических исследований. — Вы ведь не знаете, каково это — быть обязанным любви, от которой не можешь убежать, — произнёс он с глухим надрывом. — Люсиль… она была моим якорем. И моей клеткой. Мне казалось, если я уйду — она утонет. А если останусь — утону я. Он вздохнул и потер ладонью левую половину лица. Я отметила, что на щеке его движения стали медленнее, как будто нащупав отсутствующий след от удара, нанесенного сестрой. — Да, она сделала это. Но разве это зло? Знаете, чаще всего настоящее зло творит не тот, кто первый поднял нож. А тот, кто годами отворачивался. Я знал, что всё идёт к погибели, и молчал. Это тоже преступление. Он посмотрел на меня, и на мгновение в его взгляде проступила неуловимая, мучительная нежность — не к Люсиль, не ко мне, а, возможно, к себе прежнему. — Люсиль не злодейка. Пускай я не прощу того, что она сделала, но я… ее понимаю. Иногда это страшнее. Я смотрела на него и удивлялась, как легко он может защищать убийцу — ради любви и братского тепла. Неужели такова человеческая природа — покрывать даже самый омерзительный грех во имя кровных уз? — Вы понимаете, что она была неправа. И тем не менее, оправдываете ее слабости, — наконец прошептала я. — а был ли у вас человек, который бы позволил вам быть слабым? — Быть может, был. — Томас отвернулся от меня, глядя на пламя, — я сам себе не позволил. Я вдруг поняла, о ком он тактично умалчивает. — Это была Эдит? — спросила я тихо, боясь разрушить воцарившееся между нами хрупкое равновесие. Томас промолчал — лишь прищурился, точно видел в языках пламени что-то свое. Но по тому, как напряглись его плечи, я заметила во всем его облике что-то человеческое и уязвимое. А потом я тоже посмотрела на огонь. Поленья, подожженные невидимой рукой, потрескивали и правда успокаивающе, почти усыпляюще после тяжелой дороги, однако я уловила кое-что, что заставило меня проснуться — в огненных искрах мне привиделся тонкий женский профиль, длинные светлые волосы… Возможно, это была игра моего воображения. А может быть, сам Аллердейл, памятуя о единственной живой хозяйке, показал ее нам обоим? — Скажите, — попросила я тихо, — каково это — быть любимым женщиной, которая разглядела в вас не призрака, не злодея, а просто — мужчину? Мужчину, который читал ее рукописи, танцевал с ней, шептал милые пустяки на ушко во время снегопада… Томас прикрыл рукой лицо. — Прекратите. — выдохнул он срывающимся голосом. — Вы не понимаете, о чем спрашиваете. Этот мягкий умоляющий голос ударил прямо по обнаженному нерву. Я так много хотела еще спросить при этом, дожать его — но сдержалась. — Тогда… позвольте, я спрошу иначе, — тихо сказала я, пытаясь вернуть себе журналистский тон. — Если бы вы могли снова сказать ей что-то — что бы это было? Шарп убрал руку от лица и мне померещилось, что в больших выразительных глазах его блеснули слезы. — Я бы сказал ей: «продолжай писать». Пусть она не умолкает, пусть рассказывает пережитые истории дальше. Это единственный способ победить смерть и боль — рассказывать, пока кто-то слушает. — Спасибо, сэр Томас. — у меня еще были вопросы, но задавать их показалось сейчас кощунством. Я стала убирать тетрадь в высохшую у огня сумку и застегивать ее. Томас наблюдал за моими сборами так же пристально, как и вначале. — Вы уже закончили? — он, кажется, уже овладел собой и голос его звучал как и прежде спокойно. Даже немного отстраненно. — Да. Благодарю вас за уделенное мне время, — я кивнула, поднимаясь с кресла. Но у Томаса, кажется, было другое мнение о продолжении нашей беседы. — Тогда позвольте, я продолжу. Почему вы не задали мне остальных вопросов? Вы жалеете… меня или себя? Я остановилась, как вкопанная. Он попал в мою душу, но успокаиваться явно не желал. — Вы говорите, что пришли как журналист, — продолжал Томас Шарп, — но ведь наверняка вам хотелось услышать того, что обычно рассказчики не говорят? Об оправдании? Искуплении прегрешений? Или о том, что мертвые по-прежнему могут любить живых, что могут страдать? Если вы ответите мне, что это все неправда, я скажу вам, что вы сами ни разу не любили! Я бессильно опустилась обратно в свое кресло и откинулась на его спинку. Мне уже было все равно, что пальто будет все в пыли. Вопросы моего неожиданного интервьюера бились где-то в моих висках. — Нет, напротив. — я помассировала пальцами виски, — вы правы, сэр Томас. В ваших словах действительно есть разумное зерно… — Если вы действительно это понимаете… — Томас чуть наклонился вперёд. — Тогда вы тоже слышите их. Тех, кто шепчет. Кто просит. Кто не может уйти. Его голос перешел на свистящий шепот. — Сколько призраков вы носите с собой, миледи? Я хотела ответить, но слова застыли у меня в горле. Сейчас меня накрывало ощущение, будто я тонула в океане воспоминаний, а рука друга, вместо того, чтобы вытянуть и дать глоток воздуха, топила меня, наполняя легкие водой. Шарп качнул головой. — Не торопитесь ответить. Представьте, что у нас с вами есть все время мира. На задворках моего сознания мелькнула слабая мысль о том, что меня будут ждать с каретой. Я хотела уехать отсюда — и вместе с этим, что-то тянуло меня остаться. Сжав в руках сумку, я все-таки сняла ее с плеча и отложила в сторону. Аллердейл молчал. Это молчание было наполнено ожиданием исповеди — уже моей. Я поняла, что без нее я не уйду с этого места. И голос в моей голове тихо прошептал: «Теперь — ты».