Чемпионская ментальность

Венгрия

Ты смотришь мне в глаза —

не показалось, я делаю шаг назад.

Будто бы ничего и не произошло.

Может быть ничего и не произошло?

Это должно было случиться — напряжение между ними должно было рано или поздно натянуться до предела и лопнуть наконец. И оно лопнуло в номере Ландо, вечером после гран-при Венгрии, после вечеринки, где оба знатно набрались. Оскар зачем-то пошел за ним, молча следом, пропустив дверь собственного номера. Ландо, пахнущий шампанским, взъерошенный, уставший, излучал саму победу, вкус которой хотелось слизать с языка вместе с игристым. Почему-то вместо ощущения досады в груди Оскара жалось к ребрам что-то более жаждущее и тягучее. Ландо развернулся, оказавшись почти нос к носу с застывшим на пороге Оскаром. Светлые глаза впились в его, а на губах появился мягкий живописный излом. Наверняка очень мягкий. Норрис потянулся к двери без нужного для приличного жеста шага в сторону, прямиком Оскару за спину, и через секунду тот ощутил горячее дыхание на своей шее, а сзади хлопок. Отрезвляющий хлопок, он должен был быть таковым, но стал зеленым светом, прямым сигналом к действию. Падать к Ландо в объятия оказалось очень просто — он и так стоял на ничтожном расстоянии. Горячий, очень, очень мягкий и сладкий. Ткань светлой рубашки, до которой Оскар хотел дотянуться весь вечер, сейчас так неестественно чесала кожу ладоней, которые желали только прикосновения к смуглой коже. Все остальное в Оскаре мечтало о продолжении — чтобы его и дальше прижимали к холодной двери и вытягивали жизнь вместе с бесшумными стонами с губ. Ландо стискивал ребра и талию напарника так, будто завтра он исчезнет. Скажет, что это было неправильно и несправедливо по отношению к Лили. Назовёт все это ошибкой. Ландо, его чувства, те ощущения, что Ландо ему дарил. И они будут пытаться делать вид, что ничего не произошло. Завтра все так и будет. Оскар выберется из постели, думая, что Ландо спит, и сбежит к себе в номер, не увидит из-за стенки слезы, прожигающие щеки свернувшегося в клубок Норриса.

***

Ландо такой… игривый, Господи, в этой мягкой рубашке-поло, так кокетливо двигающийся в такт музыке. Оскар ловит его взгляд. Улыбка сама ложится на лицо. Чуть расфокусированный взгляд Ландо скользит к улыбке и его собственные кончики губ чуть взлетают. Он прикусывает нижнюю губу и так соблазнительно-невинно смотрит, наверняка не отдавая себе отчета в этой пьяной дымке, как выглядит со стороны. У Оскара жар одновременно и на щеках, и под брюками, и сердце замирает. Оторвать взгляд? Не сегодня. Оскар оттягивает ворот своей черной широкой футболки пальцами — нужно же как-то дышать. Ландо с этим не помогает, только хитро щурится. Жилочка на его шее соблазнительно бьется, вокруг все будто в замедленной розово-голубой неоновой съемке, люди, бокалы, танцы, все — размытое, темное и совершенно необязательно находящееся здесь. Лишнее. В номере Ландо лишними становятся сначала поло, затем футболка, затем Ландо находит лишними брюки Оскара (сам Оскар находит их утром лежащими комком в коридоре). Перед тем, как полностью освободить напарника от одежды, Ландо прижимается долгим поцелуем к месту под челюстью. На секунду страсть сменяется отчаянной нежностью, такой, о которой не говорят вслух. — Оск, — шепчет, обжигая словами влажную кожу шеи. — Почему ты меня не останавливаешь? Оскар сбито вздыхает, окутанный запахом Ландо, алкоголя и чего-то еще, жмурится, чтобы не встречаться взглядом (ведь если встретится, то придется говорить, думать, отвечать на вопросы). И припечатывает к его губам поцелуй — тягучий, лишающий воздуха, разума и способности задавать идиотские вопросы. У них обоих подкашиваются коленки. Так ощущается давняя, созревшая и распустившаяся потребность друг в друге. Разная и… неожиданно взаимная. У них бывают разногласия, конечно, но сейчас они понимают друг друга без слов. Невозможно не чувствовать на своей коже такие же мурашки, что и под пальцами — на чужой. Такое же сладкое возбуждение, такое желанное трение, выбивающее из них по тихому стону друг другу в губы, стоит Ландо только чуть сильнее прижаться бедрами. — Ландо, матерь божья, Ландо, — шепчет Оскар, но только сильнее жмурится, дышит его кожей, живет касаниями теплых рук на своих бедрах. Позволяет себе лишь короткий стон от неожиданности, и Ландо готов неловко кончить только от мысли, что является причиной этому стону. Ландо играет в русскую рулетку, но в револьвере нет пустых камор — каждый патрон на месте. Один — для его рук, которые не могут не чувствовать мягкие волосы Оскара, другой — для легких, которые отказываются принимать кислород без его запаха, третий… Победитель стоит на коленях, побежденный перестает стесняться своих стонов. И в эту секунду дело не в кубках. Пульс Ландо зашкаливает, пока он выцеловывает живот, косые мышцы и дорожку вниз к пупку. Он одинаково боится и того, что тот его остановит, и что не остановит. Наконец поднимает глаза на лицо Оскара, близкого к белой горячке, судя по виду, и цепляется за его взгляд. Смотрит снизу до безумия открыто, вопросительно, поглаживая голое бедро. Оскар закусывает губу. Разрешение получено. Ландо слизывает солоноватую каплю, помогая себе рукой, медленно, чтобы у Оскара был еще шанс остаться в сознании, обхватывает горячим ртом головку. Оскар хватается за стоящий рядом шкаф и за волосы Ландо. Будто без этого не удержится на ногах, или Ландо вместе с окружающей комнатой куда-то уплывет. Норрис все понимает. Он уверен практически на сто процентов — мужчин до него у Оскара никогда не было. И сейчас быть не могло, он в отношениях с Лили, но Лили где-то далеко, а он здесь, хрипло дышит, пока Ландо хочет подарить ему самый незабываемый, самый запретный опыт в его жизни. Единственное, что он способен ему подарить, даже если самому хочется другого. Оскар чувствует спиной холод стены, сводящий с ума на контрасте с потрясающим горячим ртом Ландо. Разумеется, это не может продолжаться долго, хриплые стоны, срывающиеся каждый раз, как Ландо меняет темп, превращаются в один долгий и тяжелый выдох. Все его тело напрягается, содрогается, он почти справляется с тем, чтобы отодвинуть голову Ландо, но тот прижимается и принимает в себя сколько может. Не может сдержать рвотного рефлекса, из глаз скатывается пара слезинок, но умопомрачительный оргазм Оскара стоит того. Ноги уже совсем не держат Оскара, и Ландо подхватывает его расслабленное тело, гладит, удерживает, случайно потирается о его бедро и еле сдерживает стон облегчения. Через пару секунд руки Оскара оживают на его теле, и прежде чем Ландо успевает это осознать, оказываются у края его ремня. Подушечки пальцев нежно и изучающе гладят, ласкают дорожку волос, и Ландо вжимается лицом в изгиб его плеча и шеи. Руки расслабленными движениями растягивают ремень, брюки плывут вниз, и ладонь мягко, но уверенно накрывает влажный член. У Ландо салюты перед глазами. Оскар выдыхает так, словно улыбается. Держится за спину и двигает кистью в таком идеальном темпе, что Ландо кажется, что он умер и попал в рай. Ландо кончает так ярко и опрометчиво, давясь стоном, жмурясь, хватаясь за плечи Оскара как за последнюю надежду.

Нидерланды

I don't need the world to see

That I've been the best I can be, but

I don't think I could stand to be

Where you don't see me

Стены, потолок, пол, зеркала, огромные и неуместные предметы в номере — давили на Ландо. Так сильно, что вытесняли весь воздух, выдавливали из легких. Он чувствовал себя похороненным заживо в этой мертвенной геометричной белизне. По виску скатилась капелька пота, он дрожал. В голове всплыл образ Оскара. Спокойный, наверняка принявший душ, пахнущий чем-то травяным и свежим. Оскар. Он ему откроет. Он разрешит ему просто побыть рядом, он ведь всегда впускал его — грязного, мокрого, уставшего, иногда даже обнимал. Может быть сейчас ему сложно делать разницу между «иногда» и «всегда», но ведь все это не важно? Ландо в спешной нерешительности добрался до нужной двери в другом конце коридора. До этого момента он ничего не слышал кроме шума крови в ушах, но резко сквозь него пробился голос — женский, из-за его двери. Норрис совсем забыл, что вчера к Оскару приехала Лили. Что сейчас они празднуют его победу вместе. Ландо прислонился лбом к косяку. Сделал глубокий вдох. За дверью смеялись два голоса. Отчего-то это осознание подействовало отрезвляюще. Норрис привел дыхание в норму. Оглянулся на свой номер — уж лучше он сейчас вломится и увидит то, от чего не сможет спать еще неделю, но только не вернется обратно в свой пустой белый карцер. Хорошо, что современный мир предоставляет целое море возможностей отвлечься и расслабиться. Плохо, что из всего многообразия Ландо выбирает теперь не шумные клубы и чужие постели, а наушники, сигареты и прогулку по ночному городу. Нужно, чтобы тревога отступила. Нужно успокоиться настолько, чтобы снова не дать себе впасть в паническую атаку в номере. Когда у Оскара гости. Нужно не думать об Оскаре и… обо всем остальном. Нужно не думать. Плитка под ногами серая. Старая. Удобная для ходьбы. Кроссовки довольно мягкие. Ноги забиты, мышцы напряжены и хорошо чувствуются. Руки горячие. Дрожат. Дыхание. Нужно немного замедлить. Пахнет Северным морем. Любимое море Ландо в Италии. Вдох. Выдох. Огонь от зажигалки яркий, ветра нет. Дым горький. Кончик сигареты тлеет красиво. Оранжевым. Родной цвет. Глубокий вдох с дымком. Выдох. Здесь вообще можно курить? Людей вроде нет. Вдох. Выдох. Проблема была не в нем, а в болиде. Ведь так? Вдох. Через какое-то время этого идиотского ритуала Ландо возвращается из мира тревожности в реальный. В номере его ждут несколько коротких часов относительно спокойного сна.

***

Незадолго до Венгрии. Ландо снова не спит. Простыни мокрые. За окном раздражающий фонарь. Отливает золотистым. Золото. Именно об этом он должен думать. Кубок чемпиона, кубок конструкторов для команды. Это его год. Его шанс войти в историю, нужно лишь немного постараться, потерпеть, удержаться. По-хорошему — поспать перед гонкой. “We are rivals.” Оскар — его соперник за кубок, только и всего, — слышат от него журналисты. Именно это он говорит своему отражению в зеркале, сбежавшему с глупого мероприятия для пиарщиков, где их с Оскаром снова заставляли быть невыносимо милыми, потуже затягивая ремень, думая о чем угодно, лишь бы только прошло это чувство в груди и жар внизу живота. То же самое слышит Макс в разговоре в клубе. Здесь много гонщиков — и Оскар тоже, только отошел наконец куда-то, оставив дурацкое отсутствие тепла слева и настороженность, куда он мог подеваться и что собирается делать со своими ужасными социально-клубными навыками. — Ландо, а Оскар об этом знает? — Различает Ландо в общем подчиненном басам из колонок шуме. Потому что Оскар не выглядит так, будто знает. Он таскается за Ландо хвостиком и, несмотря на годы в Формуле, не ходит на тусовки без Ландо. Его взгляд липнет к Норрису, будто тот всегда являет собой самое интересное, что есть в комнате. В любой комнате. Будто они не соперники за самое важное в своей карьере событие, а просто одногруппники, которым нечего делить. Почему Ландо так отчетливо видит это, а Оскар будто нет? — Ландо, наверное, в твою голову это не приходило, но жизнь и гонки можно разделять. Макс удостаивается самого скептического взгляда, на который только способен Ландо. — Как будто ты разделяешь. — Именно это и делаю. Из ниоткуда за спиной Макса возник Шарль, нагло влезая в поле разговора. Не слишком внимательному человеку могло бы показаться, что Шарль просто привлек Макса и что-то шепнул ему на ухо, ведь в клубе так громко. Но Ландо распахивает глаза чуть шире, потому что рука монегаска на ребрах Макса нежно гладит кожу сквозь ткань, а губы промахиваются мимо уха и целуют место прямо за ним. Взгляды, которыми они обмениваются кажутся Ландо настолько неприемлемыми, что он отворачивается. — Видишь? — через пару секунд говорит Макс, когда Шарль испаряется откуда и пришел. Сам Макс выглядит как сытый кот. — Я отлично разделяю жизнь и гонки. — Но о вас только ленивый не говорит… — И что дальше? О нас всех постоянно говорят. О тебе говорят вещи и похуже. — Это все вредит репутации, спонсорам, Боже, кому я это говорю… — Ну же, Ландо, ты же не в рабстве у своих оранжевых идиотов. Этот сюрреалистичный разговор заканчивается так же неожиданно, как и начинается, когда вместо Макса рядом оказывается пьяненький Оскар с напитками для них обоих. И Ландо на секунду верит, что сегодня им все может сойти с рук. Хотя бы свободное общение совсем не о гонках. О гольфе, о напитках, о неудобной кровати в номере. Хотя бы нежность, которая сквозит в многоточиях, хотя бы в имени Оскара, которое растворяется в заливистом смехе Ландо. Хотя бы неловкие объятия, что произошли от попытки удержать поддатого австралийца на ногах. И слишком уж глубокие вдохи Ландо, когда Оскар достаточно близко, чтобы чувствовать его запах. Древесно-цитрусовый, алкогольный, идеальный.

Испания (флешбэк)

Baby, just say

“Yes”

Порой Оскар распоряжался словами, будто они были платными. Иногда и Ландо включал какой-то фильтр, через который каша в голове не могла пройти. Одновременно это случилось, когда, нервничая перед гонкой, они сошлись за игрой в приставку и горячим чаем. Когда игры надоели, и Оскар приютил свою голову у Ландо на плече. Ландо не был таким уж заносчивым, чтобы выгнать его, погрузившегося в желанный сон, из своей кровати. Но был достаточно дотошным, чтобы не дать ему уснуть на чистом в кофте на молнии, непонятно где побывавшей ранее. И достаточно невнимательным, чтобы не заметить, как Оскар выдал свое пробуждение, приоткрыв глаза, и тут же их закрыл. Позволив снять с себя кофту и накрыть одеялом. Ландо лежал, слушая их размеренное глубокое дыхание. Чувствуя тепло с другой стороны кровати. Прокручивал в голове в очередной раз улыбки Оскара, адресованные ему, касания, искрящиеся взгляды. Не менее приятные, чем пузыристое шампанское со вкусом победы. Маленькие брызги счастья фантомно покалывали язык, стоило фантазии Ландо слегка разгуляться. Именно таким должен был быть Оскар на вкус. Ландо не хотел засыпать, но грезы все же были сильнее. Проснулся он от яркого луча, вырвавшегося из плена облака, специально чтобы морщинки вокруг его глаз проявились. И чтобы первым, что он почувствовал после наглых лучей на своем лице, была тяжелая уверенная рука на его талии. Бледная, с созвездием родинок. — Доброе утро, — хрипло и улыбчиво донеслось из-за спины. Ландо внезапно осознал, сколько тепла было вокруг него. Он был буквально прижат к Оскару. — Извини. Украл у тебя кровать и здоровый сон перед гонкой. — Ничего, — так же хрипло со сна ответил Ландо. — Мы не опаздываем? — Немного. Я приму душ у тебя? — Конечно. Фильтр в голове Ландо имел такое свойство — недолговечность. Шарль чувствует это на своей шкуре, когда в пост-гоночном интервью Ландо задает сомнительный вопрос про дезодорант. Шарль мог бы заподозрить что-то. Только вот еще утром Шарль невзначай заметил Оскара, во вчерашней одежде выходящего из моторхоума Ландо. Заметил, потому что тоже шел рано, во вчерашней одежде, из чужого моторхоума. Так что Шарль просто вспоминает себя моложе, не умеющего скрывать ни единой эмоции, особенно рядом с Максом, и молча улыбается.

***

Ландо не давал Оскару остаться с ним наедине. Всегда рядом был кто-то из механиков, кто-то из команды, начальства, друзей — кто угодно, лишь бы Оскар не смог превратить свои сложные взгляды в неловкий разговор. Ландо сбегал, придумывал оправдания, изводил Оскара. Методично и невесомо. Будто и не он сам всему причина, а Оскар надумал невесть чего. Но Оскар же ничего не будет надумывать, у него есть Лили. Пусть она уже давно не появляется в паддоке — не важно, главное, что Ландо сделал глупость, Оскар тоже сделал глупость, о которой жалеет, и Ландо точно не хочет этого слышать. Иначе он не сможет даже касаться себя по вечерам в душе, держась за самую тонкую и неосязаемую надежду на… не важно, все не важно. Они друг друга больше не отвлекают всякими неважными глупостями от действительно весомого — от борьбы за титул. Что с того, что было в Венгрии? Оскар, кажется, получил, что хотел, а Ладно должен был ненадолго пресытиться, чтобы наконец перестать думать об этом. И наконец сфокусироваться на чемпионате. Шансы есть у обоих. Борьба за каждую миллисекунду на треке, за каждое потраченную на проработку и подготовку мгновение.

Монца

All this touching, all this touching

All this touching, all these faces

All this fun is overrated

Оскар был зол на команду. Ландо выглядел отсутствующе. Уж лучше бы он был в ярости. Хотя бы на кого-нибудь, хотя бы на Оскара. Это сбивало с толку и тушило в Оскаре собственное негодование с оттенком разочарования какой-то склизкой фрустрацией. Задавать вопросы о решениях им не полагалось сегодня. И обычно тоже. Полагалось слушаться и помалкивать о том, что на самом деле стояло за «Папайя Рулс». Быстрый брифинг, и они совершенно одни в комнате с большим столом. — Я не хотел… — Я знаю, — зачем-то оборвал Оскар. Хотя и хотел услышать. — Я не просил отдать позицию. Я не хотел ее забирать. — Это не твоя вина, Ландо. Я знаю. — Я не… — у Ландо дрожали губы, искажая идеальную линию болезненным надломом. — Я не понимаю, почему они это делают снова. — Питстоп? Ландо зажмурился и кивнул. — И он тоже, да. Это даже смешно. Это же не я… Казалось, будто еще чуть-чуть и слезы пробьются сквозь крепко сжатые веки. В Оскаре что-то надламывается. Наверное, та самая чемпионская ментальность. И он прижимает Ландо к себе, устраивая руку на его голове. — Ты хорошо гонялся. Ты делал все, что мог. Плечи Ландо вздрогнули. — Это не ты. Ты все сделал правильно. И это была твоя позиция, я не мог тебя обогнать всю гонку. — Это не честно к тебе. — Да. Но это не ты. И тебя не за что освистывать. Я не зол. Я просто… не понимаю, что происходит, но я не зол на тебя. — Правда? — почти неслышно пробубнил Ландо. — Клянусь. Ландо постепенно расслаблялся в руках Оскара. Ровно до того момента, как осознал, где находится и на чье плечо скатываются его слезы. — Эм, Оск… — он сделал попытку высвободиться. — Извини, я… немного вышел из себя. Мне жаль. Давай не будем об этом, ладно? И Ландо снова исчез, словно его там и не было. Потому что окутанный запахом и заботой Оскара, он настолько погружался в свои теплые чувства, что все остальное теряло всякую важность. Его титул, борьба и так далее по списку теряло значимость. Его сердце больше ничего не хотело — потому что все, о чем он мечтал, на секунду окружило его теплом и заботой. Он был принят, понят, он был не один. И это было неправильно. Он не мог никого подвести из-за этого чудовищного идиотизма с чувствами.

Азербайджан

Вертятся нежности на языке

Но никто их не произнесёт

Оскар никогда никому в этом не признается, но его чемпионская ментальность, может быть, и не такая чемпионская. Потому что, кажется, болеть за своего главного соперника, наблюдая за гонкой со стороны, это немного не по-чемпионски. А еще ждать от него хоть слова больше, чем тот должен сказать ему по контракту. После его схода ему ничего не говорят. Будто ничего и не случилось. Он знает, что для команды это только в плюс, но вслух о таком никто не говорит. Молчание и без того многозначительно. А вот Ландо слушает про горечь и грусть. Про то, что нужно обо всем забыть и двигаться дальше. Ландо сбегает сразу, как выдается возможность, и настроение Оскара, до того бывшее где-то в яме, пробивает дно этой самой ямы. Это тоже не по-чемпионски. Может быть, пропускать Ландо вперед в Монце тоже совершенно не играло ему на руку, но Оскар знает, что это командный спорт. В случае победы это он будет держать в руках кубок, но его работа — всего лишь часть общей. Если бы учитывались лишь личные способности пилотов, Шарль Леклер бы не жил в условиях затяжной депрессии в Феррари. Автоспорт командная работа. Поэтому у него есть связь с инженером. Поэтому у него есть напарник, механики… Все, о чем он мечтал, но в реальности обернулось бредовым кошмаром. Идиотская влюбленность в напарника, который не хочет его видеть, команда, не желающая для него победы, его разваливающаяся на глазах железная воля и спокойствие. Между ними какой-то зловещий неловкий холод. Будто вымученный.

Сингапур

I need you to love me more,

Love me more, love me more,

Love enough to clean me up,

Clean me up, clean me up

Всё в оранжевом, в фейерверках, в огнях, всё так… тошнотворно. Команда. Такое теплое слово. Когда-то было. Когда все только начиналось. Когда оранжевый был поддержкой, утешением, мотивацией, рвением к победе и просто Ландо Норрисом. Его смехом, его близостью. «Хорошая гонка, тяжелая гонка, Оскар, спасибо…» На этом Оскар щелкнул, и голос Зака заглох. Слышать не хотелось ни чужих гимнов, ни поздравлений, да ничего не хотелось. Только сбежать подальше от этого кошмара наяву. К черту все, к черту кубок конструкторов, к черту все, что за ним стоит. Хаос, хаос, унижение, игнорирование проблем, боль, снова хаос. Не так он видел свой год в Макларен. У него забрали борьбу с Ландо, у него забрали самого Ландо — счастливого и непосредственного Ландо. Тяжелый влажный сингапурский воздух с трудом проникает в легкие. Шлем снимать не хочется. Камеры, направленные на него, только и жаждут под него забраться. Туда, где под цветастой броней из красных влажных глаз стекают по щекам слезы. Это должны были быть слезы победы, а это слезы боли и одиночества, горькие и горячие. Оскар просто горит изнутри. От несправедливости, отвращения и желания убраться подальше. Осуществить побег ему не дает Софи, его пресс-офицер. Он слышит от нее что-то успокаивающее, просьбы собраться и отпраздновать с командой. Команда, к слову, сейчас на подиуме. Зак, Андреа, Ландо в смешной розовой кепочке. А Оскар там, внизу, рядом с Софи, и она говорит, много говорит, потому что его нужно отвлечь и подождать, пока краснота хоть немного спадет с глаз. На чуть трясущихся ногах он наконец доходит до журналистов, отвечает собранно с виду, но на автопилоте. Все его существо выражает изнеможденность. Каждый ответ выражает просьбу закончить с вопросами. Уйти, закрыться в номере и не отвечать на звонки в ближайшие сутки. А на заднем фоне празднует его команда. Фотографы запечатлят его на фотографиях, с натянутой широкой улыбкой, жмущего руку Ландо. Если до этого Оскар думал, что хуже быть не может, то он в этом ошибался, потому что Ландо смотрит на него со всей вселенской виной. Его натянутая улыбка подрагивает от напряжения, а сердце Оскара падает с обрыва.

***

Оскар проходит мимо комнаты для совещаний и слышит крики. Ландо и Зака. Оттуда доносится что-то вроде «да что вы творите» и «успокойся Ландо, это работает». Оскар проходит мимо, но вскоре за ним раздаются быстрые тяжёлые шаги — из комнаты вылетает Ландо, красный, с горящими глазами. Оскар останавливается и замирает. Ландо почти врезается в него. Они застывают, смотря глаза в глаза. Отсутствующий взгляд Оскара и разбитый Ландо. Ландо приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но Пиастри качает головой, останавливает. — Пожалуйста, Ландо, — шепчет одними губами. — Оскар… пожалуйста, не уходи. — Зачем? — Мы можем поговорить? — Ты хочешь поговорить именно сегодня? — вымучено выдыхает Оскар. — Я просто… твоя семья же не приехала? — Нет. — Давай переоденемся и уедем. Оскар замешкался всего на секунду, и этого хватило, чтобы сдать и без того несуществующую оборону. — Ладно. Спустя час они сидели на полу на мосте, напоминающем ДНК, в мягких толстовках, и смотрели на ночной Сингапур, уже изрядно натерший глаза. В этом странном моменте было слишком много необъяснимого. Слова вертелись у обоих на языке, но ночной легкий ветер сносил их, не давая собраться во что-то осмысленное. — Я случайно тебя задел. Почти что и не заметил сам, — прервал тишину Ландо. — Сильно сбил? — Не сильно. Просто… ну, как всегда. Зак дал понять, что им это не важно. Ландо сглотнул. — Мне жаль. — Все… в порядке. Не ты делал мне питстоп, не ты решил, что наша чистая борьба в этом сезоне окончена. — Я скучаю по ней. — М? — Я скучаю по нашему соперничеству, — Ландо звучал хрипло и как-то сдавленно. — И я скучаю. — Когда я увидел тебя после гонки… — Ландо, я тебя прошу. Ты привез меня сюда чтобы пожалеть? Ландо сжался и уткнулся взглядом в пол. — Извини. Нет, я… наверное, ты хотел бы сейчас быть с семьей или с Лили. — Мы с Лили расстались пару месяцев назад, — бросил Оскар, будто пустил блинчик по воде. Так просто, словно упомянул, что завтра будет солнечно. — Оу. Прости, я не знал. Я недавно… — Ландо прикусывает язык. — Недавно что? — Не уверен, что ты хочешь знать. — Ландо, — Оскар скосил на него взгляд. Британец ковырял крышечку бутылки воды. — Недавно проходил мимо твоей комнаты и слышал… ну, смех, я думал… — В Зандворте? — Да. — Мы с Лили остались друзьями. На самом деле, наши отношения давно превратились скорее в дружбу. Она забежала поздравить меня с победой. Ничего не… А почему ты проходил мимо моей двери? Она была в самом конце коридора. Пальцы Ландо замерли на крышечке. — Зандворт был тяжелым, — только и смог выдавить Ландо. — О. Ты искал меня? — Да. — Лили ушла довольно скоро, и я пошел проверить тебя в номере, но ты не открыл. — Я вышел провериться. Что ты имеешь в виду, говоря, что пошел меня проверить? — У тебя был сход. Ужасный. Я предполагал, что ты чувствуешь себя не очень. Просто подумал, что, может быть, ну. Мы бы могли немного отвлечься. Сердце Ландо планировало пробить ребра. — Оскар, тогда, в Венгрии, ты с Лили… — Ага. Мы уже были не вместе. — Почему ты мне не сказал? Оскар не знал, как ему ответить, чтобы не выглядеть жалко. — Я не думал, что мы так близки, чтобы делиться подробностями личной жизни. И что для тебя это не одно из свиданий в веренице… — Оск, Господи. Ландо на него не смотрел. Он уткнулся носом в свои колени, зажмурив глаза. — Ты ушел, потому что… У Оскара в горле было суше чем в пустыне, несмотря на то, что он периодически отхлебывал воду из своей бутылки. — Не думал, что интрижки на одну ночь остаются на утренний завтрак, — он сглатывает комок. Из Ландо вырывается такой мучительный вздох, что Оскар не понимает, нужно ли ему сейчас жалеть о своей откровенности. — Прости. Мне не стоило так прямо, наверное, это звучит как упрек или как… — Черт, Оскар! Я был уверен, что ты в отношениях. Я был уверен, что ты просто пьян, запутался в своих чувствах и… — Ландо, — Оскар звучал обреченно. — Я путался в чувствах, но это было давно. — Давай уедем отсюда. В смысле в отель. Это был очень тяжелый день. — Ты не хочешь продолжать этот разговор? — Нет, нет, я хочу. Мне просто нужно. Черт, — Ландо потер лицо ладонями. — Мне кажется, что у меня бред от жары. Что я перегрелся в болиде и лежу в бреду в больнице. — Могу тебя заверить, что это не так. — Если ты моя галлюцинация, то это неубедительно, — Ландо наконец посмотрел Оскару в глаза. Он и забыл, насколько близко они сидели друг к другу. — А твоя галлюцинация могла бы сделать вот так, — хрипло спросил Оскар, будто бы до безумия боясь ошибиться и спугнуть Ландо, но быстро, пока не растерял храбрости, припечатал свои сухие губы к губам Ландо. Теплым и мягким. — Думаю, она бы именно это и сделала. Оскар, стой, — он тут же спохватился. — Что мы делаем? — Полагаю, исправляем вещи между нами, — меланхолично отозвался Оскар, смотря своими невозможными карими глазами. — И что нам дальше делать с этими вещами? У нас разница в 22 очка в чемпионате. Мы же боремся за титул. А если мы подведем команду? Как нам бороться если… — Ландо. Во-первых, нам не будет легче бороться, просто оставив все как есть. Во-вторых, подведем эту команду? Которая подводит нас так, будто именно это и прописано в их контрактах? Которая заставляет нас играть на публику, будто мы профессиональные актеры, а не гонщики? Которая сначала говорит о честной борьбе, а затем делает это? Не сдерживающая обещаний? Не справляющася с пит-стопами? Ландо беспомощно простонал в плечо толстовки Оскара. — Я ненавижу, что ты прав. Ненавижу, что отдал команде все, на что был способен. — Не думаю, что мы может сейчас что-то с этим сделать. Поехали в отель, Ландо. Пожалуйста. — Хорошо. Хорошо, поехали.

***

— Чай? — предлагает Оскар. Он сам не до конца понимает, откуда в нем взялась эта уверенность. Наверное, его уставший мозг сложил дважды два, и вышло, что Ландо бегал от него по самой прозаичной причине — думал, что был ему не нужен. Подумать только. — Да. В тоне Ландо сплошная растерянность. — Я думал, что ты жалеешь о той ночи, — буднично говорит Оскар, возясь на кухне с чашками. За окном ночь, а номер освещает несколько теплых светильников. В этой атмосфере даже голоса звучат интимнее, ниже и мягче. — Ни секунды. Но я был уверен, что жалеешь ты. И не хотел слышать этого от тебя. — Ты идиот. — Ага. — И я идиот. — Да. Разговор замер. Оскар закончил и наконец повернулся с чашками. Они сели рядом, грея руки о дымящийся напиток. — Ландо… может быть, я сейчас скажу то, что оскорбит твои чувства к Макларен. Но, честно говоря, мне сложно смотреть, как ты ломаешься под давлением. И для тебя, может быть это не так, потому что ты давно в маках, но для меня команда — это ты. Ты меня держишь именно здесь. Мы уже взяли кубок конструкторов и командой мы больше не рискуем. Давай на трассе мы не будем потакать им. Нам обоим нужна честная борьба, а не бесконечные уступки друг другу. То, о чем договоримся до гонки — священно. — Быть вдвоем против всех? — Вроде того. Как Бергер и Алези. Ладно хихикнул в кружку. У него немного кружилась голова. И от усталости, и от предложения Оскара, слишком хорошего, чтобы быть правдой. — Что насчет последствий? Если мы примем неправильное решение? Если слишком увлечемся борьбой? — Будем стараться бороться только чисто. Я не хочу тебя подставлять. Ты можешь от всего отказаться. Но я хочу победить или проиграть честно. — Я тоже хочу честно. Я не смогу видеть титул, полученный… так. Как Зак хочет. Оскар, ты правда готов довериться моим решениям на трассе? — Да. — Я даже сегодня задел тебя, совершенно случайно. И я часто нервничаю. Ошибаюсь. Я не уверен, что сам бы доверился себе. — Я готов простить ошибки тебе, а не третьим лицам. Я знаю, что ты не специально. Я готов играть жестко, но не грубо. — И как это может повлиять на… нас? — Гонка это гонка, Ландо. А мы… не всегда будем пилотами.

Остин

Just need you to tell me we're alright

Tell me we're okay

Первый поворот — контакт. На этом спринт для Макларенов заканчивается. Ландо сбегает в комнату пилотов. Все случилось так быстро, что он даже не успел разозлиться, разочароваться, легкое шоковое состояние. Фрустрация придет позже, а пока он просто должен прийти в себя и на секунду побыть одному. Может быть, почти одному. Он не успевает толком прийти в себя, как зачем-то открывает дверь и выходит — напротив дверь Оскара. Он должен знать, что их договоренность в силе. Что все в порядке. И еще что Оскар не хотел. — Извини, я не хотел, — слышит он еще раньше, чем успевает открыть до конца свою дверь. За ней стоит Оскар, растрепанный и горячий. Во всех отношениях горячий. Буквально пышащий жаром, делающий шаг навстречу. Мягкий румянец на щеках и лихорадочно горящие глаза. — Я очень надеюсь, что машины успеют починить, мне жаль, Ландо, — с каждым словом Оскар все ближе. — Ты не злишься на меня? — Было почти в самые губы. — Не злюсь, — Ландо захлебывается в этих глазах, которыми, как ему кажется, его прожигает до самого сердца. — Хорошо. — Хорошо, — последнее «хорошо» растворяется, когда они синхронно прижимаются горячими губами друг к другу. Оскар и не планирует останавливать свое наступление, так что Ландо оказывается прижат к ближайшей стене за талию, держась за плечи Оскара как за спасательный круг. Кусачий голодный поцелуй, мокрый, как и они сами, выбивает все мысли из головы и воздух из легких. Когда их дыхание становится сбитым и срывающимся, Оскар прижимается губами к шее, терзая краснеющую кожу. — Оск, — высоко тянет Ландо. — Тише, мой хороший, — выдыхает Оскар Ландо на ухо, пуская по всему телу электричество. И сразу прикусывает мочку, как будто Ландо было недостаточно. Ландо позорно скулит и неосознанно жмется бедрами. Оскар не помогает — протискивает колено между ног Ландо, и последнему, прижатому к стене, не остается ничего — только поскуливать, стискивать плечи и искать контакта с губами. Оскар с удовольствием дает ему все, чего от него требуют, отпуская талию всего на секунду, чтобы начать избавлять бедного нуждающегося британца от плотного комбинезона. Ландо впивается пальцами в термо-кофту Оскара, поскольку его комбинезон уже спущен и болтается на бедрах. Ткань послушно позволяет натянуть себя до допустимых пределов, к счастью, поскольку осторожничать Ландо точно не намерен сейчас. Ему нужен Оскар срочно, здесь, экстренно, как диабетику укол инсулина, потому что еще чуть-чуть и он потеряет контроль над телом, упадет в обморок от переполняющих чувств. А он точно не хочет пропустить и секунды такого Оскара. Такого — жаркого, раскрасневшегося, берущего под контроль все между ними. Прижимающегося губами к его груди, беспорядочно осыпающего его поцелуями. Ландо хотел бы расслабиться, откинуть голову, но просто не может оторвать взгляд от этого. Особенно когда Оскар языком мажет по коже и накрывает губами темный сосок. Ландо думает, что тут и закончится его личность. Когда Оскар втягивает его, чередуя ласки языком с покусыванием, Ландо уже ничего не думает. — Оска, боже мой… Оскар только мычит ему в кожу, опускаясь ниже. Руки Ландо находят свое место в его волосах. Оскар на коленях — такая картинка отпечатывается на его сетчатке. Наверное, навсегда. Сам Пиастри держит его за бедра, крепко и уверено, его язык проводит неровную линию от пупка вниз, не останавливаясь у границы штанов, а цепляясь за нее зубами. Раздевать полностью у него нет ни времени, ни усидчивости, так что низ комбинезона вместе с бельем остается висеть в районе коленей. — Думаю, мне все же следует извиниться, — глубокое дыхание выдает то ли страсть, то ли волнение. — Должным образом. Ты позволишь? И, о господи, Ландо кажется, или это мольба в его глазах? — Да, — за сдавленным утверждением вырывается очередной полу-всхлип, полу-стон, потому что Оскар не намерен медлить. Он берет быстро, глубоко и ужасно старательно. Ландо не знает, как он должен себя чувствовать. Он только сжимает волосы, мокрые от пота, выбивая из груди Оскара стон, вибрацией возвращающийся к Ландо. Пиастри жмурится, и с этим напором так сногсшибательно контрастирует нежное поглаживание большим пальцем бедра. — Оск, я сейчас, пожалуйста, — Ландо скулит, но не пытается оторвать его от себя — это всё сейчас слишком для маленького доведенного до предела Ландо. У него подкашиваются ноги, мышцы сокращаются, он почти перестает удерживать себя. Кажется, у них традиция такая. Быстрый жадный секс у стены — для большего нужно терпение. Ни о каком терпении пока речь не идет. Ландо, не сдерживая хриплых стонов, кончает. Без страхов. Без сожалений. Будто мир отошел на несколько планов дальше, реальными остались только ощущения. Оскар подхватывает его на руки и относит почти бессознательного на небольшой диванчик. Ландо приходит в себя только через пару минут, обнаруживая себя прижатым к дивану безумно вкусно пахнущей тушкой с очень тонкой талией. — Оск, а ты?.. — как бы он себя не чувствовал, оставить Оскара ни с чем? О нет. — Я… да. Тоже. Все хорошо. — Ты? Когда? — Знаешь, ты довольно горячо стонешь, — расслабленно-смущенно вплетает слова Оскар в мягкий поцелуй. — Я не знаю, я больше впечатлен или разочарован тем, что мне даже ничего не пришлось делать. — Ну мы могли бы… но не сейчас. — Могли бы? — Черт, Ландо. В чем ты сомневаешься сейчас? — Не знаю. Обычно передо мной так не извиняются. — Но этого хватило, чтобы ты меня простил? — Если я скажу нет, что тогда будет? — Хм. Думаю, мы могли бы не расходиться по номерам сегодня. Мне, кажется, нужно постараться лучше? — О боже. — Ты совсем не веришь, что я могу быть лучше в этом? — Нет, Оскар, я не верю, что это происходит. И не представляю, что может быть лучше. — Хорошо что я всегда вижу, куда можно расти, — хитро щурится Оскар. — Боюсь, нас пресса потеряла. — Ты не поверишь, но мне таааак наплевать, — сейчас у Ландо правда нет никаких планов на жизнь, кроме как лежать под чужим теплым весом и гладить его спину подушечками пальцев.

***

«Вина Оскара? Оскар не виноват, его просто задели» услышат журналисты. Стоны. Их услышат живущие на этаже с пилотами Макларен сегодня ночью.