Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Следующим уроком по расписанию значилось ОБЖ. Его вела Зинаида Ивановна, преподавательница древняя, как сама школа, казавшаяся неотъемлемой частью её стен, ожившим портретом из школьной галереи. Её монотонное, тихое бормотание было таким же привычным атрибутом кабинета, как и пыльный макет противогаза на шкафу, на который десятилетиями смотрели скучающие поколения учеников. Воздух в кабинете был густым и неподвижным, пах старыми учебниками и меловой пылью. Главная мудрость, усвоенная всеми поколениями учеников, заключалась в простом и незыблемом правиле: не привлекать к себе внимания. Не орать, не свистеть и громко не слушать музыку, а просто делать вид, что внимательно внимаешь её бесконечным, лишенным эмоций наставлениям о поведении в зоне химического заражения или при сходе снежной лавины в условиях, далеких от нашей равнинной местности. Это был немой договор, священный и нерушимый. Взамен в дневнике к концу урока гарантированно появлялась жирная, ни к чему не обязывающая пятёрка, ставившаяся с таким же безразличием, с каким мы её получали. Я неспешно, с напускной небрежностью, подошёл к своей новой парте. Света уже сидела на своем месте, склонившись над новенькой тетрадью, пахнущей свежей бумагой. Кончик ее ручки выводил на полях аккуратные, почти воздушные узоры. Она казалась целиком погружённой в свой собственный, отгороженный от шума и суеты классной комнаты мир, в некую невидимую скорлупу спокойствия. — Вот и я, — сказал я, стараясь звучать небрежно, и с приглушенным грохотом вывалил на парту содержимое своего рюкзака. Из его недр посыпались смятые тетради, огрызок карандаша и несколько конфет в мятой обертке. Я с деланым равнодушием принялся рыться в этой груде, отыскивая самую потрёпанную, нарочито неопрятную тетрадь по ОБЖ и ручку с обкусанным до основания колпачком — мой главный атрибут «творческого беспорядка». Шум моего водворения заставил Свету оторваться от ее занятий. Она подняла на меня глаза, в глубине на мгновение мелькнуло что-то знакомое, теплое — отголосок нашего утреннего разговора. Но это длилось лишь долю секунды. Потом ее тонкие ноздри слегка, почти незаметно дрогнули, она принюхалась, и ее взгляд мгновенно изменился. Он стал твердым, холодным и пронзительным. Прямо как у ее матери, Ирины Владимировны, когда она впервые с триумфом застукала меня с тлеющей сигаретой за гаражами возле школы. Тот же самый взгляд — смесь брезгливости, разочарования и странного торжества. — От тебя сильно пахнет табаком, — констатировала она, и ее голос, еще недавно такой живой, потерял всю свою теплоту. Он стал ровным, плоским и безразличным, как диктор, зачитывающий сводку погоды. — Ты что, курил только что? Моё показное равнодушие, вся моя напускная взрослость мгновенно испарились, словно их и не было. Под этим холодным, оценивающим взглядом я снова почувствовал себя несмышлёным школяром, пойманным на воровстве мелка у доски. Глупым, мелким и пристыженным. — Ну... — Я замялся, ощущая, как по щекам разливается предательский густой румянец. Голос мой предательски дрогнул. — Это просто... так, минутная слабость. Знаешь, первая перемена, все курят... А я просто постоял рядом. — солгал я, чувствуя, что вру отчаянно и неубедительно. — Я не люблю, когда курят, — резко, почти отрывисто перебила она меня, с такой силой нажимая на свою ручку, что та оставляла глубокие, почти рвущие тонкую бумагу следы в тетради. Казалось, она вычерчивала не узоры, а свое негодование. — Это противно, нездорово и отвратительно пахнет. От одежды, от волос... И тут мой собственный язык, совершенно отбившись от всякого контроля со стороны мозга, выдал фразу, которая повергла в шок сначала меня самого, а потом, похоже, и ее. Фразу нелепую, абсурдную и совершенно необдуманную. — Хочешь... я брошу? В классе на секунду воцарилась гробовая, неестественная тишина. Замер скрип ручек, прекратился тихий шепот за спиной, и даже монотонное бормотание Зинаиды Ивановны у своего стола оборвалось, будто она, вечная и неизменная, все же на мгновение выпала из своего привычного транса. Света медленно, с нескрываемым, откровенным изумлением подняла на меня глаза. Она изучала мое лицо, вглядывалась в каждую черту, в поисках тени насмешки, иронии или шутки. Но на моем лице было написано лишь чистое, неподдельное недоумение от моего же собственного предложения. Я и сам не мог поверить в то, что только что произнёс. Что, чёрт возьми, со мной сегодня творится? Учебный день только начался, а я уже веду себя как полный идиот, готовый на необдуманные, пафосные обещания, которые выполнять, если честно, и не собирался. Бросить? Да я и не начинал по-настоящему, так, баловство, дань стадному чувству. А теперь вот сижу перед этой девочкой с серьезными глазами и чувствую себя полным кретином. Мы сидели молча, избегая взглядов друг друга, до самого конца урока. Зинаида Ивановна, не оборачиваясь, поставила в мой дневник обещанную жирную пятерку. Но сегодня она не радовала. Я механически собрал свои вещи в рюкзак, все еще ощущая на себе холодный след того взгляда. И вот подошёл к концу мой первый учебный день в этом году. Он был... странным. Не таким ужасным и тоскливо-предсказуемым, как обычно. Непохожим на все предыдущие первое сентября. Этот день был другим. Даже немного загадочным и... интригующим, несмотря на весь его идиотизм и нелепость. Я неспешно шел домой, подбрасывая ногой пустую жестяную банку из-под газировки. Она с сухим, дребезжащим лязгом отскакивала от асфальта, и этот звук был единственным аккомпанементом моим мыслям. А в голове назойливо, по кругу, вертелась лишь одна мысль: что это со мной сегодня было? Кто тот человек, что утром болтал с Светой, а потом на полном серьезе пообещал ей бросить курить? Надеюсь, родители уже дома, и ужин будет готов. Домашку задали немного, чисто символически, так что можно будет спокойно часок потупить в телефоне, ни о чём не думая, а уж потом, за чашкой чая, сделать её. Впереди ещё целых девять месяцев учёбы. Но почему-то сейчас, глядя на розовеющее вечернее небо, они не казались мне такими уж безнадёжными и безрадостными. В них появилась какая-то неуловимая, едва заметная искра. И пахло от этой искры не табаком, а чем-то совершенно новым.