Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Моё пробуждение не было постепенным и ласковым. Оно случилось внезапно, грубо и болезненно, будто кто-то вырвал меня из объятий беспамятства и швырнул обратно в реальность. В висках с удручающей, монотонной ясностью застучали отбойные молотки, каждый удар которых отзывался глухим эхом во всей черепной коробке. А во рту царило полное опустошение и ощущение, будто там на постое ночевала не просто рота пожарных, а целый полк, причем после тяжелого и грязного боя. Пересохший язык, казалось, прилип к нёбу, а горло саднило и горело. Я лежал на спине, не решаясь пошевелиться, потому что каждое, даже самое микроскопическое движение, тут же отзывалось в голове тупой, раскатистой болью, волнами накатывающей изнутри. Я медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, повернул голову набок. Первое, что предстало перед моими затуманенными глазами, — это спящий Пашка. Он был развален рядом, как мешок с костями, его рот был безвольно открыт, а к щеке прилипла мятая футболка, служившая ему, судя по всему, и подушкой, и носовым платком одновременно. Мы оба были в той же одежде, что и вчера, и от нас обоих несло едким, многокомпонентным коктейлем: запахом сигаретного дыма, въедливым перегаром, дешевым алкоголем и чем-то еще — смутной, но отчетливой аурой тоски, которая, кажется, пропитала ткань насквозь. Собрав всю свою волю в кулак, я предпринял попытку приподняться на локтях. Это решение оказалось роковой ошибкой. Комната перед глазами резко поплыла, закружилась, завертелась в каком-то дурацком вальсе, а из желудка к горлу подкатила тошнота, горячая и соленая. Я с глухим стоном грохнулся обратно на подушку, смачно и негромко выругавшись. Казалось, сама гравитация ополчилась против меня. — О, посмотрите, кто проснулся, — раздался с порога голос, холодный и ровный, без единой нотки сочувствия. В дверях, как грозный ангел-хранитель, возникла мама. Она стояла, плотно скрестив руки на груди, и смотрела на наше с Пашкой жалкое зрелище. На ее лице было то самое фирменное выражение — смесь профессионального нейрохирургического анализа, глубочайшего разочарования и легкого презрения, которым, я был уверен, она провожала в морг особо безнадежные и неинтересные с медицинской точки зрения случаи. — Ну что, как вчера отпраздновали? — спросила она, и каждый звук в ее вопросе вонзался в мои барабанные перепонки, как раскаленная игла. — С добрым утром, — просипел я, зажмуриваясь от яркого, невыносимо агрессивного солнечного света, пробивавшегося сквозь шторы. Голос мой был чужим, хриплым и слабым. — Всё нормально. Попытка номер два занять вертикальное положение снова провалилась с треском. Пол уходил из-под ног, а стены дышали и изгибались, словно живые. — А вот не надо было вчера нажираться, как последний алкаш! — начала свою утреннюю, предсказуемую, как восход солнца, лекцию мама, сделав шаг в комнату. Ее присутствие казалось физически ощутимым, оно давило на меня. — И Пашку спаил! Совсем совесть потерял? — Да его и спаивать не надо, — буркнул я в ответ, в который раз пытаясь отлепить свою тяжелую, свинцовую голову от подушки. — Он сам, как джип в болоте, засел в этом деле по уши. В этот момент Пашка, словно в подтверждение моих слов, издал какой-то булькающий, нечленораздельный звук, беспомощно перевернулся на другой бок и, не открывая глаз, тыкнул в меня резко согнутым локтем, пробормотав что-то невнятное про «не шуми». — Где вы вчера были? — голос мамы прозвучал с новой силой. Он был острым, точным и безжалостным, как лезвие скальпеля, готовое вскрыть любую ложь. Я нахмурился, ощущая, как кожа на лбу натягивается. Нужно было напрячь память, просеять сквозь густой, непроглядный алкогольный туман хоть какие-то обрывки воспоминаний. Выпускной. Духота актового зала. Танцы. Света. Ее лицо. Фраза: «Я встречаюсь с Виталием». Потом — липкий от чего-то бар, темный и душный. Противный, обжигающий горло вкус виски, который я пытался заесть чем-то сладким. — Я не помню, — честно, без утайки признался я, чувствуя себя полным идиотом. — Помню только, что ушли с праздника… и всё. Далее — провал. — Значит, где ухо прокололи, тоже не помнишь? — в голосе мамы послышалась новая, куда более тревожная нотка, которая заставила меня внутренне напрячься. Раздражение сменилось материнской тревогой. — Какое ухо? — спросил я, и моя рука, словно сама по себе, машинально потянулась к левой мочке. И пальцы наткнулись на что-то маленькое, холодное, металлическое. Крошечный, но абсолютно чужеродный объект, впившийся в мою плоть. Серьгу-гвоздик. Адреналин, выброшенный в кровь от этого открытия, на секунду пересилил и головокружение, и тошноту. Я резко, почти по-кошачьи, подскочил с кровати и, пошатываясь, подбежал к зеркалу, висевшему на стене. Да. В мутном стекле отражалось мое собственное, помятое, смертельно бледное лицо, с красными, как у кролика, глазами и синевой под ними. И — вот оно. В левом ухе, в самой середине мочки, торчал тот самый гвоздик, крошечный, серебряный, бессмысленный и вызывающий. Я стоял и тупо, с открытым ртом, разглядывал свое отражение, пытаясь осмыслить этот факт. Походу, мы вчера ооочень, просто беспросветно сильно погуляли. За моей спиной раздался тяжелый, усталый вздох. — Ладно, — сказала мама. — Жив, и на том спасибо. Сними сейчас же эту железку, пока не началось воспаление и заражение крови. И иди, наконец, в душ, от тебя разит перегаром за километр. Весь дом провонял. Я медленно повернулся к ней, всё еще не в силах оторвать пальцы от мочки уха. Я трогал её, ощупывал эту маленькую, холодную точку, которая казалась таким же идиотским и бессмысленным финалом, как и вся вчерашняя ночь, вся моя несостоявшаяся любовь, всё моё провальное вчера. Но почему-то именно этот крошечный кусок металла в моей плоти стал той самой, последней каплей, которая переполнила чашу терпения. Он был физическим, осязаемым доказательством моего собственного падения, моей глупости, моего отчаяния. — Мам, можно вопрос? — мой голос прозвучал хрипло, непривычно тихо и очень серьезно. Вся наигранная небрежность куда-то испарилась. — Какой? — она уже собиралась разворачиваться и уходить, но остановилась, уловив в моих интонациях что-то новое. — Помнишь, ты на Новый год говорила, что меня приняли в ту школу… в Америке. — Да, помню, — её взгляд мгновенно стал внимательным, пристальным, изучающим. Она вся превратилась в слух. — Документы еще тогда подтвердили. А что такое? — Я уже в пролёте с этим делом? Или… шанс еще есть? — я старался говорить ровно, но внутри всё сжалось в один тугой, болезненный ком. — Шанс есть, — четко ответила мама, делая еще один шаг в мою сторону. — Я же говорила, что у них набор до конца лета открыт. А что такое? — повторила она свой вопрос. Я глубоко, с трудом вдохнул, глядя куда-то мимо неё, в окно, заляпанное ярким, веселым, несовместимым с моим состоянием солнцем. В горле снова, как и вчера, встал тот самый предательский комок — комок из обиды, горькой боли, стыда и осознания полного, оглушительного жизненного провала. Только вчера я пытался запить его виски, а сегодня понимал, что это бесполезно. Его можно только сбежать. — Я решил всё-таки поехать, — сказал я, и эти слова прозвучали в звенящей тишине комнаты, нарушаемой лишь мерным, довольным храпом Пашки. Наступила пауза. Густая, напряженная. — И с чего это ты вдруг передумал? — спросила мама на удивление очень мягко. Слишком мягко. Я знал эту мягкость — за ней всегда скрывалась буря. Я наконец перевел взгляд на неё и пожал плечами, изо всех сил стараясь, чтобы этот жест выглядел максимально небрежным, легкомысленным, будто я решил, какую марку мороженого купить. — Какая разница? Просто передумал. И всё тут. Она смотрела на меня еще несколько секунд, и я буквально физически ощущал, как в её глазах мелькают мысли, строятся и рушатся догадки, копошится материнская тревога. Она всё поняла. Конечно, поняла. Она же не просто мама, она — нейрохирург. Она видела меня, что называется, насквозь. — Ладно, — наконец произнесла она, коротко кивнув. Больше она не стала ничего выспрашивать. — Хорошо. Я позвоню сегодня же, всё уточню, узнаю по документам. А ты пока приведи себя, наконец, в человеческий вид. И Пашку растормоши, а то он у нас тут, похоже, в кому впал. — Она развернулась и, уже выходя в коридор, бросила через плечо фразу, и в ее голосе прозвучала легкая, усталая, почти прощальная улыбка: — Господи… Весь в своего папашу. Я остался стоять один посреди комнаты, в центре хаоса, сотворенного вчерашним днем. С серьгой в ухе, которая жгла кожу как клеймо. И с тяжелым, но абсолютно твердым, кристально ясным решением внутри, которое, кажется, наконец придало мне некую опору. Америка. Далекая, чужая, абсолютно незнакомая и пугающая. Но именно сейчас, в этот утренний час похмелья и стыда, она казалась единственным правильным, единственно возможным ответом на все те вопросы, которые я больше не хотел и не мог слышать. Единственным шансом сбежать, стереть всё, начать с чистого, нетронутого листа. Вернее, — я снова дотронулся до серьги, — первым делом на этом пути будет снять вот этот дурацкий, идиотский гвоздик. Символ конца одной жизни и необходимое условие для начала другой.