Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Самолёт врезался в полосу «Шереметьево» с тем привычным гулом и встряской, от которых просыпается даже самый крепкий сон. Я смотрел в запотевшее стекло на проплывающие мимо огни, серые сугробы и знакомые до боли ангары. Обратно. Снова назад, в эту странную, разорванную надвое жизнь. Дорога от аэропорта заняла вечность. Таксист, угрюмый мужик в потрёпанной шапке, всю дорогу молча жевал жвачку, а я уставился в окно. Город плыл мимо, серый, уставший от зимы, но всё такой же родной. Рекламы на кириллице, знакомые развязки, заснеженные крыши «хрущёвок». После аккуратной, будто игрушечной Америки, здесь была та самая, шершавая и настоящая жизнь. Дверь в квартире открылась, не успев я дотянуться до звонка. На пороге стояла Ксюша, и через секунду она уже висела у меня на шее, задыхаясь от восторга. — Максимка! Наконец-то! Я подхватил её, кружа в прихожей, и почувствовал, как с души спадает последнее напряжение. Дом. Пахло мамиными пирожками, папиным кофе и тем самым, ни на что не похожим запахом родного гнезда. Потом были объятия родителей. Крепкие, долгие. Мама смотрела на меня сияющими глазами, гладила по щеке, словно проверяя, не мираж ли. Отец стоял чуть поодаль, но в его твёрдом рукопожатии и чуть влажном взгляде читалось то же самое — бесконечная радость и облегчение. Первый час пролетел за столом, заваленным едой и расспросами. Я рассказывал про школу, про спектакль, про Томку и дядю Джона. Опускал, конечно, кое-какие интимные детали жизни с Аней — некоторые вещи родителям знать рановато. Они слушали, перебивая, смеясь, и в эти минуты всё было идеально. И вот, когда пауза стала затянутой и тихой, отец отложил вилку и посмотрел на меня прямо. — Макс, а как ты относишься к тому, чтобы поступать здесь, в Москве? Вопрос повис в воздухе. Я отпил из кружки, отыскивая слова. — Положительно, — честно сказал я. — Но ты же сам понимаешь, пап, в Штатах шансы поступить в какой-нибудь приличный вуз повыше. И с работой там... перспективней. Отец кивнул, его пальцы медленно обводили край блюдца. — Понимаю. Но появился один вариант. Я недавно оперировал нашего старого ректора, Ивана Сергеевича. Разговорились. Он в курсе твоих успехов, знает, что ты в Америке. Так вот... он предложил рассмотреть твою кандидатуру в их университет. На определённых условиях, с дополнительным тестом, конечно. Дал свой контакт. Можешь позвонить, побеседовать. Внутри у меня что-то ёкнуло. Москва. Университет. Возможность быть рядом с ними, не разрываться между двумя континентами... — Вау, — выдохнул я, чувствуя, как по лицу расползается улыбка. — Это... серьёзно? Спасибо, пап! Я встал и обнял его, этого могучего, несгибаемого человека, который всегда искал для меня лучший путь, даже когда я сам не знал, чего хочу. — Кстати, тётя Эмма звонила, — подключилась мама, её голос прозвучал немного настороженно. — Говорила про какого-то мужчину... продюсера? После твоего спектакля. Предлагал что-то с пением. — Да, был один, — отмахнулся я, садясь на место. — Я отказался. — Но почему? — в голосе мамы слышалась лёгкая обида за мой нереализованный талант. — Ты же так здорово поёшь! У тебя дар! — Мамуль, — я потянулся через стол и взял её руку. — Я люблю петь. Но медицину... я люблю больше. Это мой выбор. Она вздохнула, но в её глазах я увидела не столько разочарование, сколько понимание. Мой взрослый, осознанный выбор. В тот же вечер я позвонил Ивану Сергеевичу. Разговор вышел деловым, но доброжелательным. Мы договорились встретиться послезавтра. Он предлагал на завтра, но я вежливо отказался. — Завтра у моего лучшего друга последний звонок. Я обещал быть. Не могу его подвести. — Понимаю, семейное, дружеское — это важно, — одобрительно сказал он на другом конце провода. — До послезавтра, Максим. Я положил трубку и прислонился к стене в прихожей. В голове гудело от нахлынувших мыслей, планов, возможностей. Мы ещё долго сидели с родителями, пили чай и говорили. О будущем, о прошлом, о том, как всё изменилось. Я смотрел на их лица, на спокойные улыбки, и мысль о том, что я могу остаться здесь, с ними, согревала изнутри сильнее любого чая. Но где-то на задворках сознания, тихо и навязчиво, стучалась ещё одна мысль. Завтра. Последний звонок. Пашка. И... Света. Увижу ли я её? И что я почувствую, если увижу? Эта мысль была как лёгкий, холодный сквозняк в тёплой комнате. Напоминание о той боли, что когда-то загнала меня за океан. И проверка — насколько я её перерос.