Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Домашний арест. Так я называл свой режим про себя, и это название подходило как нельзя лучше. Ни школы, ни курсов, ни гулянок. Моим миром стала квартира — три комнаты, которые после больничной палаты казались огромными, но после нормальной жизни — тесной клеткой. Только дом, диван, на котором я проводил бесконечные часы, меняя позу каждые полчаса в поисках той, в которой не тянуло шов, и мамин бульон, от которого меня уже тошнило одним запахом. Каждое утро я просыпался с мыслью: сегодня я смогу встать и сделать что-то нормальное. И каждое утро оказывалось, что нормальное — это дойти до кухни и обратно, после чего я чувствовал себя так, будто пробежал марафон. Но сбежать было нереально. Ксюша оказалась на удивление бдительной тюремщицей — она появлялась в моей комнате с такой регулярностью, что я начал подозревать в ней скрытые способности экстрасенса. Она заглядывала под разными предлогами: то забыла зарядку, то хотела показать какую-то глупую картинку в телефоне, то просто «проверить, не сдох ли ты». Я видел, как в ее глазах мелькает тревога, когда она на секунду задерживается на моем лице, словно проверяя, не вернулась ли та бледность, с которой я выписался. А мама звонила каждые два часа, и ее голос в трубке звучал напряженно, даже когда она спрашивала, выпил ли я таблетки и не хочется ли мне есть. Я слышал в этом голосе тот самый страх, который, наверное, никогда не пройдет до конца — страх потерять. Сегодня утро было особенно тоскливым. За окном моросил противный, мелкий дождь, который в ноябре в нашем городе мог идти неделями. Серое небо давило на стекло, делая комнату еще более унылой. Я лежал на диване, укрытый пледом, который мама принесла из своей спальни — «чтобы было теплее», хотя в квартире было градусов двадцать пять. Я смотрел в потолок, на котором в детстве мы с отцом наклеили светящиеся звезды. Теперь они потемнели, некоторые отвалились, но их очертания все еще были видны. Я пересчитывал их в который раз, когда в дверь постучали. Три удара — уверенных, с каким-то особым ритмом. Я нахмурился. Мама всегда звонила, у нее был свой ключ. Ксюша входила без стука, потому что Ксюша — это Ксюша. «Наверное, опять мама с термометром,» — подумал я, приподнимаясь на локте и морщась от того, как привычно заныло в боку. Но в проеме возник Пашка. — Ну что, герой, живёшь? — зашел он, скинув куртку прямо на стоящий у входа стул, даже не глядя, попал ли на него. Его лицо было раскрасневшимся от уличного холода, волосы слегка влажными — дождь все-таки был настоящий, а не просто морось. От его одежды потянуло свежестью, и я вдруг остро, почти физически, почувствовал, как мне не хватает этого — просто выйти на улицу, вдохнуть полной грудью, почувствовать ветер. — Выглядишь лучше, чем в больнице. Хотя там ты был похож на помятый персик. А сейчас — на слегка подсохший. — Спасибо, что подбодрил, — хмыкнул я, чувствуя, как уголки губ непроизвольно ползут вверх. Я подвинулся на диване, освобождая место, и плед сполз, обнажив больничную футболку, которую я никак не мог заставить себя выбросить. — Садись. Как там в школе? Ирина Владимировна не замучила? Пашка плюхнулся рядом, и диван жалобно скрипнул. Он вытянул ноги, упершись кроссовками в журнальный столик, и я увидел, что на подошве засохла грязь. Домашний арест — это когда даже такая мелочь, как грязь на обуви, кажется чем-то запретным и манящим. — Да всё как обычно, — он откинул голову на спинку дивана и уставился в тот же потолок, что и я. — Ирина Владимировна в восторге, что ты будешь сдавать экстерном. Говорит, «такие ученики редкость». Не знаю, радоваться тебе или сочувствовать. Светка спрашивает. Он бросил этот взгляд — такой многозначительный, что я сразу понял, к чему он клонит. В его глазах плясали чертики, и я знал, что сейчас начнется. — Очень спрашивает, — продолжил Пашка, накручивая на палец выпавшую из кармана нитку. — Глаза у неё такие… знаешь. Ты ей совсем не пишешь что ли? — Пишу, — я потянулся за сигаретами, которые лежали на краю стола, но замер, вспомнив, как в прошлый раз мама учуяла запах за полчаса до того, как вернуться домой. Ее нюх на табак был легендарным. Я убрал руку и вздохнул. — Но она сама ко мне не особо лезет. Говорит, дай оклематься. — Дура она, — Пашка покачал головой, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что я даже удивился. — Я бы на её месте тут сутками сидел. Принесла бы еду, книжки читала вслух, массаж делала. А она — «дай оклематься». — Ты-то мне зачем? — я поднял бровь, чувствуя, как в груди разливается тепло от его слов, хотя вслух я этого, конечно, не покажу. — Дружба же, — Пашка ухмыльнулся, сверкнув глазами. — Хотя да, Светка симпатичнее. Это я признаю. И массаж у нее, наверное, приятнее. И голос. И вообще всё. Мы потрещали ещё минут двадцать. Он рассказывал про школу, про то, как учительница биологии опять перепутала классы и полурока рассказывала про инфузорию-туфельку не тем, кому надо, про то, как Витька из параллели разбил окно в спортзале, про то, как в столовой давали какую-то зеленую жижу, которую даже собаки есть отказались. Я слушал его голос, смотрел, как он жестикулирует, размахивая руками, и чувствовал, что возвращаюсь к нормальной жизни. Не через силу, не через «надо», а просто — потому что рядом оказался друг, который говорит о глупостях и не требует от тебя героизма. В какой-то момент я поймал себя на том, что впервые за долгое время улыбаюсь не через силу. Просто потому, что Пашка есть. И потому, что мир, оказывается, не закончился на больничной палате. Зазвенел мой телефон — резко, нагло, нарушая уютную тишину. Я глянул на экран. Света. Сердце сделало кульбит, и я внутренне выругал себя за это. «Я под домом. Можно?» Я поднял глаза на Пашку. Он, как по команде, поднялся, потянулся, хрустнув позвоночником, и подмигнул. — Ну, я пошёл. Не болтай много, инвалид. И выздоравливай, а то заждались уже все, — он надел куртку, на секунду задержавшись у порога. — А Светке привет. Скажи, что я оценил ее вкус. Дверь за ним закрылась, и в коридоре стало тихо. Я слышал, как хлопнула входная дверь, как затихли шаги на лестничной клетке, а потом наступила та самая тишина, в которой было слышно, как тикают настенные часы в кухне. Через пять минут в комнату робко вошла Света. Я узнал ее шаги еще в коридоре — неуверенные, с легкой заминкой перед дверью, словно она собиралась с духом. Она держала в руках пакет, из которого аппетитно пахло выпечкой, и смотрела на меня так, будто я мог исчезнуть, если она сделает резкое движение. На ней был тот самый синий свитер, в котором она была в день выписки, и ее щеки раскраснелись от мороза, а в волосах запутались мелкие капли дождя, сверкающие в свете лампы. — С пирожками, — тихо сказала она, поднимая пакет, словно это объясняло всё. — Мама напекла. Говорит, ты такое любишь. — Твоя мама? Ирина Владимировна? — я не поверил своим ушам. Та самая Ирина Владимировна, которая на родительских собраниях смотрела на меня с неизменным скептицизмом, которая считала, что я плохо влияю на ее дочь, которая... — Ну да, — Света скинула куртку на тот же стул, где еще недавно висела Пашкина, и осторожно присела на край дивана. От нее пахло пирожками, дождем и еще чем-то таким родным, что у меня перехватило дыхание. — Она теперь тебя боготворит. Говорит, «таких мужчин сейчас нет». Я даже ревную немного. Я рассмеялся — громко, искренне, так, что отозвалось в боку тупой болью, но мне было все равно. Я смотрел на ее смущенное лицо, на то, как она теребит край своей кофты, и внутри меня что-то ёкнуло, перевернулось и замерло в сладком ожидании. Впервые за всё время она была у меня дома одна. Без родителей, без Пашки, без врачей и медсестер. Просто мы. В комнате, где на стенах висят мои старые постеры, где на полке стоят книги, которые я не дочитал, где в углу валяется гитара с порванной струной, которую я все никак не заменю. Всё это вдруг показалось мне чужим, словно я смотрю на свою жизнь со стороны. Она присела на край дивана, положила руку на мою. Ее пальцы были прохладными, чуть влажными от дождя, и я накрыл их своей ладонью, чувствуя, как она вздрогнула от этого прикосновения. — Как ты? — спросила она, глядя мне в глаза. В этом взгляде было столько всего — и тревога, и нежность, и то, что она не решалась произнести вслух. — Скучаю, — выпалил я неожиданно даже для себя. Слова вырвались сами, без спроса, и я почувствовал, как краска заливает щеки. Я отвел взгляд, уставился на свои пальцы, лежащие на ее руке, и продолжил, уже тише: — По тебе. По тому, как ты приходишь. По твоим дурацким тычкам. По твоему смеху. По всему. Я боялся поднять на нее глаза. Боялся увидеть там насмешку или жалость. Но когда я все-таки решился, я увидел, как она улыбается — той самой улыбкой, из-за которой все и началось. Из-за которой я стоял под пулями. Из-за которой, кажется, был готов стоять снова. В ее глазах мелькнуло то самое, из девятого класса — то, что я тогда не понял, то, что испугало меня тогда и что сейчас, наоборот, наполняло уверенностью. — Я тоже, — сказала она тихо, и ее пальцы сжали мою руку сильнее. — Я тоже скучаю. Даже когда прихожу каждый день. Все равно скучаю. Мы сидели так, не отрывая взгляда друг от друга, и тишина между нами была не пустой, а наполненной — всем тем, что мы не решались сказать, всем тем, что копилось годами и вдруг нашло выход. В комнате было тепло, пахло пирожками и ее духами, и я впервые за долгое время чувствовал себя не больным, не сломленным, а просто живым. В этот момент дверь распахнулась. Мама. С лицом, как после суточной смены — уставшим, напряженным, с привычной морщинкой между бровями, которая появлялась, когда она волновалась. В руках у нее был пакет с продуктами, и она, видимо, только что вернулась из магазина, потому что щеки ее раскраснелись, а на плечах блестели капли дождя. — Максим, ты почему не… — она замолчала, увидев Свету, которая по-прежнему сидела на краю дивана, держа меня за руку. Мама замерла на пороге, и я видел, как ее лицо меняется — от привычной тревоги к удивлению, а потом к чему-то такому, от чего мне стало одновременно неловко и тепло. — Ой, извините, я не знала. — Всё хорошо, мам, — я не отводил взгляд от Светы. В ее глазах я видел отражение того же, что чувствовал сам — и это придавало мне смелости. — Мы тут... пирожки едим. Ирины Владимировны. Светина мама напекла. Мама посмотрела то на меня, то на Свету, и я заметил, как ее лицо смягчается. Морщинка между бровями разгладилась, в глазах появился тот самый теплый свет, который я так любил в детстве. Она поставила пакет на пол у двери и сложила руки на груди, и в этой позе было что-то одновременно материнское и какое-то совсем новое, почти одобрительное. — Ну ладно, — сказала она мягко. — Только не утомляй его, хорошо? Он ещё слабый. Ему нужен покой, правильное питание и... — она запнулась, посмотрела на наши переплетенные пальцы и улыбнулась. — И хорошее настроение. Так что, наверное, вы справляетесь. — Я не утомлю, — тихо сказала Света, и в ее голосе было столько искренности, что я невольно сжал ее руку сильнее. Мама кивнула, развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь. Но я знал — она стоит за дверью и улыбается. Я знал эту паузу, этот едва слышный вздох, эту тишину в коридоре, которая означала, что она не ушла, а просто дает нам пространство. Моя мама всегда умела давать пространство, когда это было нужно. И сейчас она стояла там, за дверью, и, наверное, впервые за этот месяц чувствовала, что я в надежных руках. Я посмотрел на Свету. Она все еще держала меня за руку, и ее пальцы были теплыми, несмотря на уличный холод. На ее щеках играл румянец, а в глазах отражался свет лампы и что-то еще — то самое, из девятого класса, то, что я тогда не понял, а теперь, кажется, начинал понимать. Я откинулся на подушку, чувствуя, как напряжение последних недель отпускает. Впервые за всё время — с того самого дня в холле гостиницы, с того выстрела, с той боли — я наконец-то почувствовал, что всё становится на свои места. Не то чтобы я знал, что будет дальше. Я не знал, кем стану, куда пойду, что выберу. Но сейчас, в этой комнате, где пахло пирожками и ее духами, где за дверью стояла мама и улыбалась, а на диване рядом сидела девушка, из-за которой стоило жить, я чувствовал: всё правильно. Всё, что было — было не зря. И всё, что будет — будет. — Свет, — сказал я, глядя ей в глаза. — Мм? — она подняла бровь, и в уголках ее губ заиграла знакомая усмешка. — Спасибо, — я сжал ее руку. — Что пришла. Что не бросила. Что... просто есть. Она ничего не сказала. Только улыбнулась, и в этой улыбке было столько всего, что слова стали не нужны. За окном все так же моросил дождь, в кухне тикали часы, а мы сидели на диване, держась за руки, и я знал — это только начало.