Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Учеба после больницы давалась туго. Организм, привыкший к щадящему режиму, дивану и маминым бульонам, отчаянно сопротивлялся новому распорядку. Сидеть по шесть уроков на жестких школьных стульях было настоящей пыткой — спина ныла глухой, тянущей болью, и я то и дело менял позу, пытаясь найти положение, в котором шов не давил на ребра. В животе иногда стреляло, и тогда я замирал на секунду, делал медленный вдох, делая вид, что задумался о чем-то важном. Мысли разбегались, как испуганные птицы, и поймать их, удержать на теме урока было почти невозможно. Особенно на обществознании. Я смотрел в окно на серое, низкое небо, на голые ветки тополей, раскачивающиеся на ветру, и думал — а оно мне надо? Все эти параграфы про гражданское общество и правовое государство казались такими далекими, такими ненужными на фоне того, что я пережил. Стать врачом, как папа? Вечная ответственность, ночные дежурства, чужая боль, которая становится твоей. Я вспоминал его руки — уверенные, спокойные, когда он рассказывал про сложные операции. Вспоминал, как он возвращался домой после смены, выжатый как лимон, но с каким-то особым светом в глазах. Смогу ли я так? Хватит ли меня? А петь? То предложение из Америки иногда всплывало в голове, особенно по вечерам, когда я лежал в темноте и не мог уснуть. Контракт, сцена, огни — другой мир, где не нужно резать живых людей и говорить родителям, что их ребенок не выжил. Но потом я вспоминал операционную, тот самый момент, когда отец спас ту девушку, как изменилось ее лицо, когда она открыла глаза, и сомнения отступали. Да, хочу. Не ради фамилии, не ради ожиданий. Просто потому, что внутри меня что-то откликалось на это, как на единственно правильную ноту. Просто надо перетерпеть эту школу. Дотерпеть, досидеть, дышать через раз, но дойти.

***

Курсы по подготовке в мед стали отдушиной. Два раза в неделю, по вечерам, когда город зажигал фонари и школа оставалась позади, я приходил в здание медколледжа, пахнущее лекарствами и чем-то серьезным, взрослым. Там всё было по-настоящему: лекции в амфитеатре, конспекты, которые я заполнял до боли в пальцах, серьезные темы — анатомия, физиология, терминология, от которой голова шла кругом. Никакой школьной ерунды, никакой «воды». Преподаватель, пожилой, сутулый мужчина с седыми усами и пронзительными голубыми глазами, бывший хирург, рассказывал такие истории из практики, что дух захватывало. Он говорил спокойно, буднично, но за каждым его словом чувствовалась жизнь — настоящая, сложная, опасная. После занятий я летел домой окрыленный, в голове вертелись термины, хотелось читать, узнавать, копать глубже. Я представлял себя в белом халате, с инструментом в руках, и на душе становилось светло и правильно. Но потом включался мозг, и реальность обрушивалась на меня снова — тонны школьного домашнего задания, которые ждали на столе, сочинения, которые я не написал, задачи, которые не решил. И я садился за стол, включал настольную лампу, и зубрил до тех пор, пока глаза не начинали слипаться.

***

Со Светой мы виделись каждый день. Это было единственное, что держало меня на плаву в этой бесконечной череде уроков, конспектов и вечно не хватающего времени. После уроков я провожал ее до дома, и эти полчаса были лучшими в моем дне. Мы болтали обо всем подряд — о глупых новостях в школе, о фильмах, которые надо посмотреть, о том, какая ерунда случилась на перемене. Я слушал ее голос, смотрел, как она смеется, запрокидывая голову, как ветер треплет выбившуюся из хвоста прядь, и думал, что ради этого стоит жить. В тот день мы пошли в парк, хотя уже подмерзало. Ноябрьский воздух был прозрачным и колючим, сковывал лужи тонким льдом, который хрустел под ногами. Деревья стояли черные, голые, их ветви тянулись к низкому небу, как вены к сердцу. Мы шли по аллее, усыпанной прошлогодней листвой, примятой дождями и первым снегом, который уже выпадал, но еще не лег. От наших губ шел пар, и я ловил себя на том, что смотрю на ее профиль, на розовые от холода щеки, на ресницы, которые казались длиннее в сгущающихся сумерках. — Холодно? — я взял ее руку в свою — ее пальцы были ледяными, кончики побелели — и спрятал в карман своей куртки. Там было тепло, и я чувствовал, как постепенно возвращается тепло в ее кожу. — С тобой тепло, — она улыбнулась, прижимаясь ко мне плечом, и я почувствовал, как внутри разливается что-то горячее, не имеющее ничего общего с температурой воздуха. Мы вышли к пруду. Вода замерзла не полностью — только у берегов, где лед был тонким, молочным, а середина еще темнела холодной, свинцовой гладью. На противоположной стороне горел фонарь, и его свет дрожащим пятном отражался в воде, расплываясь в длинную, колеблющуюся дорожку. Было тихо — только ветер шуршал листвой где-то в глубине парка да редкие машины шумели за оградой. — Ты вообще представляешь, как мы будем вместе учиться в универе? — спросила она, глядя на замерзший пруд, и в ее голосе я услышал мечтательные нотки. Она говорила так, будто это уже решенный факт, будто наш совместный путь прописан где-то на небесах. — А ты уверена, что поступишь? — подколол я, хотя знал, что она умница и с ее усердием пролетит куда угодно. Мне просто нравилось ее дразнить, нравилось, как она возмущается, смешно морщит нос. — Ой, молчи! — она толкнула меня в бок, и я пошатнулся, делая вид, что сейчас упаду. — Я буду! Я знаю. А ты... ты будешь самым крутым студентом-первокурсником. Все девчонки будут на тебя заглядываться, — добавила она с наигранной ревностью. — Ну, постараюсь не опозориться, — я улыбнулся, глядя на нее, и вдруг почувствовал, как время остановилось. Мы стояли у пруда, в парке, который помнил нас еще детьми, в сумерках, которые сгущались вокруг, делая мир маленьким и уютным — только мы, только здесь, только сейчас. — Света... — сказал я, и голос мой вдруг сел, стал ниже, тише. — Что? — она посмотрела на меня своими чистыми глазами — такими ясными, такими светлыми, что я видел в них свое отражение. В них не было ни капли фальши, ни тени сомнения. Только доверие. Только тепло. Только я. — Ничего, — я отвел взгляд, потому что не смог выдать то, что крутилось на языке, что жгло изнутри, требовало выхода. Сказать «я тебя люблю» было страшнее, чем лезть под пули. Там, в том холле, я действовал на рефлексах — увидел опасность и закрыл собой. А здесь, сейчас, нужно было открыться. Без защиты. Без брони. Просто взять и сказать. И я испугался. — Просто я рад, что всё так сложилось. — Я тоже, — она встала на цыпочки, и я почувствовал ее дыхание на своем лице — теплое, с легким привкусом мятной жвачки. Ее губы коснулись моих — коротко, легко, но так, что аж искры пошли, и все мысли вылетели из головы, оставив только одно — ее, ее запах, ее тепло, ее присутствие здесь, сейчас, со мной. Я обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как она утыкается носом мне в шею, и мы стояли так, не замечая холода, не замечая времени. Ветер стих, и наступила такая тишина, что, казалось, весь мир замер, чтобы не спугнуть этот момент.

***

Эту идиллию порушила Реджина на следующий день. Я уже почти выскочил из класса, когда услышал за спиной ее голос — стальной, режущий, не терпящий возражений. Она стояла у двери, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением, которое я слишком хорошо знал. — Макс, нам нужно поговорить, — сказала она, и в ее голосе не было учительской строгости. Было что-то другое — личное, собственническое, от чего по спине пробежал холодок. — У меня дела, Реджина, — я попытался уйти, но она сделала шаг в сторону и перегородила дверь. Ее плечо уперлось в косяк, и я понял — так просто она меня не выпустит. В классе никого не было — последние ученики разошлись минуту назад, и теперь мы остались вдвоем в пустом кабинете, где пахло мелом, старыми учебниками и ее духами — сладкими, тяжелыми, от которых у меня раньше кружилась голова. Сейчас они вызывали только тошноту. — «Дела» — это твоя школьная подружка? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько яда, что я невольно сжал кулаки. — Ты что, всерьёз? — А что не так? — я нахмурился, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри все кипело, но я не хотел показывать ей, как сильно она меня достала. Не хотел давать ей эту власть. — Всё не так! — она прошипела, понизив голос, и в этом шипении было что-то змеиное, опасное. Она шагнула ко мне, и я отступил, чувствуя, как спина упирается в парту. Ее глаза горели — не страстью, нет, чем-то другим, более темным. — Мы могли бы быть великолепной парой. Ты и я. А ты выбрал эту... девочку. Детский сад, Макс. Наивность и розовые сопли. — Я сделал выбор, — сказал я, чувствуя, как голос закаляется, становится твердым. — И он окончательный. Отстань от меня. Я попытался обойти ее, но она снова преградила путь. Ее лицо было совсем близко, и я видел каждую черточку, каждую морщинку у глаз, которые раньше казались мне красивыми, а теперь выглядели чужими и пугающими. — Она ведь не знает, что было между нами? — вдруг сказала Реджина, и в ее глазах блеснула ехидная, торжествующая искорка. Она улыбнулась — медленно, растягивая губы в довольной усмешке. — Интересно, как она посмотрит на тебя, если узнает? На своего «героя». Меня будто холодной водой окатили. Сердце, которое секунду назад бешено колотилось, вдруг пропустило удар, а потом упало куда-то вниз, в самую глубину, в ботинки. Я почувствовал, как кровь отливает от лица, как немеют пальцы, как мир вокруг теряет четкость. В ушах зашумело, и я услышал свой голос словно со стороны — тихий, сдавленный: — Ты не посмеешь. — А ты уверен? — она наклонила голову, и ее улыбка стала еще шире. В ней было торжество хищника, который загнал добычу в угол. — Ты же меня знаешь, Макс. Я не из тех, кто проигрывает. Подумай. Еще есть время всё исправить. Она вышла из класса, и ее каблуки громко застучали по коридору, отдаваясь эхом в пустом здании. Каждый шаг был как удар молотка по моей голове. Я остался один, стоя посреди класса, среди пустых парт и выключенной доски, и смотрел в одну точку. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировало, и в голове крутилась одна-единственная мысль, тяжелая, липкая, не отпускающая: «Света никогда не должна об этом узнать». Я медленно сполз по парте, сел на корточки, уперся лбом в холодную столешницу. В кабинете было тихо — так тихо, что я слышал собственное дыхание, прерывистое, частое. За окном смеркалось, фонари зажигались один за другим, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Где-то вдалеке прозвенел звонок — последний, освобождающий, но я не двинулся с места. Я думал о том, как сказал Свете, что все кончено. Как вышел из этого кабинета, чувствуя себя свободным. Как шел по коридору, и на душе было легко. И теперь — все это рушится. Одним словом. Одной фразой. Одним ее злым, торжествующим взглядом. Я не знал, что делать. Не знал, как защитить Свету от правды, которая могла все разрушить. Не знал, как защитить себя от того, что я сам натворил. Я сидел в пустом классе, сжимая кулаки, и чувствовал, как страх — холодный, липкий — медленно расползается по венам, сковывая движения, парализуя волю. «Света никогда не должна об этом узнать», — повторял я про себя, как молитву, как заклинание. Но в глубине души я знал: то, что сделано в темноте, рано или поздно выходит на свет. Вопрос только в том, когда. И что останется после.