Стая

Юнхо прижимает гамму грудью к стене и проводит носом вдоль запаховой железы, после утыкаясь старшему в затылок. — Хён, — рокочет на ухо Юнхо, — ты ведь сам говорил, что мы должны говорить друг с другом о своих потребностях. Почему ты от нас прячешься? Сонхва дрожит в чужих руках, не зная, куда себя деть. Чёрт бы побрал этого Чона Юнхо, но берёт его чаще всего, к сожалению, Уён. И то только когда никто не видит. — Не понимаю, о чём ты, — шипит Сонхва, пытаясь оттолкнуть альфу. Или делая вид, что пытается его оттолкнуть. Гамма слышит тихий смешок и сжимает руки в кулаки. — Что-то не так? — Юнхо совсем немного ослабляет хватку, но не отстраняется и не убирает из голоса доминантный тон. — ты забыл стоп-слово? — Не забыл, — выдыхает Сонхва, уткнувшись лбом в стену. — Назови, чтобы я знал, что ты помнишь. — «Цветок». Или система светофора. Сонхва чувствует совсем лёгкий поцелуй в щёку, такой же в скулу и в шею. — Будь хорошим мальчиком и постарайся не шуметь, — шепчет Юнхо, пробираясь пальцами под резинку домашних штанов и поглаживая тёплой ладонью живот. Не шуметь каким-то образом почти получается. Если не считать стул с вещами, который они перевернули, пока двигались к кровати, то тишина вообще их второе имя. Но, судя по тому, что на грохот никто не прибежал, они никого не разбудили.

***

— Доброе утро, — мурлычет Сан, по привычке обнимая за талию со спины и сонно тыкаясь носом в шею хёна, пока тот стоит у кофемашины. Только в этот раз вместо гладкого участка кожи, вкусно пахнущего гелем для душа, омега натыкается на что-то твёрдое и, кажется, тоже кожаное. А когда осознаёт, что надето на Сонхва, тут же просыпается и едва не отскакивает, ошарашенно пялясь на шею старшего. — Что это?! Зачем? — Ты можешь так не орать? — вздыхает Пак, устало закрывая глаза. Он долго стоит так, пытаясь прокрутить в голове воспоминания о том, каким властным ночью был Юнхо; как его руки крепко удерживали его на месте, даже когда он, идя на поводу у доминантной стороны своей сущности, пытался вырваться и подмять альфу под себя; каким приятно строгим был его голос, и как Сонхва рассыпался на части, с душащим удовольствием выполняя каждый приказ. Только эти мысли позволяют ему привести голову в порядок и заново убедить себя в том, что он всё делает правильно. — Но хён! — верещит Сан. — откуда?! Почему ты…? Сонхва не слушает причитания Сана, концентрируясь на дыхании и на своих внутренних ощущениях. Он садится за стол, закрыв глаза, и отпивает кофе из кружки. А когда открывает их, тут же натыкается на главного альфу. — Сонхва? Что это? — спокойно спрашивает Минги, хотя в его глазах видно, что он готов сорвать этот кусок искусственной кожи с шеи Пака в любой момент. — Ошейник, — также спокойно отвечает гамма, уставившись нечитаемым взглядом в лицо главы. — Кто заставил тебя это надеть? Сонхва хмурится. — Никто. — Тогда почему это у тебя на шее? За спиной у Минги вырастает Юнхо с кружкой кофе, смиренно наблюдающий за происходящим на кухне. И почему-то Сонхва уверен, что Юнхо за него не вступится, даже если такими тяжёлыми взглядами, как у главного альфы, на него будет давить вся стая. Хо вдруг смотрит прямо в глаза гаммы и едва заметно ухмыляется, считывая такой же незаметный блеск, промелькнувший на дне зрачков Сонхва. — Да, хён, расскажи, почему на тебе ошейник? — просит Юнхо, не скрывая довольства в своём голосе. Вопросительные выражения лиц Минги и Сана он старательно игнорирует, смотря только на Сонхва и созерцая весь спектр эмоций, пробегающий по его лицу за какие-то пару секунд. — Потому что мне нужно иногда находиться в…такой роли. Я устаю от постоянной ответственности, как старший, как гамма. Мне слишком часто приходится брать на себя высокую позицию в иерархии стаи. Я устаю от этого, начинаю злиться, и в итоге тащу это всё в дом, в гнездо, в постель и в наши отношения, — Сонхва проводит кончиками пальцев по прохладной коже и металлическим застёжкам. — Это, как ты выразился, называется «ошейник». И он помогает мне чувствовать себя так, как я должен себя чувствовать. Если кому-то из вас противно, что я хожу в нём, я постараюсь не надевать его дома. Но сегодня я его точно не сниму. Глаза Минги расширяются от удивления. — С чего ты взял, что кто-то против, Сонхва? — спрашивает альфа. Сонхва непонимающе поднимает бровь. — Подумай о том, как это выглядит со стороны, — говорит молчавший всё это время Сан. Он так и остался стоять у кофемашины в той же позе, в которой был, когда Сонхва отошёл от него к столу. — мы не видели тебя вечером, потому что ты вернулся позже всех. А с утра видим на тебе ошейник неизвестного происхождения. Что бы ты подумал, если бы так пришёл я или Уён? Или, не дай бог, Хонджун-хён. Сонхва как током прошибает. А ведь действительно. Если бы кто-то из его омег появился перед другими с непонятно откуда взявшимся ошейником, он в лучшем случае подумал бы, что омега хочет уйти из стаи и таким образом показывает свою принадлежность другому главе. В худшем…о худшем он думать не хочет в принципе. — Я не… — Сонхва хватается пальцами за ошейник и думает сдёрнуть его, тут же ощущая давящее чувство, заполняющее грудь. — я не имел в виду…я так не хотел. — Всё в порядке, — говорит взявшийся из ниоткуда Хонджун. Когда он успел прийти? Сонхва затравленным взглядом смотрит на Луну. — я сейчас аккуратно его сниму, ладно? Сонхва сжимает руки в кулаки и мотает головой. Только не сейчас. — Сонхва, — тихо зовёт Чонхо. Гамма всерьёз думает провериться у психолога на предмет рассеянности внимания. Потому что в какой момент на кухне собралась вся стая, он так и не понял. — послушай нас, пожалуйста. Мы не против, чтобы ты носил ошейник. Особенно, если тебе в нём комфортно, а не если он всего лишь часть образа. Но ты не можешь ходить в таком ошейнике. Ты унижаешь сам себя. Голоса смешиваются, густые феромоны давят на рецепторы, и Сонхва морщится от каждого запаха, едва не зажимая себе руками лицо. — Не трогай, — гамма хватает Луну за запястье, издавая не то задушенный хрип, не то угрожающий рык, и скалясь. Дальше Сонхва помнит всё отдельными кадрами. Глаза Хонджуна, выражающие не испуг и даже не злость, а только лишь искреннее удивление. Минги, внезапно выросший между ними двумя, и поднятая на долю секунды рука. Сонхва вжимается в спинку стула, зажмурившись на мгновение, а после вцепившись руками в ошейник и взглядом — в глаза Минги. — Перестань! — доносится чей-то вскрик с другого конца кухни. — ты его пугаешь! Сонхва не перестаёт смотреть на альфу, даже когда перед глазами всё плывёт от нахлынувших слёз. Он не может разобрать, кто там только что пытался образумить Минги, кто сейчас ругается с остальными, очевидно, заступаясь за него, и кто тащит его на руках в неизвестном направлении на второй этаж. Приходит в себя уже в прохладной спальне, уткнувшись заплаканным лицом в плечо Ёсана. — Поплачь, поплачь, — бета обхватывает старшего всеми конечностями и укачивает из стороны в сторону, как маленького ребёнка. — я рядом. Я буду здесь столько, сколько тебе будет нужно. Ты в безопасности. Из всей стаи Ёсан, как ни странно, имел больше всего опыта в эмоционально близком взаимодействии с абсолютно разными людьми. Он хорошо знал, что нужно омегам во время течек, альфам во время гонов, гаммам в любой из дней их цикла. Идеально понимал, с кем и в какой момент нужно поговорить или помолчать, если дело не касалось его собственных переживаний. И даже с этим после поставленных меток проблем стало меньше. Но самое главное — Ёсан практически не пах. И Сонхва ещё ни разу не был так рад, что в его стае есть бета. Его феромоны самые нейтральные и совсем не навязчивые. Надавить на кого-то он ими не сможет, даже если очень захочет. Где-то между всхлипами и рыданиями Сонхва успевает понять, что вообще никого, кроме Ёсана, он сейчас к себе подпустить не может. Если бы не он, неизвестно, чем бы закончилась эта непонятная сцена на кухне. Ёсан гладит его отросшие волосы и шепчет ему в макушку всякие слова, в смысл которых Сонхва не вслушивается. Все силы уходят на незапланированную эмоциональную разрядку, после которой неожиданно становится легче. Намного легче. Когда плач Сонхва становится тише, рука в его волосах сжимается в слабый кулак на пару секунд. Гамма угукает в ответ на немой вопрос и нехотя отлипает от крепкой груди, садясь на кровати ровно и массируя виски, пульсирующие болью от долгих слёз. — Просто кивай, если «да», — спокойно инструктирует Ёсан, давая понять, что хоть какой-то конструктивный разговор должен сегодня состояться. Сонхва кивает. — Тебе лучше? Да. — Хочешь, чтобы я остался здесь? Да. — Хорошо. Ты понимаешь, что с тобой произошло на кухне? Сонхва, хмурясь, открывает рот, чтобы ответить, но Ёсан его прерывает: — Да или нет. Не надо ничего объяснять. Да. — Ты понимаешь, что об этом нужно будет ещё раз поговорить со всеми? …Да. Ёсан тепло улыбается и подсаживается ближе. В полумраке комнаты Сонхва не видел практически ничего, слишком занятый проживанием собственного срыва, но сейчас замечает в руках Кана широкую атласную ленту чёрного цвета. — Можно? — осторожно спрашивает Ёсан, потянувшись к шее гаммы. Сонхва кивает ещё менее уверенно, чем на предыдущий вопрос, и зажмуривается, ожидая почувствовать душашую свободу на коже, от которой его последние несколько часов отделял ошейник. Но вместо того, чтобы расстегнуть ремешок, Ёсан слегка натягивает назад и продевает вдоль него ленту. Одной рукой это делать очень неудобно, но на лице беты царит такое непоколебимое спокойствие и уверенность в своих действиях, будто бы он совсем не испытывает никаких сложностей. Когда лента оказывается затянутой с той же силой, с какой прежде шею обхватывал тонкий ремень, Ёсан, наконец расстёгивает ошейник, и Сонхва с удивлением замечает, что не чувствует настолько сильной тяжести от его отсутствия, какая была, когда он в панике собирался содрать его с себя. — Мы закажем тебе другой, — Ёсан снова обнимает Сонхва, укладывая хёна на мягкую подушку и укладываясь рядом. — из самого качественного материала. Выберем самый красивый. Самый красивый ошейник для самого красивого хёна. Сонхва мурлыкает что-то неразборчивое, жмётся губами к щеке беты и мысленно благодарит за то, что он не просил его разговаривать. В объятиях Ёсана он быстро засыпает, и в этот раз ему даже почти не снятся кошмары.

***

Из своей комнаты Ёсан выползает через долгие пять часов, когда Сонхва, уткнувшись в его подушку и жалуясь на тошноту от запахов стаи, просит его принести воды. Вместе с водой Ёсан решает принести и еды, оставшейся с обеда, потому что последний раз Хва ел в лучшем случае вчера вечером. В худшем — опять лёг спать без ужина. Точно бета этого никогда не узнает, потому что прихода хёна он не дождался и заснул в обнимку с Саном в комнате у Чонхо. — Если хотите подойти к хёну ближе, чем на десять метров, обмазывайтесь всем, что найдёте в доме, с нейтрализацией феромонов, — предвосхищая кучу вопросов, которая должна была обрушиться на него примерно через полсекунды, говорит Ёсан. — Если я правильно разобрал его скулёж, его сильно тошнит от ваших запахов. У нас, кстати, осталось что-нибудь от тошноты в аптечке? Ёсан разворачивается с подносом в руках и натыкается на пятерых парней с очень сложными лицами. Один Юнхо сидит в углу дивана так, словно его происходящее никоим образом не касается. — Понятно. Юнхо, тебе, как единственной относительно трезвой голове в этом доме, партийное задание. Найди, пожалуйста, аптечку и поставь на стол. Я отнесу еду и спущусь за ней. И уходит обратно к Сонхва. Sangie: Я оставил у двери воду и еду. Выйди и возьми, пожалуйста.

Hwa:

?

Sangie: От меня скорее всего пахнет. Я пойду помоюсь и приду обратно к тебе. Весь оставшийся день Сонхва проводит в комнате у Ёсана, просит бету не пускать никого к ним и сам выходить не собирается как минимум до утра. Минимум до утра, как думал Ёсан, должно было превратиться в минимум до вечера, но после обеда Сонхва в его комнате уже не было. Хотя со стаей общаться он тоже не спешил. Впрочем, если хёну стало лучше настолько, что он смог выползти из импровизированной берлоги, Кану этого более, чем достаточно.

***

— Почему ты не сказал мне, что они могут так отреагировать? — злится Сонхва, захлопывая дверь комнаты чуть громче, чем планировал. Если в этой ситуации он и может на кого-то злиться, то только на старшего альфу. Это он сказал ему, что ошейник на его шее смотрится великолепно. Это он не предупредил его, что стая может воспринять нестандартный элемент одежды именно так. Это он выпустил его из комнаты безо всяких адекватных инструкций. — Зачем? — Юнхо жмёт плечами с таким видом, будто даже пылинки на столе пересчитывать интереснее, чем общаться сейчас с гаммой. — Я давно заметил, как ты пытаешься брать на себя больше, чем можешь вывезти. Но при этом всё равно делаешь вид, что со всем справляешься. — Ну конечно, — цедит Сонхва сквозь зубы. — Очень легко оправдываться после того, как я отчитывался перед Минги. На лице альфы расцветает ухмылка. — Я это заметил, потому что я сам такой же. Только я на себя пассивную роль примерял из интереса и жажды экспериментов, — заинтересовавшись наконец разговором, парирует Юнхо, сложив руки на груди. — лёг пару раз под Уёна, и мне понравилось. Сам же знаешь: о том, что мне это понравилось тоже никто, кроме него, не знал. Мне не сразу хватило смелости рассказать об этом всем, как бы я не храбрился. Юнхо замолкает на пару секунд, веселясь от взгляда Пака, из которого не пропало ни капли злобы. — Только я от этого в целом мог отказаться, если бы в итоге решил, что не хочу ни с кем делиться этой стороной своих предпочтений, — голос альфы вдруг становится серьёзным. — А ты не можешь отказаться от второй половины своей идентичности, такой же значимой, как и та, что пытается играть в доминанта, которого из тебя чисто физиологически получиться не может. — Да ты прямо Мать Тереза. — Неправда, Мать Тереза морила людей голодом, запрещала использовать обезболивающее и считала, что страдания приближают людей к Богу. А я тебя от них избавляю вообще-то. Юнхо смотрит на Сонхва, у которого эмоции на лице меняются быстрее, чем Чон успевает их посчитать, и вздыхает, сбрасывая с себя маску напускного веселья. — Слушай, мы не первый день друг друга знаем. Ну неужели ты действительно думаешь, что я сделал бы что-то, что могло бы тебе навредить? — альфа вопросительно поднимает бровь. — тебе нужна золотая середина, и ты прекрасно об этом знаешь. Я просто подтолкнул тебя к решению открыто это признать. — И тем не менее, ты сделал это без моего согласия. — Мы все иногда косячим. Я — не исключение. Но ты правда хочешь сказать, что ещё немного и ты поговорил бы об этом со стаей сам? На это Сонхва ответить нечего. Действительно, не поговорил бы. И закончилось бы это скорее всего такой же ситуацией, как с Минги, когда тот месяцами прятал от стаи свои истерики в танцевальном зале. Не хотелось бы Сонхва оказаться на его месте. Получается, в его случае он на Юнхо должен не злиться, а сказать: — Спасибо. Юнхо улыбается и берёт хёна за руку, после чего тянет на себя и усаживает на свои колени, обняв за талию. Отросшая чёлка прикрывает его глаза, но Сонхва действительно знает его достаточно давно, чтобы уловить в опущенной голове Юнхо то, что он всё же чувствует себя виноватым. — Я согласен, я поступил не очень правильно, но я не делал бы ничего, если бы не был уверен, что тебе это поможет. — Будем считать, что ты прощён, потому что последнее, чего я сейчас хочу, — это думать, — выдыхает Сонхва и хмурится, чувствуя, как лента на шее ослабла за два дня. — Можешь…перевязать бант? Юнхо улыбается и кивает, ловко орудуя лентой и не отнимая её полностью от кожи гаммы. — Готово. — Спасибо.

***

— Хва…мы можем поговорить? Сонхва вдыхает и выдыхает несколько раз, натягивая на себя маску спокойствия, абсолютно бесполезную с учётом того, что каждый оттенок любой эмоции неизменно сказывается на его запахе. А дома свои феромоны без необходимости никто не скрывает. — Собрание через час. Мы можем поговорить там. — Мы поговорим там тоже, после того как обсудим всё с тобой, — говорит Минги и тут же смягчает тон. — если ты не против. — А если я против? — Сонхва смотрит в стол, замечая, как у него подрагивают руки. — Я уйду и не буду поднимать эту тему, пока ты сам не будешь готов об этом поговорить. Сонхва еле слышно хмыкает и наконец поворачивается лицом к Минги, упираясь поясницей в стол. — Ладно, присаживайся, — ничего не выражающим тоном приглашает Сонхва, кивая на свою кровать. От внимательного взгляда Минги не уходит ни то, как гамма косится на приоткрытую дверь, ни то, как его поза становится чуть менее напряжённой, когда Сонхва больше не приходится стоять к нему спиной. Минги хочется выколоть себе глаза от таких наблюдений. — Так о чём ты хотел поговорить? — Сонхва не смотрит на альфу и нервно покусывает губы. — Ты знаешь, — Минги смотрит на гамму, отмечая то, как красив он даже будучи таким уставшим и помятым. — я понимаю, что ты злишься… — Злюсь? Ты замахнулся на меня, Минги, — шепчет Хва, сглатывая ком в горле. — Я тебя боюсь. Метка Сонхва на плече альфы отзывается болью на его реплику. — Я понимаю, — выдавливает из себя Минги, виновато опуская голову. — Мне за это очень стыдно. И я не жду, что ты тут же меня простишь. Но мы должны как-то разобраться с этой ситуацией. Если не для себя, то хотя бы для стаи. И я хочу сделать это максимально комфортным для тебя способом. Сонхва долго смотрит в стену, ничего не отвечая. Конечно, он не будет делать ничего, что может помешать их работе. Конечно, он не будет шугаться от Минги и ломать общую динамику. Конечно, он не будет разрушать отношения, которые они вместе строят уже много лет. Конечно, он теперь не знает, как доверять главному альфе в стае. — Я одного понять не могу, — наконец, подаёт голос гамма. — с чего ты вообще решил меня ударить? Тебя так сильно выбесил мой ошейник? — Ты рычал на Хонджуна, — тихо говорит Минги. — у тебя были такие глаза, будто ты собираешься на него наброситься. Сонхва удивлённо смотрит на главу. Он этого не помнит. — Рычал? Минги кивает. — Если не веришь мне, можешь у Ёсана спросить. Он тоже там был. Сонхва снова смотрит в стену. Если всё действительно так, как говорит Минги, это многое объясняет. Раз он рычал на свою Луну, значит представлял для него опасность. А защитный инстинкт у главной пары по отношению друг к другу работает ещё сильнее, чем к другим членам стаи. И Сонхва почти может понять такое действие со стороны главы. Но это не отменяет того, что он действительно собирался его ударить, пускай на самом деле не хотел ему навредить. — Мы можем изменить динамику стаи, — предлагает Сон, явно перебирая в голове варианты решения проблемы, которых не так уж и много. — если ты не собираешься уходить из стаи, то мы не можем свести мою метку, но я могу удалить у себя твою. Я знаю хорошего врача, который… Минги не успевает договорить, потому что в лицо ему прилетает подушка, почему-то лежавшая на столе. — Прекрати, — Минги поднимает глаза на гамму и видит, что тот пытается не заплакать. — Не надо ничего менять. Ты же не избил меня, в конце концов. Не вздумай сводить мою метку. Иначе я точно уйду. Альфа ошарашенно смотрит на Сонхва, слабо понимая его реакцию. Логичнее всего ему было бы отдалиться от главы на максимально возможное расстояние, чтобы чувствовать себя в безопасности…разве нет? — Я не собираюсь уходить из стаи и менять ничего в ней не хочу. Я тебя люблю вообще-то, если ты вдруг забыл, — Сонхва шмыгает, протирая глаза рукавом. — и я хочу научиться заново тебе доверять.

***

Вместо привычного места Минги садится в дальний конец комнаты, оставляя лишнюю подушку для Сонхва. Разговор обещает быть долгим. Прежде чем начать собрание, парни оставляют на небольшом стикере семейную подпись — подтверждение того, что каждый чувствует себя достаточно стабильно для собрания стаи. Ещё один ритуал, благодаря которому можно понять, что все члены стаи в порядке, или помочь тем, кого необходимо заземлить. Это происходит каждую неделю, и все делают это уже на автомате. Но Минги всё равно удивляется тому, как уверенно Сонхва выводит свои инициалы на цветной бумажке. Он был уверен, что гамма хотя бы на секунду замешкается, но его рука не дрожит, даже когда Хонджун спрашивает, действительно ли он в порядке. Сонхва с улыбкой кивает, а Минги проваливается в короткое размышление о том, действительно ли у их хёна так хорошо развит навык эмоциональной регуляции, или он просто очень убедительно врёт? Прикинув, что после недавнего у Сонхва скорее всего просто-напросто не осталось сил строить из себя чрезмерную жизнерадостность, Минги склоняется к первому варианту и подтверждает свои мысли довольно свежим запахом грозы, в котором тревожных нот не больше, чем обычно. — На этой неделе никто не изъявлял желания обсудить что-то конкретное, поэтому начну я, — Минги смотрит, как на колени Сонхва укладывается Уён, и как на его собственные укладывается Чонхо. — нам в любом случае нужно поговорить о том, что происходило с Сонхва. Сонхва кивает, глядя в глаза Минги и давая понять, что он может продолжить. — Первое: я не знаю, что конкретно вы видели в тот день на кухне, потому что всё происходило очень быстро и все стояли в разных местах. После того, как Хонджун попытался снять ошейник, Сонхва зарычал. Я воспринял это как угрозу и чуть не ударил его. Минги выдыхает, собираясь с мыслями, чтобы продолжить. Он не смотрит на стаю, не видит, какие эмоции выражают их лица. И пока не скажет всё, что хотел, смотреть не собирается. — Я не буду оправдываться. Я поступил, как животное, и мне за это очень стыдно. Но мы поговорили с Сонхва, и он сказал, что не хочет ничего менять в нашей динамике. — Мы просто снова научимся взаимодействовать, — кивает гамма. — Да. Но это должно происходить постепенно. Поэтому будет правильнее, если первое время мы будем ночевать в разных концах дома. Комната Сонхва самая дальняя на втором этаже. Я посплю какое-то время в гостиной. Если кто-то хочет, можете ночевать в моей комнате. На какое-то время в гостиной стихают все голоса. — Ты же понимаешь, что из-за одного косяка никто не станет прятаться от тебя по углам? — вдруг спрашивает Чонхо, заставляя Минги вздрогнуть. — хён? — Стараюсь об этом не думать, — честно отвечает Сон. — получается, честно говоря, так себе. — Значит я сегодня сплю с тобой, — констатирует макнэ и отворачивается, пресекая любые попытки главы оспорить его внезапный порыв. Минги вздыхает, но ничего не говорит против. Если он и решил себя наказать за непозволительное поведение, это ещё не значит, что его собираются наказывать все остальные. В том числе и Сонхва. — Второе, — продолжает глава, — всё-таки в этой ситуации накосячил не только я. Юнхо, Сонхва, расскажите, пожалуйста, что у вас произошло за день до инцидента на кухне? — Если вам обоим комфортно, — тут же добавляет Хонджун, заметив тень сомнения во взгляде Сонхва. Проблема проблемой, а не признать свою ошибку гамма не может. Он тоже поступил неправильно, доведя своим молчанием всех до той ситуации, в которой они в итоге оказались. — Ничего особенного, — Юнхо жмёт плечами. — хён поздно пришёл домой. Я позвал его к себе в комнату и помог ему примерить на себя более сабмиссивную роль. Мы переспали. Утром Сонхва решил надеть свой ошейник, который давным-давно купил на какой-то ярмарке. — Юнхо сказал, что мне очень идёт, — продолжает Сонхва. — а я наконец-то почувствовал, что моя голова приходит в порядок, даже от такой маленькой детали. Поэтому решил его не снимать. Дальше вы всё знаете. — Почему ты решил так сделать? — Уён спрашивает без упрёка, но с искренним интересом, глядя на альфу. — Потому что давно заметил, что ему это нужно. — Хо внезапно смотрит на гамму с такой нежностью, что даже у главного любителя романтики в лице Сана скулы сводит от количества сладости в этом взгляде. Всё же границы любви этих двоих — это что-то недосягаемое. Чхве порой кажется, что невозможно любить своих партнёров сильнее, чем Юнхо и Сонхва любят каждого из членов стаи. — Я не переборщил с контролем? — Нет, всё в порядке, — Сонхва переплетает пальцы одной руки с Юнхо, другой перебирая длинные волосы Уёна, лежащего на его ногах. — мне это было нужно. — Мы обсуждали это уже не один раз, но будет не лишним повторить, — говорит Минги после недолгой паузы. — мы должны говорить о своих потребностях друг с другом. Да, у нас практически нет времени, чтобы привыкнуть к этому. Но нам надо учиться, чтобы в будущем уметь справляться с такими ситуациями. — Ты хочешь подчиняться только альфам? — закономерно уточняет Ёсан. Сонхва переводит взгляд на бету, задумавшись. — Не знаю. Мне никогда не приходилось быть полностью ведомым, чтобы я мог сравнить. Просто иногда мне нужно находиться под чьим-то контролем. Тогда я чувствую себя более…естественно. Не знаю, как ещё объяснить. — Мы сможем проверить это, когда тебе снова нужен будет контроль, — говорит Хонджун. Если Сонхва действительно хочет подчиняться кому-то ещё, кроме альф, то начать эксперименты с взаимодействия с доминантным омегой — самое то. — Пожалуйста, в следующий раз сразу скажи мне или Минги, что тебе нужно сменить роль. — Хорошо. Когда диалог подходит к логическому завершению, и вся стая готовится к обмену феромонами, Минги берёт листок, на котором выведено восемь семейных подписей, и ставит галочку рядом с датой, указанной в уголке.

***

— Хён? — Минги подходит к гамме, обнимая со спины. Три месяца ещё более трепетной и внимательной, чем обычно, заботы со стороны главного альфы, уничтожили всякие намёки на страх находиться рядом с ним, поворачиваться к нему спиной и спать в одной постели. — у меня для тебя кое-что есть. Хотел сделать это на собрании, но парни настояли на том, что я должен сам. Сонхва с интересом наблюдает за нервничающим альфой и его попытками вытащить какую-то коробочку из сумки. Глаза старшего расширяются, когда внутри он видит красивый фиолетовый ошейник с серебристой бляшкой и инициалами каждого из партнёров на обратной стороне ремешка. — Позволишь? — спрашивает Минги, вытаскивая украшение из коробки и кусая губы. Сонхва зависает на пару секунд. Он чувствует приятную тяжесть в голове, когда Минги затягивает ошейник, и опускается лбом на его плечо, блаженно закрыв глаза. — Тебе нравится? — Пойдём спать, — просит гамма вместо ответа, закинув руки на широкие плечи. Минги обглечённо выдыхает и поднимает Сонхва на руки, поднимаясь вместе с ним на второй этаж. Не дойдя до комнаты хёна, останавливается, услышав, как Хва протестующе мычит. — хочу в твою комнату.