Сказка о леди фон Дорнталь
20 октября 2025 г., 14:36
Так и бывает, если что-то доверить другим
Для успеха нужно делать все всегда самим
Лишь грудой шестеренок окружаешь ты себя
Всех осчастливить стараешься, но
Мертв внутри, как и я (с)
Когда-то давно… Жила-была леди Адельхайд фон Дорнталь. Это была прекрасная девушка с бледной, как у Белоснежки, кожей, длинными темно-русыми волосами и серо-голубыми глазами оттенка подтаявшего льда. В ее красоте скользила хрупкая безмятежность мраморной святой, но под ее показным спокойствием скрывалась необычайная живость мысли и непокорность, которую ее наставники ошибочно принимали за меланхолию, а поклонники — за пристойную скромность. В тот 1325 год от Рождества Христова ей было уже девятнадцать лет, и отец наконец-то выдал ее замуж за человека, которого она на дух не переносила. Ее жених, лорд Рейнхарт фон Кестель, был бароном из очень древнего рода — земли его были обширны, манеры безупречны, а взгляд — как у ястреба, безошибочно отличающего самого неприметного зайца от окружающего луга. Его волосы давно уже поседели, а пальцы тряслись от длительного воздержания, но больше всего Адель ненавидела его за мнимую набожность: он постоянно твердил всем о чистоте, о послушании, и о том, что величайшая добродетель, которая может быть у любой женщины — это вечное молчание. Ходили слухи, что его первая жена, какая-то робкая девушка из Ульма, «заболела» чем-то серьезным уже через год после их свадьбы, и была тихонечко похоронена даже без приглашения священника. Адель часто читала о мучениках и мученицах, но у нее не было ни малейшего желания становиться таковой. Поэтому, как только луна показала свое лицо над крепостью Дорнталь, она решила бежать. Наскоро одевшись в свое темное шерстяное платье, девушка туго зашнуровала рукава и накинула мягкий, как мох, плащ, подбитый беличьим мехом. Адель также попыталась скрыть свое лицо под платком, но тот слетел, когда она седлала любимую черную кобылу своего отца, Изольду. Двор давно уже погрузился в сон, и лишь стражники у ворот сгрудились вокруг жаровни, и о чем-то перешептывались. Они не успели должным образом отреагировать, когда леди изо всех сил прижалась пятками к бокам Изольды, и лошадь фыркнула, ударила копытами по камням, а затем поскакала вперед по узким улочкам городка. В ночи Дорнталь представлял собой сплошную путаницу из деревянных домиков и скользких от инея мощеных улочек. Городской спертый воздух был насыщен дымом из каминов, ароматами сала и дешевого эля. Стук копыт эхом разносился между домами, вторя испуганному стуку сердца Адель, но, когда в переулках залаяли чьи-то собаки, лишь какой-то пьяница оторвал от деревянной бочки свою немытую голову. Почти все окна были закрыты ставнями, и никому не было дела до того, кто там решил прогуляться на ночь глядя. Городские ворота стали последним ее препятствием на пути к свободе. Жалостливо заскрипело старое железо, испуганно-возмущенно окрикнул ее старый сторож, но леди Дорнталь было уже все равно. Перед ней расстилалась бледная в лунном свете дорога, обсаженная почти черными сейчас деревьями, изо всех сил тянущимися к безмолвному небу. Последний раз Адель вздрогнула, когда дорнтальские колокола начали отбивать очередной час, словно отмечая ее исход. Она не обернулась.***
Не успел шум колоколов замолкнуть, как она услышала чьи-то далекие, но настойчивые голоса. Один из них звал кого-то, неразборчиво, но упорно, а другой был подкреплен металлическим звоном доспехов. «Должно быть, кто-то проверил мою комнату и заметил, что она пуста», — подумала леди. Это могли быть люди ее отца или же вассалы лорда Рейнхарта, суровые и преданные, словно гончие. Перед ее глазами пронесся тусклый блеск их кольчуг, тяжелые сапоги, топчущие мостовую, лезвия в их руках. Для них она была не дочерью или прекрасной леди, а всего-навсего сбежавшей невестой, которую необходимо найти до рассвета, пока она не опозорила имя своей семьи. От этой мысли у девушки перехватило дыхание. Она натянула поводья и резко свернула с главой дороги, направляя Изольду в лес, в густые заросли дубов и сосен, в которых она гуляла, когда была помладше, но, конечно же, никогда не одна. Кобыла протестующе заржала, а низкие ветви вцепились в плащ Адель и в ее волосы, но девушка и не думала останавливаться, пока о дороге и голосах позади нее не напоминало уже ничего. Осталось лишь биение ее сердца и лесные шорохи. Осторожно спешившись, она оказалась на мягком ковре из иголок и опавших листьев. Ее плащ весь отяжелел от росы и был порван тут и там. Ледяной воздух мешал ей нормально отдышаться, и ей стало жалко бедную лошадь, которая совсем не понимала, что происходит. Если отпустить ее здесь... она вернется обратно? Вернется ли? Адель не знала, и ей было немного страшно оставаться в лесу совсем одной. Она уверяла себя, что помнит эту дорогу, но не узнавала ни одного направления. Лунный свет бледными извилистыми прожилками просачивался сквозь ветви, но не давал хорошего освещения. Копыта Изольды вязли во мху и грязи. Девушка вновь подумала о лорде. Мысли о возвращении казались ей страшнее любого зверя, который сейчас мог рыскать вместе с ней в этой темноте. «Лучше исчезнуть здесь», — думала она, — «чем стать очередной сказкой для непослушных детей. О потерявшейся леди в Дорнтальском лесу». Постепенно лес становился все гуще, а воздух все холоднее. Где-то ухали совы, что-то постоянно возилось и шуршало среди корней. Она больше не чувствовала себя одной, но это ее не успокаивало. — Что я делаю... — прошептала она в никуда. Прислонившись к огромному дубу, она вдруг подумала, что ощущает его в ответ. Внутри него что-то билось, кора была влажной и теплой. С этого момента она начала понимать, что лес видит ее, не с помощью зверей, а сам — и обдумывает ее вторжение. Адельхайд задрожала и поплотнее закуталась в свой ободранный плащ. Ее волосы теперь беспорядочными прядями липли к щекам, а пальцы замерзли и болели. Казалось, что с любой стороны кто-то вот-вот выйдет ей навстречу, и вряд ли это будут люди с факелами. Но ничего не происходило, не было ни людей, ни чудовищ. Она уходила все глубже в лес, ведомая чем-то, чего сама не понимала. И, в конце концов, она увидела какой-то свет. Как будто где-то там, посреди леса, в чьем-то окне горел огонек. К тому моменту, когда Адель, спотыкаясь, выбралась на обширную поляну, ее одежда промокла до нитки. Все это время она не верила, что впереди нее действительно мог быть какой-то человеческий свет, но это оказалось правдой. Глубоко в дремучем лесу стоял один-единственный дом. Дом, о котором она не слышала и не помнила. Его каменный фундамент потемнел и блестел от дождя, а над ним возвышались чуть изогнутые деревянные стены. Балки были такими черными и старыми, что казались высеченными из самой темноты, крыша, крутая, как у часовни, отражала свет луны, как чешуя огромной угловатой рыбы. Окна были узкими и арочными, с тонкими решетками; за ними слабо пульсировал спасительный, чуть дрожащий свет, похожий на оный от свечей или масляных ламп. Похоже, внутри кому-то тоже не спалось. Девушка сделала несколько неуверенных шагов вперед. Изольда наотрез отказалась следовать за ней, фыркнула и попятилась назад, к деревьям. У уставшей Адельхайд не было никаких сил уговаривать ее и дальше. После очередного шага ей показалось, что лес позади нее захлопнулся, словно двери или ставни, оставив ее наедине с этим огромным невозможным поместьем. Могла ли она его себе выдумать? Калитка была призывно приоткрыта, и Адель не заставила себя ждать. Внутренний дворик кто-то неаккуратно вымостил неровными камнями, и ей было неудобно идти на наполненных тяжестью ногах. В его центре находился большой древний колодец, веревки которого задубели от времени и мороза. По левую сторону от главного здания возвышалась куда более уточненная, чем все остальное, крученая башня. На какое-то мгновение ей показалось, что в одном из окон дома очень быстро промелькнула какая-то широченная тень. По крайней мере, это означало, что дома все-таки кто-то был. Витавший здесь запах не был похож ни на что из того, что она знала, но в какой-то степени он успокаивал. Все лесные звуки здесь полностью стихли, оставив только мерный шум капающей с карнизов воды. Адель пыталась успокоить себя тем, что дом казался хорошим, да и башня говорила о том, что, возможно, здесь жил не просто какой-то жуткий отшельник, а непонятый обществом человек науки из тех, кого постоянно осуждала Церковь. Когда она подумала о Церкви, ей стало грустно и как-то тяжело. — Помоги мне, Господь, — прошептала она и попыталась перекреститься, но ее рука слишком сильно дрожала, чтобы завершить этот привычный ей жест. Остановившись перед высокой и темной дверью, окантованной кованым железом, она взглянула на дверной молоток в форме змеи, язык которой был свернут кольцом. Долгое время она просто стояла здесь, прислушиваясь, но ничего нового не происходило. Да и стены, и дверь были слишком толстыми, чтобы было слышно, что творится за ними. Тогда она собрала остатки своего мужества, приподняла колечко змеи и что есть силы постучала, напугав резко возникшим шумом саму себя. — Что ж... Если мне суждено быть стертой с лица этого мира, пусть это произойдет здесь. Дверь открылась не сразу — вряд ли кто-то ждал гостей в таком часу... или вообще. На мгновение она увидела теплые и золотистые на фоне синей ночи отсветы изнутри, а затем их все заслонила чужая фигура. Это был мужчина, и он был выше всех мужчин, которых когда-либо видела Адель, его голова почти касалась резной притолоки. Даже в тусклом свете — или же благодаря ему — она сразу же ощутила что-то неправильное в его присутствии. Не чудовищное, но... что-то, чего не должно быть. Он был облачен в темно-пурпурную, тяжелую, как бархат, мантию, в которой напоминал какого-нибудь ученого или аристократа; ее складки были расшиты замысловатыми рунами и какими-то другими символами, которых она не знала. Широкие рукава свисали с его плеч, наполовину скрывая бледные кисти. Его пальцы были неестественно длинными и слегка подергивались, как от нервного тика. «Скорее всего, он слишком много времени провел за книгами и пером», — подумала она. На каждом пальце блестели кольца, и все они были разными, один из перстней даже изображал собой коготь, хотя это было не нужно — ногти мужчины и в самом деле были острыми и слишком уж длинными. На мгновение ей показалось, что красный глаз на перстне его среднего пальца взглянул в ее сторону. Она перевела взгляд на его лицо, пытаясь увидеть в нем что-нибудь знакомое, успокаивающее. Оно оказалось бледным, как свечной воск, с едва заметным зеленоватым оттенком там, где прожилки выступали близко к поверхности. Он напоминал ей забытую статую, пролежавшую в сыром саду. Глаза его были особенно большие и почти круглые, не мигнувшие ни разу; зрачки — что булавочные головки, радужки бледные настолько, что их почти и не было видно. Когда он, наконец, заговорил, она не увидела, чтобы его губы начали двигаться: — Domina, — мягко произнес он голосом, напомнившим ей пыль из шкафа, который давно никто не открывал, — сегодня ночью вы зашли слишком далеко. Идемте. Эта ночь не жалует тех, кто не знает, куда он идет. Ей даже не нужно было думать о том, что «что-то» было не так. Не так было все. Но дома у нее уже не было, на улице было холодно, она очень устала, а внутри было тепло и светло. Прямо как в сказке. Только ни одна из сказок, которые ей читали, не заканчивалась хорошо. Это ли не повод сочинить свою собственную? Когда она переступила порог, подав свою руку этому необычному мужчине, на нее пахнуло жаром и древесно-травяным ароматом. Перед ней распростерся огромный зал, чьи потолочные балки терялись где-то наверху, в тени. В центральном очаге приятно трещал огонь, и языки пламени поднимались к большому железному колпаку. На стенах — там, где было видно — висели красивые гобелены, изображающие сцены лесных прогулок и охоты. Хотя, присмотревшись повнимательнее, она подумала, что рогатые животные были слишком очеловечены каким-то художником-неумехой. Между гобеленами были прикреплены эти самые оленьи рога, а также полки с какими-то книгами, кувшинами и странными вещами, назначение которых она не смогла угадать. По мере того, как она следовала за мужчиной вглубь дома, ее чувство направления начало ее подводить. Коридоры очень странно петляли, а дверные проемы сдвигались, когда она чуть отводила от них взгляд. Один раз она нервно оглянулась через плечо, потому что ей показалось, что со стены на нее уставился огромный глаз. Разумеется, она не увидела его снова. Несмотря на все странности, все выглядело чистым, упорядоченным и достаточно цивилизованным. Здесь даже была своя огромная кухня, в центре которой располагался еще один каменный очаг, весь почерневший от копоти. В чугунных котлах кипело мясо, с крючков свисали какие-то копчености, напоминающие спящих летучих мышей, а на полках были расставлены глиняные кувшины с различными надписями на латыни. Скорее всего, где-то здесь живет своя служанка, но сейчас ее никто не позвал. В конце концов, ее отвели в «ее собственную» комнату, которая поразила ее воображение. Меньше всего она ожидала найти в лесу «свою» огромную комнату с кроватью из темного дуба под пологом из тяжелого красного бархата, с меховыми и шерстяными одеялами, с собственной деревянной ванной. — Здесь вы будете в безопасности, — сообщил ей мужчина, назвавшийся просто Лютером, и задернул занавески. — Ваши преследователи никогда не найдут это место, если я этого не захочу. Эти слова должны были утешить ее, но вместо этого они заставили ее похолодеть. Дом, который невозможно найти, звучал как дом, который невозможно покинуть. Но не этого ли она и добивалась? — Вы промокли насквозь. Я наберу вам ванну. — Мужчина изобразил нечто, напоминающее улыбку человека, который скорее напряжен, чем доволен, и она ощутила себя неловко. Наверняка все уже ложились спать, а теперь надо греть и таскать воду, хозяйничать вокруг какой-то беглянки... Набранная вскоре горячая вода слегка пахла розмарином и ясенем, а мыло, лежавшее рядом, было не похоже ни на что из того, что она когда-либо видела, — гладкое и темное, похожее на мрамор. Господин Лютер объяснил, что это мыло было собственного приготовления, из сала, щелока и измельченных трав. Запах был одновременно сладким и острым, и надолго задерживался в ноздрях. Мужчина так возился вокруг нее, что она посчитала это не столь странным, ежели он жил здесь целые годы совсем один, не только без жены — еще и без служанки. Совсем никакого женского обхождения. Он даже вычистил и высушил ее одежду, предоставив ей простую льняную рубашку и темно-красную накидку. Закутавшись во все это и залезши под одеяла, она ощутила, как тепло мягкими волнами разливается по ее телу, и почти полностью успокоилась, когда вдруг услышала чей-то смех возле своей комнаты. Высокий, легкий и озорной — смех ребенка. Уставившись в проем двери, она увидела небольшого мальчика, на которого едва падал свет. Он стоял так, чтобы находиться от него подальше, но все равно быть на виду. Босоногий, рыжеволосый, бледный, в коротенькой тунике на худощавой фигуре. С его лица на нее смотрели такие же маленькие, как булавочные головки, зрачки в небольшой радужке, но сами глаза были обыкновенными, имели веки и были прищурены. Мальчишка улыбался. — Ты выглядишь теплой, — сказал он, улыбнувшись еще шире и показывая странные, заостренные зубы. По ее спине пробежал холодок. Она хотела переспросить, но Лютер опередил ее: — Рэндел, — тихо произнес он, — следи за своими манерами. — За чем? — мальчик беззастенчиво захихикал, как будто это была очень смешная шутка. — Кто это? Ты никогда не приводишь домой гостей... — Ей нужно отдохнуть. — Голос мужчины был ровным, но Адельхайд показалось, что в нем появились нотки напряжения. — Поэтому не приставай к ней и сходи поиграй где-нибудь. Рэндел склонил голову набок, как любопытный зверек, но, когда Лютер повернул к нему голову, сразу же скользнул куда-то в тень, пробурчав себе что-то под нос. Какое-то время Адель сидела на кровати в тишине и пыталась успокоиться. — Это... это ваш брат? — спросила она неловко. Они были не так уж похожи, если не считать этих глаз и цвета волос. — Да. Лютер повернулся к ней с той же сдержанной неправильной улыбкой: — Моя единственная семья. Что-то в его голосе заставило ее задуматься о том, как же долго они жили здесь одни в этом огромном черном лесу. Почему она никогда о них не слышала? Где она вообще? За этими мыслями она и не заметила, как заснула, и даже не помнила, какие беспокойные сны ей снились. Наутро она совсем позабыла об Изольде.***
Поначалу дни в удивительном лесном доме казались Адель чудесной, хотя и мрачноватой сказкой. И она хотела, чтобы она не кончалась как можно дольше. Каждое утро девушка просыпалась в своей огромной кровати. Свет проникал сквозь узкие окошки, как разбавленное золото, слишком тусклый, чтобы согреть комнату, но достаточно яркий, чтобы подарить комнате кучу страшноватых дрожащих теней. Возле дома никогда не было слышно ни пения птиц, ни шелеста листьев, даже ветки, которые точно находились за окном, не стучали по нему. Постепенно ей стало казаться, что весь остальной мир просто... остановился для нее. За ней так никто и не приехал, и она не получила весточки ни от отца, ни от жениха. Иногда она думала о том, что все о ней на самом деле забыли. Нашел ли Рейнхарт себе новую жертву? Как долго ее отец думал о том, зачем ему в доме лишняя обставленная комната? В конце концов, Адель начала помогать по хозяйству, не в силах ни выносить безделье, ни смотреть, как совершенно чужие люди все делают ради нее. Лютер вроде бы принимал ее предложения с той же самой едва заметной улыбкой, хотя она быстро заметила, что задания, которые он ей выдавал, были на удивление... ненужными. Например, она могла подметать коридоры, ведущие в комнаты, которые она никогда не видела дважды. Один раз она попыталась открыть окно, чтобы впустить немного свежего воздуха, но обнаружила, что оно ведет не во внутренний дворик, а в другой зал, заставленный самыми разными куклами всех форм и размеров. Она много времени проводила в компании Рэндела, который следовал за ней почти повсюду, как ручная говорящая собака. Девушка еще никогда не видела настолько любопытного и искреннего ребенка. Он бесконечно засыпал ее вопросами, очевидно, найдя в ней того самого собеседника. Адель подумала о том, что Лютер, должно быть, просто не способен заменить ребенку мать. Интересно, что случилось с их родителями? «С кем ты разговариваешь перед едой и перед сном, если здесь только мы?» «Где твои братья?» «Что у тебя в голове?» «Почему ты истекаешь кровью?» «Почему я не вижу тебя во сне?» «Почему твои глаза мокнут?» Зачастую она пыталась отшутиться, но часто просто не знала, что сказать. Некоторые вопросы требовали научных ответов, а она не была ученой женщиной. Другие были слишком понятными и простыми для любого, кроме, вероятно, Рэндела. Поэтому она пыталась забивать его голову рассказами о внешнем мире — о своем городе, о фестивалях, о своем поместье, о кошках и собаках, о лошадях. Что-то сложное коснулось ее разума, когда она описывала, какие это верные и грациозные животные. Она обещала ему показать их всех. Когда-нибудь. Когда Лютер отпустит их обоих... Но она знала, что она не может вернуться, ведь тогда ее все узнают. Так как Рэндел был всего лишь ребенком, она пыталась научить его играть, потому что концепция «сходи поиграй», выданная ему братом Лютером, была совершенно безжизненной. Он просто слонялся без дела или это были те самые пять минут тишины, после которых оказывалось, что дом пора ремонтировать. Во-первых, Рэндел не понимал, что такое «проигрывать». Во-вторых, он не понимал, что такое «притворяться». Когда они играли во дворе в пятнашки, он забежал на стену дома, а затем спрыгнул вниз прямо в кучу острых камней. Адель в ужасе побежала к нему, но прежде, чем она успела позвать Лютера на помощь, мальчик сел и, ухмыляясь, принялся отряхивать с себя пыль. Его кровь довольно быстро перестала течь, а неестественно согнувшиеся конечности с хрустом вправились обратно. Самой любимой игрой для него была «игра в доктора». Однажды присоединившись к ней, она не успела объяснить ему, что это детская игра о том, как перевязывать кукол, которых у него было в достатке, и ей повезло, что Лютер успел появиться (откуда только?) прежде, чем их игра перешла в игру во вскрытие красивой девушки. После таких моментов атмосфера становилась напряженной, как воздух перед грозой. Рэндел не понимал, что не так, Лютер говорил, что его брат не хотел ничего такого, ему просто надо четко сказать, как делать не нужно. Адель кивала, уверяя его (и себя заодно) в том, что знает, насколько безрассудными могут быть дети, но в глубине души она не была уверена даже в том, что Рэндел на самом деле был ребенком. Каждый вечер Лютер присоединялся к ней и задавал собственные вопросы о мире, который она оставила позади. Его интересовали ее взгляды на то, каким должен быть мир, как люди должны поступать в той или иной ситуации, не с точки зрения законов, с точки зрения того, «как будет правильно» по ее мнению. В такие моменты он пристально разглядывал ее и время от времени слегка кивал. Она ощущала себя так, словно ее исследует какой-то ученый, но любила притворяться, что интересна ему как женщина. Ей запретили приходить в комнату к Рэнделу после наступления ночи, но один раз она зашла туда, чтобы пожелать ему спокойного сна. Мальчика она не застала, зато обнаружила, какой странной является его комната. Огромное множество кукол, в основном, сломанных, разорванных книг, разбитых вещей — и ни одной кровати. Как в старой сказке, прямо на цепях под потолком висел детский гробик. И качался. Когда она уже пыталась тихо покинуть это помещение, то услышала его приглушенный голос изнутри: — Ты ведь останешься с нами навсегда, да? Ты обещала показать мне... Он не закончил предложение, а она бегом бросилась в свою комнату.***
Адельхайд даже не была уверена, когда именно это началось. Она стала задерживать свой взгляд на этой широкой спине, когда Лютер уходил прочь после их короткой перемолвки, она оставалась беседовать с ним еще долго после того, как огонь в камине угасал, она понимала, что ей хотелось слышать свое имя и этот бездушный голос еще и еще. Лютер не был похож ни на одного мужчину, которого она знала. Его неизменная вежливость не была ни напускной, ни настырной. Он не позволял себе никакого похабного поведения, и она не могла понять, как он столько времени живет без женщин, и так спокойно относится к одной, которая теперь постоянно перед его лицом... Его глаза перестали ее напрягать — она больше не видела в них угрозу, только любопытство. Ей очень хотелось узнать, каким выглядит его тело без этих одежд. Ей хотелось показать ему свое, чтобы узнать, как он вообще бы на это отреагировал. Но она была леди, и она не могла быть настолько откровенной. Вместо этого она начала подсаживаться к нему ближе, распускать волосы после мытья, задавать ему больше вопросов о его собственных занятиях и мыслях. Он вел себя своеобразно — казалось, ему нравится внимание к его персоне, но никаких четких ответов он никогда не давал. Или не мог дать? — Вы становитесь наблюдательны, — сообщил он однажды, и подобие его улыбки дополнилось вторым уголком рта. — Это весьма опасная черта в нашем доме, Адель. Его слова одновременно взволновали ее и выбили из колеи. Она чувствовала угрозу, но эта угроза подкреплялась первым разом, когда он назвал ее по сокращенному имени. В конце концов, она позволила себе расслабиться. Ее усилия принесли хоть какие-то плоды, и Лютер наконец-то «ее заметил». К сожалению, кое-кто другой заметил ее потуги задолго до этого. Рэндел начал вести какую-то очень странную игру. Сначала он ворвался в зал, когда они разговаривали об очевидно недетских вещах, и громко заявил о том, что ему стало «чертовски скучно». Когда Лютер оставлял Адель, она начинала читать их огромную, хотя и странную библиотеку в надежде на то, чтобы быть еще ближе к Лютеру и лучше узнать о «его мире», и в один такой момент Рэндел довольно незаметно просочился к ней в комнату и вручил ей куклу, крайне похожую на нее саму. Она была настолько близка, что это не могло быть простым совпадением, но кто и когда мог создать ее собственную куклу? Свой странный подарок ребенок дополнил фразой: «Пусть она составляет тебе компанию, когда мой брат тебя игнорирует». Когда мужчина по обыкновению налил ей вина, Рэндел вновь обнаружился тут как тут и принялся дергать ее за рукав. Обратив внимание на ребенка, она получила наставление о том, что «сок, который он прежде готовил ей из лесных ягод, вообще-то намного вкуснее, чем эта бурда». На самом же деле, он имел очень сильный привкус железа. Поначалу девушка находила эту детскую ревность немного милой. Бедный одинокий мальчик нуждается в друзьях. Желательно, его возраста. Она не могла притащить к ним в дом другого ребенка, но, возможно... Однажды за ужином, когда она снова не спускала взгляда с Лютера, Рэндел одернул ее за рукав и сообщил громким шепотом: — Ты знаешь, что происходит с людьми, которые нравятся моему брату? Рука Лютера застыла в воздухе, и на мгновение в зале воцарилась тишина. Затем мужчина с нарочитой грацией поставил свой кубок на стол, и проговорил спокойным голосом: — Довольно, Рэндел. Мальчик пожал плечами и вернулся к еде, но после этого атмосфера так и не прояснилась. Но она не собиралась останавливаться на достигнутом. Иногда Лютер вслух читал ей отрывки из старых книг на незнакомом ей языке, и от этих слов у нее щемило сердце даже тогда, когда она совершенно ничего не понимала. Он стал показывать ей, как работают его алхимические инструменты, что означает каждое кольцо на его пальце. Когда она спросила его, почему он живет так далеко от всего мира, он ответил: — Этот мир хорош таким, какой он есть. Адель не поняла значение этих слов. Она лишь протянула руку и, повинуясь внезапному зову, дотронулась до его лица своими хрупкими пальцами. Как она и думала, его кожа оказалась холодной — не как у трупа, а как у мрамора. И тогда он посмотрел на нее по-настоящему, а она почувствовала всю тяжесть его взгляда. Ей показалось, что весь дом начал давить на нее своим весом, и ее сердце затрепетало от страха быть раздавленной и от странного желания этого же. После этого Рэндел начал преследовать ее по пятам. Она замечала его чуть поодаль от себя просто молча смотрящим за ней, она обнаруживала, что иногда по ночам он стоит в дверях и наблюдает за ней из темноты своими блестящими глазами. Он почти не оставлял их с Лютером наедине. Однажды он спросил у нее напрямую: — Тебе нравится мой брат? Она не могла отвечать ему ложью, поэтому ответила так же прямо: — Да, Рэндел. Нравится. — Даже если он совсем на тебя не похож? — Ни один человек не похож на другого, солнышко. — Не верь ему, — его голос звучал так серьезно, что она вновь подумала о том, что перед ней не ребенок. — Он притворяется. Мальчик сразу же убежал к себе, а она так и осталась стоять на месте с невысказанным вопросом.***
Однажды Лютер покинул свой дом, и Адель так и не успела узнать, по какому делу, как долго, и зачем. Без него в доме воцарилась неестественная тишина, с которой все и началось. Холл без огня смотрелся пустым и ненужным, а ходить и зажигать везде свечи самой Адельхайд не хотелось. После того разговора она избегала встречаться с Рэнделом наедине, но, похоже, это был единственный способ скоротать день. А день ли? Рэндел не заставил себя долго ждать, он просто появился рядом с ней и сообщил, как сообщают о чем-то, что недавно стряслось: — Мы остались вдвоем. Поначалу она делала вид, что все в порядке. Продолжала убираться, хозяйничать на кухне, читать ребенку книги, в конце концов. Однако настроение Рэндела начало меняться, как погода — внезапно и полностью непредсказуемо. Вечером девушка обнаружила, что одна из кукол сидит на ее месте за столом, одетая в обрывки ее плаща. Неловко рассмеявшись, она спросила, зачем он ее туда посадил, на что получила резкий ответ: — Она красивее, чем ты. Какое-то время она могла только моргать, но потом упокоила себя тем, что взрослым не стоит позволять детям влиять на свое настроение. — Это не очень любезно с твоей стороны, Рэндел... — сказала она негромко, осторожно пересадив куклу на соседнее место. — Ты говорила, что я недостаточно человечный. — Она даже не помнила, когда делала это. Если делала. — Это достаточно человечно для тебя? — Рэндел... Он не стал дослушивать разговор, как и в прошлый раз. Чуть позже Адель обнаружила, что глаза «ее» куклы, похожей на нее, которые когда-то были стеклянными, стали следить за ней, где бы она ни была. Они двигались сами по себе. В конце концов, ей пришлось убрать эту куклу под кровать. Лютер не вернулся домой, и она стала готовиться ко сну, понадеявшись, что утром-то он будет здесь. Несмотря на холод и «чужой» дом, Адель редко просыпалась посреди ночи, и это был как раз тот редкий раз. Открыв глаза, она увидела, как ребенок сидит на ее ногах и пристально смотрит прямо на нее. Крик застрял у нее в горле, а он лишь протянул руку и нежно коснулся ее растрепанных волос. Она не помнила, как потеряла сознание. Утром она убеждала себя, что ей это всего лишь приснилось. Адельхайд изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Она напомнила себе, что Рэндел — всего лишь ребенок. Да, он странный, но только потому, что он живет посреди леса с малообщительным братом. В следующий раз он не шифровался, а сразу же пришел к ней в постель, когда она читала какую-то книжку. — М-м... Рэндел? — она была удивлена увидеть его, так как в такое время Лютер укладывал его спать насильно, а ей к нему все так же было нельзя. Видимо, без Лютера он просто не засыпал, и тот ночной раз мог быть... настоящим. Мальчик сел на краю ее кровати и начал болтать ногами. Его обычно открытое и веселое лицо было неожиданно мрачным. — Тебе необязательно его ждать, — пробормотал он. — Рэндел... — Он не любит тебя. Он не умеет. Я всегда знаю, когда он притворяется. Он посмотрел на нее и улыбнулся так нежно, что в это почти можно было поверить. Если бы его глаза не стали абсолютно белыми. — Но я могу тебя любить. Я могу быть таким, каким ты хочешь. Просто расскажи мне. Улыбка Рэндела начала дрожать, в момент напомнив отчаянную детскую улыбку, но из-за этого дрожания проступили зубы, острые и многочисленные. Адельхайд осторожно подалась назад, чувствуя, как колотится ее сердце, но его маленькая ручонка, холодная и быстрая, больно схватила ее за запястье. — Не уходи. — Твердил он. — Пожалуйста, не уходи. Все уходят... Его отчаяние почти рассеяло ее страх, пусть и всего на мгновение. Она протянула к нему свободную руку, чтобы погладить его по лицу, но его лицо изменилось сильнее. Он был похож на детскую копию своего брата. Неужели его брат когда-то был... таким? Рэндел «вернулся» к обычному себе и шумно выдохнул. Его маленькая грудь тяжело вздымалась. — Ты хочешь его, а не меня. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, свечи уже погасли, и в темноте мерцали десятки маленьких огоньков. Запоздало она поняла, что это такое. Куклы. Голос Рэндела теперь доносился от каждой из них, нестройным хором: — Он всех их прячет, но я заставлю его понять, что я могу хоть что-то сохранить... Девушка прижалась спиной к холодной стене, пытаясь натянуть на себя одеяло, и ей впервые с тех пор, как она сбежала из собственного дома, показалось, что она действительно может здесь умереть.***
На следующий день Адельхайд изо всех сил пыталась успокоить Рэндела. Она сидела на кровати вместе с ним, расчесывая его растрепанные рыжие волосы и по памяти рассказывала ему свою любимую сказку, делая вид, что все в порядке, и она рада проводить с ним время. — Кажется, брат вернулся. Ее рука остановилась, и она невольно оглянулась на окно. Отсюда ничего не было видно. — Откуда ты знаешь? — она пыталась прислушаться, но не слышала ничего нового. — Мы всегда чувствуем друг друга. Когда он приходит, весь дом меняется... Адель не замечала этого. Она слишком мало прожила в их доме? Скорее всего. Во всяком случае, мальчик послушно встал и пошел по коридору встречать брата. Девушка хотела было пойти с ним, но что-то в его тоне и всей этой ситуации ее насторожило. Поэтому она лишь закуталась в свой новый плащ получше и подошла к окну. Железная щеколда проскользнула под пальцами. Когда она высунулась, порыв ветра пронесся по всей комнате. Снаружи не было ничего интересного, хоть и довольно приятно пахло. — Лютер? — неуверенно позвала она. Ничего. Лишь ее собственное дыхание. Наконец она подумала, что, может быть, если она пойдет и найдет Лютера сама, она сможет объяснить ему, что здесь происходит... И он все уладит. Как всегда. Она не успела выпрыгнуть в окно, когда почувствовала, как сильно сгустился воздух, будто дом сам попытался ее сожрать. Пламя свечи дрогнуло и погасло, а она упала в комнату, больно ударившись позвоночником. Рэндел смотрел на нее сверху вниз, и он не выглядел разозленным или расстроенным. — Ты сказала, что останешься, — пробормотал он. — Ты обещала мне. Что-то незримое и мягкое, словно паутина, коснулось ее кожи, и она почувствовала, как ее оплетают по всему телу — точнее, по сочленениям. Затем раздалась чудовищная боль, будто ее разрезали на части. Ее тело почему-то стало от этого только тяжелее. Она больше не могла двигать глазами и видела только Рэндела, тяжело дышащего и беспорядочно двигающего над ней пальцами. Ее бешеное сердцебиение замедлилось, превратившись в едва слышный стук, как если бы кто-то аккуратно стучал костяшками пальцев в деревянную дверь. Мальчик вдруг отступил на шаг, словно очнувшись ото сна. Он опустился только торсом и посмотрел в ее глаза, непостижимым образом наклонившись прямо до них. Он прикоснулся к ее щеке, и она приоткрыла свои непослушные губы и прошептала его имя, звучащее сейчас так отдаленно и неправильно. Рэндел отшатнулся и выпрямился, а затем в комнате стало совсем темно. Она видела лишь его светящиеся глаза, и кровавые яркие всполохи, разрастающиеся вокруг него. Она окончательно перестала убеждать себя в том, что в этом доме было что-то нормальное, что она контролировала ситуацию, что она не окажется героиней очередной сказки, призванной предупреждать детей от побегов. Из глубины дома донеслась низкая и гулкая вибрация, словно ворчание огромного зверя, пробуждающегося от долгого сна. Так и было — она все это время была в пасти огромного зверя, который был этим домом. Она слышала, как Рэндел залезает куда-то под ее кровать, где она прятала свои сокровенные вещи, такие как свой дневник и некоторые вещи Лютера. Там было даже одно его кольцо. Стук-стук-стук. Что-то тяжелое двигалось по коридору, еле протискивалось в стены и было слишком большим даже для их высоких потолков. Она ничего не могла сделать — только лежать, словно сломанная, бесполезная кукла, но, безусловно, очень красивая. Ее возлюбленный остановился прямо над ней — она ощущала это, но почти не видела его. Перед ней была только темнота, тяжесть, мерзкий запах затхлой крови и гнилого мяса. Огромные руки с невероятно длинными пальцами опустились вокруг нее, и чудовище крутануло головой вокруг своей оси. Четырехглазое огромное лицо взглянуло на нее, а затем развернулось в другую сторону. Сначала она не понимала, что именно слышит, но через какой-то барьер до нее донеслись слова мальчика: — ... сталась с нами... Его голос был таким, как будто он кричал до этого, но она не слышала. Темнота в комнате разбежалась по углам. Вялый свет начал проникать внутрь через открытое окно. Адель не могла двигать ни конечностями, ни глазами, но она видела, как огромное тело Лютера стало самым обычным, и он опустился на колени — чуть дальше, чем позволял ее нынешний обзор. — Ты не должен бояться меня никогда. — Тихо прозвучал его голос, теперь такой далекий для нее. — Ты всего лишь делаешь то, для чего ты был создан. — Она не двигается, — прошептал Рэндел. — Я сломал ее. — Все люди рано или поздно ломаются. Это и означает для них «жизнь». Они разрушаются. Они увядают. Они умирают. Ты не сможешь этого изменить. Не таким образом. Это и есть результат их вечерних разговоров? Его вопросов о том, что значит жить для человека? К этому все шло с самого начала? И там, под одеждой... Лютер поднялся, и его мантия прошелестела по полу. Опустившись над неподвижной фигурой Адельхайд, он коснулся ее щеки двумя пальцами, и сказал что-то, чего она уже не услышала. Ее нигде не было. Остался только слабый аромат ее духов и бледный шелковый шлейф, который почти сразу рассеялся. Рэндел прижался к одежде Лютера, обняв его обеими руками. — Она вернется? Мы сможем еще поговорить? Мужчина молчал какое-то время, прежде чем ответить. — Ты не сможешь увидеть ее. Но она останется здесь навечно. Думаю, я могу научить тебя призывать ее, когда тебе захочется. Он не успел договорить, когда на одной из пустых картин смутно проступил силуэт молодой женщины: ее глаза были широко распахнуты, а губы слегка приоткрыты, словно она хотела что-то сказать. Рэндел поднял взгляд на непроницаемое лицо Лютера и улыбнулся. Он нравился ему таким. Бессмысленным, спокойным, собранным. Притворяющимся. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Te quoque amo. Te quoque amo. Te quoque amo.
