Либо все, либо никто.

Вершины Цанцюн были заснежены и одиноки. Ветер овивал старые камни, разбитые таблички, высохшие, больше не питаемые духовной силой, деревья. На такой высоте сами по себе они не росли. Траурно-белое одеяние из снега и туманов шло этому месту как ничто иное. Перед старыми камнями, на главной площади, замер человек в оборванных нищенских одеяниях. Рядом с ним лежала большая корзина, в руках постукивали монашеские четки. - Один порождает два, два порождает три, три порождают все… - Сорвались с его высохших губ первые слова дао. «Дао порождает свет и тьму, свет и тьма порождают три мира, три мира порождают все пресущее, людей демонов и богов. Дао — есть все. Первичная пустота, дарующая смысл бытия, ибо только нечто пустое может быть заполнено...» Он походил на буддиста для постороннего взгляда, но на самом деле он был даосом. Истовым, верующим даосом, знающим, что без тьмы не будет света. Что без нижнего мира не будет верхнего, а без смерти не будет жизни. И как существование одного, порождает другое. Монахи-даосы не были просто людьми живущими по течению, они были магами. Заклинателями. И хотя обыватели мнили что заклинают они демонов и духов, растения и волшебные вещи, прежде всего (И превыше всего) они заклинали — Дао. Они работали день за днем изменяя себя, и свою собственную суть, и свою собственную судьбу, от человека смертного к чему-то иному, и к божеству… Если конечной целью виделось божество. Не для всех, конечно. Но это буддисты веровали и полагались на будд и вышние силы. Даосы — заклинали и полагались на себя. И они знали, что они делали, иначе бы это не сработало ни разу. Нищий даос тяжело вздохнул, и окинул взглядом камни за разбитой табличкой. Главная площадь Цюндина. Выставленное напоказ, высеченное в камнях изречение: «Либо все, либо никто». Так его можно было перевести. Один за всех, и все за одного — перед чертогами Небес и порогом Бездны. Все самые важные слова всегда выбивают в камне. И как часто их понимали неправильно на его памяти! Благодаря этим словам, созданным давным-давно первыми основателями школы, такой странной, такой отличной своими пиками от других школ, — поколения Цанцюн держались друг друга. Даже если друг другу не нравились. Защищали. Поддерживали. Молчали в конце-концов. Школа состояла из лепестков, как цветок, и школа ни разу не раскалывалась. И поколения возносились, как жили, друг рядом с другом. Он ждал этого и сейчас. Даже, если Байджань почти лишился учеников, без новых наборов и учений. Даже, если Аньдин все остальные стали считать не лучше рабов. Даже, если забыли о существовании и смысле его собственного Кусина. Они должны были быть вместе. Либо все, либо никто. Первым, как известно всему миру, погиб Лю Цинге. Шэнь Цинцю вынес тело лорда Байджань из пещер Линси на собственных руках, хотя ненавидел его. Израненное тело пробитое собственным мечом в священнейшей из пещер. Дурная примета. Многие шептались, что это Шэнь Цинцю, в конце концов, преуспел и убил собрата, как и обещал много раз. Многие так и думали. Шэнь Цинцю осудили… На словах. И ничего больше не сделали. Ни расследований, ни кар. Потому что поколение Цин одно целое. Именно тогда Ци Цинци осадила Лю Миньянь, чтобы ученица не смела лезть в дела старших, пока сама не вырастет и не поймет. Ци Цинци знала как должно быть. Лю Миньянь не знала. Она была Лю, она затаила и перестала видеть в школе и учителях что-либо кроме врагов убивших ее брата. Вторым, хоть это и было мало кому известно, погиб Шан Цинхуа. Ему свернули шею прямо на Собрании Бессмертных. И снова зашептались, будто это дело рук Шэнь Цинцю. Ведь именно Шан Цинхуа помогал Золотому Дворцу в организации мероприятия, на котором погибло столько учеников. В том числе, учеников Шэнь Цинцю. В том числе, тот который победил. Лучший. И до лорда Хуаньхуа шисюну Шэню было не добраться, а вот до Шан Цинхуа… И потому происходящее опять осталось без расследования. А Аньдин, как и Байджань, остался без лорда. Третьим погиб лорд Пика Предсказаний. Об этом не все узнали даже в Цанцюн. Просто однажды выбежал на площадь, безумно смеясь и крича что-то про конец книги, горящие камни школы, ядовитую кровь и слияние трех миров, и то, что он этого видеть не хочет, разбудите после. И сжег себя. Это не смогли повесить на Шэнь Цинцю даже самые говорливые. Хотя пару месяцев спустя додумались предположить яд вызывающий безумства. Совет лордов уже не мог узнать у мертвеца, что именно он видел, но говорили они тогда долго, все и обо всем. Будущее рушилось на глазах, в этом мертвый шисюн был прав. Следующими оказались Вэй Цинвэй, Ци Цинци и Му Цинфан. И об этом узнал весь мир, потому что они оставались в школе, когда пришли демоны. Бешеный пес, взрощенный Шэнь Цинцю, и искаженный Бесконечной Бездной до чудовищных размеров настоящего Бедствия, вернулся домой. Вернулся с умом, в дни, когда главы школы и половины его собратьев просто не было там. Он же учился на Цинцзине. Он от имени Хуаньхуа пришел к воротам, вместе с Лю Миньянь жаждущей справедливости, и потребовал выдать ему Шэнь Цинцю для суда за убийства… Шэнь Цинцю к нему не выпустили. Проигнорировали даже статус лорда Цинцзин, второго после Главы школы. Либо все, либо никто. Вместо этого, посчитавший себя за старшего Вэй Цинвэй обнажил Хунцзин. Древний меч почему-то не отвратил от демона Лю Миньянь, но достаточно наглядно показал всем остальным, кто был прав. А кто был чудовищем. Чтобы сохранить лицо перед сопутствующими ему людьми, Ло Бинхе отступил от порога Цанцюн. Вместо него, в ту же ночь, в школу ворвались демоны. Кто-то другой помог им пройти через барьеры школы. Кто-то изнутри. Кто-то успел буркнуть, что Шэнь Цинцю. Тогда школе и наступил конец. Стены горели, как и было предсказано. Таблички были разбиты. Ученики либо перебиты самым жутким образом, либо бежали. Вэй Цинвэй возглавлял оборону, вместо главы школы и лорда Байджань. Кто расскажет о его храбрости и стойкости, демоны? Но ее хватило бы на десятерых. Му Цинфан защищал самых младших учеников. Он справился, но ему самому пришлось прикрывать бегство этих детей, отманивая врага как птице от гнезда. И хотя он доказал, что целителей зря недооценивают в бою, он был слишком мягким человеком. Он пытался договориться… с чудовищами договоры не работают. Ци Цинци металась между Пиками, покуда могла, но потом отступила. Даже у сильнейшей из заклинательниц (А она могла рассчитывать быть сильнейшей женщиной в мире, уступая лишь Юэ Цинъюаню как заклинателю!) силы были не бесконечны. После, на Сяньшу надеялись удержаться за вторым барьером, но он не помог. То ли благодаря предательству девы Миньянь, то ли чудовищной силе Синьмо. Но ни одна горная фея так и не попала в руки демонов живой. Ци Цинци была горда, и достаточно знала о повадках демонов. И о ядах. Она пообещала сыну Таньлана отомстить с того света, прежде чем испустила дух. Он посмеялся. Зря. Гнев женщины иногда казался этому скромному монаху страшнее чистой злой кармы. Сам лорд Кусина в этот бой не вступал. Он сделал то, что другие посчитали бы предательством. И то, что должен был делать, потому что никто уже и не помнил, зачем Цанцюну был нужен Пик Самоотречения. Он ушел и оставил своих родных умирать… Родных! Некоторые из них, наверное и имя его забыли! Да, родных. У него не было никого ближе них, и он сам уже подзабыл свое имя. Так Шэнь Цинцю все же попал в тюрьму, в отличии от Ци Цинци предпочтя жизнь полную ужасов, спокойной смерти. Он был готов пойти на это, лишь бы плюнуть ученику в лицо. И занять его собой на какое-то время. На годы, если на то пошло. Говорили, даже лишившись всех конечностей, языка и одного глаза, Шэнь Цинцю умудрялся приводить владыку Ло Бинхе в бесконечное бешенство. Приводить одним взглядом. Не сломленным, презирающим, знающим что-то, чего не знал Ло Бинхе… Он умер только тогда, когда погиб и Юэ Цинъюань. Погиб вместе с ним, погиб из-за него. Взаимно? Сложно было разобраться в том, как именно эти двое влияли друг на друга. И на смерть, и на жизнь. Очень крепкая, очень запутанная связь. Словно магниты что одной стороной притягиваются, другой отталкиваются, и никак не остановятся. Монах ее видел, эту связь в дао, но не понимал, и эта загадка могла бы еще долго увлекать его разум, если ему бы было до того. В любом случае. Юэ Цинъюань погиб в Битве Тысячи Стрел. С ним пало сопротивление, которое было организовано армии полудемона, когда его природа стала известна. Постепенно погибли и остальные. Ло Бинхе убивал всех, кто бросал ему вызов. Кто хотя бы поднимал голову. Он стал единоличным правителем мира. Непобедимым владыкой. Но… Монах поклонился старым камням, подобрал корзину, и пошел прочь. Это была душевная слабость, навестить школу. Подумать. На один всего лишь шичень. Теперь надо было возвращаться домой. В корзине его тихо завозился очередной младенец, найденный на просторах мира. Ласково заугукал, потом заплакал, чувствуя беззвучную песнь Цанцюна. Либо все, либо никто. Жизнь не бывает без смерти. Но смерть порождает жизнь. Они были даосами, заклинателями, и цепи сковавшие поколения лордов Цанцюн были гораздо крепче, чем то, что другие позволяли себе видеть. Потому и не было слишком большого траура. Потому не было драмы. Потому не судили Шэнь Цинцю по обвинениям в тех убийствах. Потому он сам ушел от войны. Пока жив хотя бы один из них… остальные вернутся. К сожалению, возвращение Лю Цинге задержалось. Влияние искажения ци, должно быть. Хотя остальные ждали, что бог войны переродится и поможет им. Но в конце-концов, он вернулся, конечно же. Скоро Лю Миньянь ждала качественная семейная взбучка. Лорд Кусина не знал, как она пройдет, у него самого не поднялась бы рука на собственную кровь, но дело было серьезным. Остальные тоже возвращались понемногу, и он отыскивал их. Собирал. Помогал выжить и вспомнить. Хотя эти глаза на детских лицах, после всего пережитого, его пугали. Но первее всех, и страшнее всех, была все так же Ци Цинци. Поэтому ныне Ло Бинхе постоянно то бежал из дворца куда попало, то был завален проблемами. И этот скромный монах очень подозревал, что прежде чем они смогут начать вторую войну, полудемон погибнет просто внутри своего гарема… Женщины. Женщины это страшно. Но дао несет свои воды как река, с которой не поспорить мечу. Дао мягко и неуловимо. И на камнях высекают самые важные вещи, которые понимают не все.