Две минуты

Пальцы дрожали. Темплтон смотрел на них, как на чужие: тонкие, загорелые, в ссадинах и засохшей крови. Вроде бы всё на месте, но тело не слушалось. Ни руки, ни голос, ни разум, который застрял где-то в той полуразрушенной хижине, под грохотом автоматных очередей. А тут — бетон, тишина и запах дешёвой армейской дезинфекции. Он пошевелился и сразу замер: боль в боку резанула так, что закатились глаза. — Не вздумай вставать, — прозвучал голос. Ровный, знакомый, упрямый. — Доктор сказал: никаких геройств до завтрашнего утра. Пэк повернул голову. Ганнибал сидел у двери, сигара потухла, но всё ещё в зубах. Глаза блестели — от усталости, и скорее всего, от чего-то, о чем не хотелось думать — ведь в таком случае пришлось бы признать, что даже у железной выдержки полковника существует свой предел, и он тоже может быть слаб. — Ты пришел, — хрипло произнес Красавчик. В горле настолько пересохло, как будто туда килограмм песка насыпали, но молчать казалось еще более неправильным. — Я прихожу всегда. — Ганнибал пожал плечами и, казалось, неохотно добавил: — Иногда — на несколько минут позже, чем хотелось бы. — Не вини себя. — Пек с удовольствием бы сейчас встал и, улыбаясь, потрепал бы наставника по плечу, но сделать это было нереально. Во-первых, потому что он скорее всего не смог бы сделать даже одного шага, а во-вторых, полковник чётко приказал не вставать. Ослушаться же его сейчас было очень плохой идеей. Ганнибал конечно не бросит его, но запросто может перестать общаться. Он и без того был на взводе. — А ты не пытайся шутить, когда еле дышишь, — в голосе полковника прозвучало явное раздражение, после чего между ними повисло долгое молчание. Странно, оно не давило. Оно просто было — как пар над джунглями. — Ты ведь знал, — наконец не выдержав тишины, прошептал Темплтон. — Что я тебя слушаю. Даже когда делал вид, что это не так. — Знал, — ещё немного помолчав, признался Ганнибал. — И я всегда верил, что однажды это спасёт нам жизнь, но это не означает, что я одобряю твой подход. — Ты знал, что я тебя слушаю… Даже когда ругаюсь, спорю. — Конечно знал. Ты просто слишком гордый, чтобы это признать. Но в самый важный момент — ты сделал всё правильно. — Я мог быть сейчас мертвым. — Темплтон ощутил боль в груди, которая совершенно не походила на ту, которую он испытывал от ранения. — Но не умер. Потому что послушался меня. Важно не то, что ты отвечаешь. А то, что ты выбираешь, когда в нас летят пули. — Ганнибал, бросив потухшую сигару на пол, встал и, подойдя к лежанке, на которой устроили Пека, опустился рядом. — Воды? — Спасибо, — Темплтон слабо улыбнулся. — Я так виноват пред тобой. Перед всеми… — Не говори глупостей. — Ладонь полковника мягко легла на затылок, помогая приподнять голову. — Пей. — Горлышко фляги коснулось губ, и Красавчик наконец ощутил вкус живительной влаги на своем языке. Он пил долго, стараясь смаковать каждый глоток, и лишь когда Ганнибал с тихим «захлебнешься», убрал флягу, он удовлетворенно улыбнулся. — Ты ведь пошутил про врача? Мы в джунглях. — Доктор Мердок велел не вставать. — Ганнибал, казалось, помолодел сразу на лет двадцать, и в глазах его теперь вместо слез искрилось веселье. — А я, как ассистирующая медсестра, теперь должен ухаживать за пациентом, и раз уж ты пришел в себя и перестал испытывать вину, то, может, расскажешь что произошло? — Я… — Лейтенант на миг призадумался, воскрешая в памяти события, развернувшиеся всего несколько часов или дней назад. — Красавчик, ты прикрываешь отступление. Пять минут, не больше. Потом — уходим. Это приказ. Для Ганнибала оставлять лейтенанта там явно означало потерять его, и он не был готов к такому. Это слышалось в каждом его слове, и Пек знал. Чувствовал, что в этот раз стоит подчиниться. Может, впервые с той самой операции в Мексике… Темплтон кивнул, криво ухмыльнулся и щелкнул затвором. — Пять минут? Ты же меня знаешь, босс. Я вернусь с танцами и фейерверком. Может, даже девочек приведу. — Ни танцев. Ни геройств. Просто живым. — Ганнибал схватил его за плечо. И тут Темплтон впервые слабо кивнул — не нарочито, не в шутку. А по-настоящему: «Слушаюсь». Он остался. Трое боевиков с севера. Двое с юга. Темплтон перестал улыбаться, стал тихим, как призрак. Стрелял метко, передвигался быстро, оставался вне зоны видимости. Но через пять минут связь захрипела. — Темплтон, отбой. Все, назад. — Секунду. Остался один. Не могу оставить. — Отбой. Это приказ. И тут — голос в голове, не радио. Голос Ганнибала. Не громкий, не приказывающий. Упрямый. «Живым. Только живым. Ты мне нужен. Нам всем». Впереди — наёмник, тяжёлый автомат. Позади — лаз в заборе, единственный шанс выбраться. Сердце стучало так громко, что казалось, его услышат. Он мог остаться. Мог попробовать еще выстрел — геройский, красивый. Но вспомнил: «Просто живым» И, подавив импульс, побежал. Впервые в жизни — не в бой, а от него. Потому что Ганнибал просил. Потому что Ганнибал знал. Пуля настигла его у выхода. Острая, горящая, как плеть. Всё пошло под откос. В ушах загудело. Последнее, что он помнил — руки вырывают его из обломков. И голос: — Я с тобой. Ты слышал меня — и этого хватило. — Я не помню. — Темплтон повернул голову к стене. — Я просто услышал твой приказ и побежал. Пуля оказалась быстрее. Лучше скажи — нам долго тут оставаться? — Парни разыскивают транспорт чтобы вывести нас отсюда. — Ганнибал кивнул, задумчиво разглядывая друга. — Как ты? — Хочу убраться из этого места. — Красавчик снова повернул голову, глядя в глаза наставника и друга. — Ганнибал… Джон… Я… — Я знаю. — Тот как-то грустно усмехнулся. — Не нужно слов,когда и так все понятно, лейтенант. Ты всегда слушал и будешь слушать. Я знаю и я верю. Просто постарайся больше не попадать под пули. Иногда и пара минут могут решить всё.