Мы были, мы будем

— Удивительно, что из всех четверых, на интервью согласились именно вы. Вы, кажется, были самым скрытным из всей четвёрки, ведь так? Журналист, кажется, представился Матвеем или Платоном, точно что-то интересное. Это когда-то давно Арсений мог похвастаться оригинальностью имён своих дочек, а сейчас — сейчас уже людей проще удивить Машей или Олей. Но, на удивление, запомнить от этого не легче. Арсений пожимает плечами. — Люди меняются. Тем более сейчас в таинственности нет никакого проку — мало кому сейчас интересно, где Арсений Попов сейчас. Смеётся. Журналист Матвей-Платон серьёзно кивает, отсылку он, конечно же не понимает. Да и куда — это же глупое такое, твиттерное. Точнее, иксовое, конечно, иксовое. Но Арсений, как представитель домасковского кутежа, переделать себя так и не смог — так и называл уже три раза изменившую свои суть и вид соцсеть Твиттером. — Наоборот! Сейчас набирает огромную популярность раскрытие загадок прошлых лет — особенно тех, что получили своё распространение в соцсетях. Куда уходят звёзды, какой на самом деле была причина разлада в группе или браке. Это интересовало людей и раньше, но сейчас это заново входит в моду. И вы — одна из главных российских загадок. «Одна» хочется исправить Арсению. Но он ничего не комментирует. Может, так сейчас можно говорить. Даже в правила русского языка бесконечно внедряют инновации. — Скажете тоже. Даже среди моих современников было больше таинственных личностей. Тот же Лазарев — за ним разве что в окна не следили. Дмитриенко, который в какой-то момент перестал афишировать свою жизнь. Чей ребёнок у Лободы — Тилля или всё же враньё. — Согласен! Но я занимался исследованием конкретно юмористического сектора, потому что опрос показал, что именно он сейчас главенствует в топе интересов молодёжи. Ну хоть что-то неизменно. Это немного горько — Арсений жизнь положил, чтобы успевать и в этом «юмористическом секторе», и в актёрской среде. И первый всегда интересовал людей больше. И не только у него одного. — Хорошо, примем за данность, что это действительно так. Вы же уже тут, значит, я не смогу вас переубедить, — Арсений снова смеётся. В конце концов, он же сам согласился на интервью, пусть по телефону это звучало чуть ли не издёвкой — «рассказать изнанку Импровизации». И тот факт, что о запросе были в курсе и Стас, и даже Дусмухаметов, и оба дали своё добро, только подстёгивало Арсения к непривычной откровенности. Типа, раз уж вы ещё и не против… Или многолетняя гиря, тянущая сердце вниз, вновь болезненно заныла, требуя наконец-то с ней разобраться. — Давайте вспомним две тысячи тринадцатый год. Вы тогда только познакомились с будущими коллегами, так? — Так. — Была ли у вас уверенность в проекте? Арсения словно откидывает на лет тридцать назад. Когда этот вопрос задавали на каждом интервью. Что нового можно вообще ответить на этот счёт? Да и кому это может быть интересно. Но Арсений уже согласился. Значит, и на глупые вопросы он тоже ответит. — В начале да. Потом, конечно, запал иссяк. После второго отказа и двух с половиной лет неопределённости только у конченых оптимистов не угас бы энтузиазм. У меня ещё была запасная мечта, про кино, про театр, а остальные нырнули в это с головой, у них было или всё, или ничего. Наверное, этим и держались. А после запуска, конечно, витали в облаках, нам уже было всё равно, насколько проект выстрелит — самое главное, что нас уже показывали по телеку на федеральном канале, а все труды оказались не зря. Но, как вы знаете, всё же выстрелило значительно. Так что и поводов сомневаться в проекте не осталось. — Но были периоды, когда вы сомневались сами в себе, так? — Матвей-Савелий даже не сверяется со списком вопросов, видно — готовился, правда. Вторым вопросом. Надо же. Ладно, Арсений и не тешил себя иллюзиями, что они тут будут обсуждать дрязги с Канделаки или провалы некоторых последующих проектов. Кому это сейчас интересно, спустя столько лет. А вот препарировать души — это да, это сейчас модно. Кто с кем спал, кто от кого родил, кто от кого скрывался. Особенно последнее, особенно на волне внезапного всплеска толерантности на родине. Откопать всех изгнанных, вынуть изнутри всё наболевшее. — Было дело. Зависть — отвратительное чувство, но мне не чуждое. Я пытался убедить себя, что наша четвёрка — это четыре важных и нужных личности. И без каждого из нас уже не было той химии и нашего проекта в целом. Но Шаст быстро убедил нас, что это не совсем так и быстро пошёл своей дорогой, параллельной, и конечно, каждый из нас хотел того же. — А почему не получалось? — Да кто ж сейчас скажет? Я в параллельные реальности не совался, — морщит нос Арсений. — Может, просто не давали проекты. Может, всё же Шаст действительно оказался на своём месте, пока мы только тыкались носами и искали своё призвание. Но факт остаётся фактом — он всегда был известнее и популярнее нас троих. Одно время даже всех вместе взятых — это если судить по цифрам подписчиков, деньгам и занятости. И статистике упоминаний в комментариях. Сейчас Арсений может говорить об этом без боли. Даже не так — он говорит это с гордостью. Конечно, с гордостью. Какой бы тщеславной мразью он не был в те годы, за близкого человека не радоваться не мог. Тем более… Настолько близкого. — Но тем не менее вы с Антоном сошлись? Верно? Арсений длинно выдыхает. Ладно, всё он знал, всё он понимал. С самого начала. — Верно. Было дело. — Два года назад Антон Шастун давал интервью, как соучередитель футбольного клуба. Тогда он и совершил официальный каминг-аут, но ваши отношения комментировать отказался. Точнее, цитирую: «Если Арсений захочет вам об этом рассказать, я даю добро». Вы видели это интервью? — Конечно, я иногда посматриваю, чем занимаются старые коллеги. Шаст, правда, со своим клубом немного исчез из интернета, но интервью мне скинули, наверное, раз тридцать… — Помните, что вы подумали тогда? Ну, в первый раз? — Савелий-Марк смотрит прямо в глаза с таким жадным любопытством, что Арсению даже неловко — у него нет какого-то взрывного комментария на этот счёт. Ну что он мог подумать? — Да я… Знаете, когда уже столько лет прошло, такие заявления уже не удивляют. Тем более кроме него я там особо ничего и не понял — остальное всё было про футбол. А так… Разве этот каминг-аут не случился ещё тогда, пятнадцать лет назад? Да господи, даже все двадцать? — Кстати, давайте на этом и остановимся. Вас достаточно быстро вычислили, так? Ах-ха. Быстро. Надо же. — Ну как сказать, — Арсений приподнимается и садится поудобнее на собственном диване — разговор затянется, точно затянется. — Проблема в том, что все догадки не имели под собой чёткого доказательства, так как изначально строились на ши… шиперстве? Да? — Шиппинге? Вы об этом? Что про вас писали фанфики и строили теории о ваших отношениях в реальности, — угодливо подсказывает Марк-Святозар. — Да-да… Я немного упустил начало этого феномена, но когда он уже разросся до неимоверных размеров, было невозможно найти концов. О нас одновременно знали все, но и в то же время это знание смешивали с пубертатными фантазиями. Из доказательств были только взгляды и пресловутая «химия», поэтому, конечно, никто не мог ничего точно утверждать. — А ваши коллеги? Они были в курсе? — Не сразу. Я был женат. У Антона была Ира. Эти чувства между нами были неправильными с любой стороны, и мы это понимали. Мы и отрицали это изначально. Наверное, больше сами от себя скрывались, делали вид, что мы просто друзья, поймавшие общую волну. Но такой момент — друзьями мы не были, наверное, никогда. Мы не проводили вместе время, у нас были разные интересы и взгляды на жизнь. Питерские и воронежские общались сами по себе. Мы вчетвером сблизились сильно позже, и сильно позже нас с Антоном можно было назвать друзьями. — Так? — нетерпеливо ёрзает Святозар-Гавриил. Главное, чтобы не забыл проверять запись — Арсений пусть и согласился, но, кажется, второй раз произнести это вслух уже не сможет. — Но мы уже к этому моменту друзьями не были. Мы со свистом перешагнули эту стадию, рухнули в страсть, в порок. Короче, сами себе были не милы. Но всё же были по-своему счастливы. — Какой это был год? — Восемнадцатый, кажется. — Кстати, о восемнадцатом году! Для вас отдаётся дата «17 марта»? Очень хочется спрятать лицо в руки. Согнуться над коленями и просто помолчать. Прошло тридцать лет, Арсений сам только что сказал, что уже ничего не болит. А семнадцатое марта, оказывается, болит. — Конечно, — после паузы, всё же отвечает Арсений и внутренне хвалит себя за ровность голоса. — Наверное, это было в какой-то момент типа перелома. Когда я понял, что мы не просто веселимся и радужно проводим время в койках на гастролях. Что я упал в Антона и это необратимо. И началось это не вчера. — Потому что он познакомил вас с Ирой? — Потому что он познакомил нас с Ирой. Привёл её на съёмки, потом на посиделки. Проекту было два года, мы ещё не были такой величиной, когда на такие встречи приглашали всех подряд. Даже Катя Позова — Димкина жена — появлялась не так часто. Так что, конечно, это стало событием. Да и, знаете, — Арсений откидывается на диване и смотрит в потолок. Пытливый взгляд журналиста начинает нервировать. — Ох, извините, напомните, как вас зовут?.. — Мирослав, — ни на секунду не смущается Мирослав, и Арсений ему за это благодарен. — Мирослав, послушайте. Когда человек пусть и существует, но никак себя не обозначает, относиться к его чувствам как будто… Проще? А Шаст… Он о ней не рассказывал, они не проводили вместе выходные, его глаза не горели, когда она звонила — мы могли даже не понять, с ней он говорит или с мамой. В итоге поверить в то, что Ира — просто плод воображения Антона, было легче, чем в то, что у него есть серьёзные отношения. А тут мало того что вот, она живая, доказательство. Так её сажают в первый ряд, Антон к ней постоянно подходит, потом за ручку её ведут за общий стол. Ну и про то, что они уехали в другую гостиницу, вы тоже в курсе, да? Этот ролик растерзали по соцсетям… Это было неожиданно. Не как-то там показательно, но очень… Казалось, очень неправильным. Как если ты живёшь с человеком, а он приводит домой третьего и тебя не замечает, ничего не объясняет и ведёт себя, как будто всё в порядке вещей. Серёга тогда уже был в курсе моего запутавшегося положения, поэтому охренел вместе со мной. Допытывал вопросами, а мне становилось от этого ещё хуже, потому что ответить я не мог — сам ничего не понимал. Ну и дальше уже все в курсе — моя растерянная морда, выпивка, сигарета на стриме. Я этим не горжусь, но думаю, всё могло бы быть гораздо, гораздо хуже. А так я справился, ну… Как мог. — Но это вас чуть не сдало? — Типа того. Ситуация переросла в разряд мифа — «что же случилось 17 марта?». О наших отношениях заговорили ещё громче, и кстати, не только в фандоме. Даже близкие заметили, что что-то пошло не так. Журавль, который на стриме пел «Наше лето», потом при личной встрече пытался спросить, что он сделал не так. Но мы не были тогда ещё близки, он был просто какой-то чувак из воронежской тусовки, естественно, я ему ничего не сказал. Но и «Наше лето» с тех пор слушать вообще не мог. А она была прямо… Популярна. — Да-а… Когда я изучал информацию по этому вопросу, куча эдитов была именно под эту песню, — задумчиво соглашается Мирослав. — Как же это повлияло на ваши отношения? — В первую очередь, это открыло мне глаза. Но то, что я уже не смогу разорвать нашу связь так просто, как мне казалось ещё год назад. Что это выходит даже за рамки рядовой интрижки. Ну и ещё я понял, что и Шаст на самом деле не так прост, как кажется. Он тоже боялся. — А думали, что не боялся? — Ну… Выглядело всё так, будто он просто волнуется, боится подарить гнутую ромашку понравившейся девочке. Тем более что у нас была весомая разница в возрасте и сценическом опыте, а он всегда был далеко не ловелас. Но оказывается, и другие обстоятельства играли роль в существующей дистанции, и каминг-аут в том числе. — Но вы же не расстались тогда? — Что? Нет, конечно нет. Поругались, было. Возможно, игнорировали друг друга некоторое время, я сейчас уже не вспомню, но быстро вернулись в прежнюю колею. Уже тогда надо было понять, что мы без ума друг от друга — мы вступили в самую сильную конфетную фазу, когда о любви хотелось кричать всему миру. Но было нельзя, поэтому мы… Шалили? Какое глупое слово. Но и синонима этому не подобрать. Арсений бы назвал это «идиотничали», но это как будто кидает тень на то светлое, что они вкладывали в каждую такую «шалость». — Шалили? — Да. Общались с миром подтекстами. Почти везде было двойное дно. Я делал футболки, посвящённые Антону, писал двусмысленные посты. Антон дубасил меня по ногам на концертах, говорил в интервью, что ему нравятся голубоглазые брюнетки, тогда как Ира была кареглазой блондинкой — и все это знали. Стас волосы рвал — он не был в курсе, но догадывался, что что-то нечисто, неправильно, рушит и так хрупкую легенду. Думаю, он тогда считал, что мы просто играем на чувствах фандома, привлекаем внимание — поклонницы каждую такую фразу, каждое отражение в очках разбирали на составляющие, большинство находили отгадки мгновенно. Мне казалось, мы хорошо прячемся, но после таких расследований понимал, что всё лежит на поверхности. Но мне тогда голову снесло, мне не хотелось быть скованным, мне не хотелось молчать. Я был чудовищно влюблён и всё это чувство во мне просто не помещалось. Мирослав вежливо молчит, позволяя пафосной фразе осесть. Был бы Арсений помоложе лет на пятнадцать — покраснел бы. Сейчас же… Просто смущён — заигрался. — Какими были ваши отношения с женой на тот момент? — Ох, мы расстались ещё в середине восемнадцатого, но съехал я только тогда, когда девочки немного подросли. Развод вообще оформили, кажется, спустя лет десять. И это было… Логичное решение — мы словно понимали, что наш брак и построен изначально был не на крепком фундаменте, и потом мои постоянные выезды в Москву… У семьи был муж и отец, но как бы и не было. В итоге, как отец я остался рядом. Как муж… Не знаю, был ли я для неё действительно хоть когда-то хорошим мужем. Арсений знает, что был, но почему-то до сих пор испытывает чувство вины. Пусть и сделал, что мог, пусть и семья ни в чём не нуждалась, пусть и с дочками, как и с Алёной, сейчас вполне тёплые отношения. — Значит, вы уже были технически свободны на момент ваших с Антоном отношений. — Типа того. Но это ничего не меняло. Законодательство России не позволяло нам не то что говорить — даже шептать о своих предпочтениях. — А сейчас? Не боитесь, что даже при нынешней политике толерантности, приверженцев старого уклада всё ещё достаточно? — Сейчас не боюсь. Я больше не гражданин Российской федерации, моя семья тоже, контракты я могу выбирать, да и не так сильно в шестьдесят цепляешься за медийность. Мне хватает того, что мне могут предложить и другие страны. Хотя, признаюсь, из России всё же идёт самый большой финансовый поток, несмотря на то, что уже нет никакой тайны ориентации и бывших отношений. — Но тогда, в двадцатые годы, было всё совершенно не так? — Конечно. Тогда вообще казалось всё безнадёжным. Удавка затягивалась всё сильнее с каждым днём. Мы становились всё популярнее. Фандом всё… Разнообразнее. — Разнообразнее? — картинно фыркает Мирослав. — Да. Кто-то понимал опасность огласки наших отношений, а кто-то считал, что сливы данных, поиск доказательств, прилюдные вопросы и вообще «припереть к стенке» — это правильный ход и поведение настоящего поклонника. Нас отмечали на провокационных артах, задавали вопросы на стримах, скидывали в личку фанфики. Нам не оставалось ничего, кроме как выкрутить всё до абсурда, всё отрицать и вообще вести себя так, будто нас не касаются чужие фантазии. — Но тем не менее, не всё же было фантазиями? Вас чуть ли не ловили за руку? — Да конечно. Мы стали друг для друга самыми главными людьми, нам хотелось внедрить друг друга в каждый свой день. Помню, нас поставили ведущими на какой-то эфир, и я по привычке сел к Антону рядом, и он тоже прижался, и получилось, что мы прямо склеились боками на довольно большом диване. Это разлетелось просто мгновенно. Казалось бы, ну просто сидят два мужика рядом. Но там было прямо… Ох, видно. Даже Стас нервничал. Или, например, когда Антон решил запустить свой музыкальный проект. Анонимно. Но недооценил мощь фандома — его псевдоним раскусили тут же, ещё и при учёте, что он, дурак, сам у себя в телеграме спрашивал, как можно перемешать буквы в его фамилии. Ну и ничего прикольнее, чем ставить мои фотки, изменённые нейросетью, на обложку, конечно, не придумал. — Ага, да, Гёлс сонг получила тот ещё резонанс из-за обложки. — Да на самом деле все обложки — это мои фотографии. Просто какие-то настолько вывернутые, что концов уже не найти, но так как я это изначально знал, я понимал, какой материал использован. И даже тот факт, что на обложках чаще появлялись девушки, никак никого не переубедил. Это тоже было раскрыто быстро, но опять же — ни доказательств, ни подтверждений, Антон публично отрицает, что он — Хэзнатс, друзьям говорит, что просто наболтал нейросети рандомный запрос. — А ещё были случаи, когда всё было на ниточке? — Да постоянно. Чем больше выходило ограничивающих законов, тем сильнее хотелось сопротивляться. Я оставлял намёки для ЛГБТ-сообщества — то по датам, то намёки на радугу, короче, подводил, как мог, там даже не все эту длинную цепочку смогли пройти до конца. Но я находил в этом какую-то свою отдушину — чтобы случайно не сделать что-то явное и подвести нас под монастырь. Я и так в «Историях» — это наш один из самых долгоиграющих проектов, — поясняет Арсений, и Мирослав понимающе кивает, — отрывался и хулиганил, как мог. Я там, наверное, «переспал» с половиной Шастовых персонажей. Потом ещё и ШиШ был, где нас нарекли женихами… Короче, хочешь что-то спрятать — держи на виду. Ну, по крайней мере нам так казалось. — Вы мечтали о будущем тогда? Совместном? — Да конечно… Кто не мечтает? Говорили абстрактно, мол, на пенсии уедем на море и будем там греть кости. Только вот у звёзд же с пенсией непонятно — кто-то вообще умирает на съёмочной площадке. А мы оба не были теми, кто готов расставаться с медийностью. Так и жили — подкармливали друг друга этими мечтами, оба понимая, что им не суждено сбыться. А в двадцать четвёртом, кажется, вообще стало нервно — там окончательно признали ЛГБТ экстремизмом, люди пачками покидали страну, говорить о своих предпочтениях становилось не просто стыдно, сколько опасно. Стас вырывал последние волосы — тогда, кажется, в курсе уже были и он, и Минские, и друзья… — И тем не менее вы оставались вместе? — Мирослав так счастливо улыбается, будто эта сказка с хорошим концом. — Мы были влюблены, — как само собой разумеющееся отвечает Арсений. — Наверное, даже слишком, чтобы сдаться перед обстоятельствами. Чтобы испугаться раскрытия. Чтобы в тайне улыбаться на все эти твиттерские разоблачения, которые слишком часто били в цель. — Что ещё было правдой? — загораются глаза у Мирослава. Арсений когда-то давно видел чьи-то размышления о том, как спустя много лет кто-то из них, наконец, раскроет все тайны их с Антоном взаимоотношений. Например, напишет свои мемуары. Или хотя бы даст интервью современному блоггеру с необычным именем. — Что я живу в Москве. Что мы порой проводим отпуск вместе, но я стараюсь не попадать в объектив камер. Что шутки Матвиенко про нас — совсем не шутки. Что «Порш» Антон купил для меня. Что у Иры с Антоном — договорные отношения. Что обручальное кольцо Антона — подарено мной. Возможно, что-то ещё было, я уже не вспомню. — Кстати, про свадьбу. Антон и Ира в итоге поженились, так? — Да-а, — тянет Арсений и едва борется с тем, чтобы не отвести глаза. — Там как-то совсем мы по грани ходили, у Стаса померла последняя нервная клетка, а некоторые партнёры и спонсоры начали задавать вопросы. Работать с экстремистами никто не хотел. Пришлось срочно штопать новые доказательства, фотографии с отпуска уже не работали, беременеть даже понарошку Ира отказалась — и правильно сделала… Короче, решили делать свадьбу, причём обставить всё так, будто она секретная. Чтобы раскопали и слили в СМИ всё не из первых рук. Собственно, получилась шумиха. Ира с фанфарами переехала к Антону в квартиру, откуда уже съезжала однажды. Поменяла фамилию в соцсетях. Мир немного успокоился. Мы тоже выдохнули. Кончики пальцев немеют. Мог бы он ещё лет десять назад подумать, что хоть кому-то вообще расскажет о подобном? Ещё и не просто о подобном — вообще расскажет. Не будет увиливать, не будет отвечать что-то левое на вообще незаданные вопросы. Всё-таки это был великий труд. Всё-таки это невероятно давило. Хорошо, что больше Арсению не надо скрываться. — Арсений, расскажите про каминг-аут? Вы же его не планировали. — Конечно, не планировали, — выдыхает Арсений и снова ёрзает на диване. — Я же только что рассказал, насколько это было чревато. И сколько было сделано, чтобы этого избежать. Но как однажды пошутил Серёга — наши глаза кричали громче всего. Фактов становилось слишком много. Шутки перестали казаться шутками. В скопе этих ограничений и нам ещё сильнее хотелось прижаться друг к другу — Антон практически жил у меня в квартире, прекрасно понимая, чем это может нам аукнуться. Но страна запрещала нам любить. — Вы так долго любили друг друга, — с грустью говорит Мирослав. — У меня вот, например, родители двадцать два года вместе. Мне всё ещё кажется какой-то невероятной цифрой. — Ну вот и у нас… Вышло… Примерно столько же. Последние слова выходят с трудом. В горле такой комок, будто Арсений никогда в жизни не лгал, а тут вдруг решился. Это, конечно же, неправда — в свою медийную активность Арсений столько врал, что будь он Пиноккио, его нос бы протыкал соседнее здание. Но почему-то именно сейчас врать тяжело. — Двадцать лет, да? Если считать с года семнадцатого? — Двадцать лет, — шёпотом повторяет Арсений и чувствует, как начинает давить на глаза. — Да, где-то так. Цифра почти неподъёмная. — После завершения вашей карьеры, как импровизаторов, у вас ещё оставались другие проекты, так? — Из общих, кажется, только «Истории» и «Музяо», да и они вскоре закрылись. Остальные все как-то по сольным проектам разошлись. Популярность постепенно шла на спад, но поклонники всё ещё следили за некоторыми новинками, но материалов для э-э-э шипперинга у них практически не было. Наверное, именно тогда мы потеряли бдительность. — Можете рассказать, как всё было… С вашей стороны? — Вы про каминг-аут? — Да. Арсений тяжело вздыхает. Лучше бы он дольше рассказывал, как их чуть не раскрыли, гляди, и время бы вышло. А там пару слов, как им было тоскливо. Но Мирослав, хоть и совсем юнец, но дело своё знает. И цепляется за самое важное и самое сокровенное. — Проснулись наутро, а интернет взорван. Чёрт нас понесло в этот гей-клуб — мы обычно так не рисковали… Но нас позвали туда друзья, сказали, закрытый вход. И это ещё была Мексика, другое полушарие просто, короче, мы как-то единогласно решили, что нам ничего не угрожает… Но там праздновал свой день рождения этот… Эль Таун? Музыкант тогда популярный. И мы попали на снимки на заднем плане. И кто-то это увидел… Ну и мгновенно разнеслось. — Проснулись на руинах? — Не то слово. И знаете, ведь можно было выкрутиться. Списать все на искусственный интеллект, на похожие лица, предоставить доказательства, что мы в тот момент были вообще в другом месте и даже не рядом. Можно было бы. Но мы оба были в чудовищном стрессе, Стас просто орал на одной ноте, уже не зная, что можно предложить. И Антон… Наверное, он просто уже не мог это выносить, а я мог его понять. Может, другая страна сыграла роль — было какое-то глупое ощущение безнаказанности. Антон выложил кружок, где просто сказал, что да, фотки наши и он имеет право держать за руку того, кого любит. Такое вот… Романтичное, но беспечное признание. — Что было дальше? — на лице Мирослава такое искреннее сопереживание, что внутренний Арсеньев гейрадар мгновенно считывает положительный результат. Только мальчик растёт уже в другое время, и Арсений искренне за него рад. — Дальше оказалось, что возвращаться нам всё ещё надо. Мы вернулись домой… Ну и собственно всё. Всё пошло на спад. Сократили рекламы, закрыли пару проектов. Все интервью сводились только к нашим отношениям и проблемам с законом. Мы оба начали штопать документы на гражданство — у меня уже была на тот момент недвижка в Париже, но у Антона вообще всё было в Москве. Мы ругались. Короче, это было то испытание, которое выдержать было крайне сложно. — И тем не менее вы были вместе?! — Некоторое время да. То есть нас развёл не этот стресс и сам каминг-аут в целом. И даже не деньги, давление общества и так далее. Можно сказать, что у нас… Истёк срок годности? Мы вырвались за пределы общей работы и оказалось, что у нас вообще разные цели и разные планы. Собственно, как и с Димкой, и с Серёгой. Мы все вчетвером любили друг друга, но от жизни каждый хотел чего-то своего. Так что мы все разошлись по четырём путям, а эта длинная запутанная история, наконец, получила своё завершение. Мирослав снова выдерживает паузу, но задать уточняющие вопросы не решается. А Арсений чувствует, как немного жжёт в уголках глаз. Возможно, он на уточняющие вопросы после такого разгромного монолога и не ответит. — Как вы живёте сейчас? — Арсений готов поклясться, что Мирослав перепрыгнул минимум вопросов пять, съехав на финал. — Освоил Париж. Изначально жил в Марселе, но потом заключил постоянный контракт с одним брендом и стало проще переехать, чем летать. Хотя на юге Франции мне нравилось больше. — Вы сейчас в отношениях? — Кхм… Простите, — Арсений улыбается и легонько трясёт головой. — Я так не привык отвечать на этот вопрос. Возможно, отвечаю на него впервые в жизни, ах-ха… Я сейчас не в отношениях, да и вообще в последние годы… Не особенно в этом заинтересован. Ко мне приезжает семья. Иногда месяцами гостит сестра с детьми. Есть близкие друзья. Я не одинок, так что и какого-то стремления заводить отношения у меня нет. Мирослав снова молчит, да как он так выбирает моменты, чтобы прочувствовать ответы Арсения? Уверен, эти паузы обязательно войдут в финальный монтаж, где крупным планом будут показаны его мокрые глаза, закушенная губа и ещё больше постаревшее лицо. — Давайте… Давайте ещё вспомним несколько интересных фрагментов, — отмирает, наконец-то, Мирослав. — Барнаул две тысячи девятнадцатого…

***

Посмотреть собственное интервью Арсений собирается только через неделю после выхода. Наверное, он наговорил слишком много, наверное, даже сейчас, когда всё это не имело значения для остальных — оно имело значение для него. Но откровенно говоря, Арсению даже смотреть на своё расплывшееся лицо на экране не хочется. Так что включает он его тогда, когда моет посуду — редкий случай того, что видео он слушает «на фоне». Но даже так, с занятыми руками и растекающимися мыслями он слышит надрыв в своём голосе каждый раз, когда он упоминает имя Антона. Интересно, слышно ли это Мирославу или тем, кто по какой-то причине заинтересовался амурными делами прошлого какого-то там импровизатора. Даже ведь не актёра — в Америке или Европе, например, больший вес играют именно актёры или певцы. Но ролик стремительно набирает просмотры. Арсений с некоторой ностальгией вглядывается в цифры, правда, уже не может даже себе ответить — это сейчас много? Нормально? Ходит ли он уже голый по площади? Зато ему стало легче. Возможно, впервые в жизни правда принесла ему спокойствие. Эта глава жизни закрыта. Больше никто не спросит «да что же было у вас с Шастуном?». Он свободен. Звонок в дверь здесь вообще событие редкое. Все знакомые всё же предварительно позвонят и вообще попросят встретить в аэропорту — а такую вольность могут позволить себе только соседи или жандармы. Никого из них Арсений не ждёт, поэтому идёт в прихожую — здесь это банально называют «входная зона», но от старых привычек отказаться сложнее. Русскую речь за дверью Арсений тоже тут слышать не привык. — Арс, это Антон. Открой, пожалуйста. *** Антон кажется инородным впаянным пятном на маленькой провансовой кухне. Приводить гостей на кухню тут не принято, для этого существует большая гостинная зона, но Арсений, по внезапно проклюнувшейся привычке, приглашает Антона именно сюда — где два стула, маленький стол, предназначенный для готовки, и гарнитур. Даже холодильник стоит уже в коридоре рядом, не втиснувшийся в ограниченные квадраты. — Значит, интервью… — Арсений растерян. Почему-то, рассказывая столько наболевшего, он не подумал, как именно это мог бы услышать и сам Антон, как один из главных причастных к всплывшим событиям. Пожалуй, Арсений бы мог догадаться. Но он уже перестал надеяться. — Почему ты не сказал им правду? — спокойно спрашивает Антон и кивает в благодарность на протянутый холодный чай с листиками мяты — сейчас Арсений увлёкся созданием напитков, пусть и алкоголь уже не употребляет. Так что чай. Мята. Кориандр. Раздобытая здесь с трудом облепиха. — Я, наверное, впервые в жизни сказал столько правды разом, — возражает Арсений. — Это да, но в конце. Почему ты закончил всё так, будто это грустная романтичная история с хорошим логичным концом? Кубики льда возмущённо клацают в высоком стакане. — Где ты живёшь сейчас, Антон? Вопрос, кажется, ставит Шастуна в тупик. Он, явно сам ожидающий ответа, зависает, но потом всё же говорит: — В Лос-Анджелесе. А что? — И ты прилетел в Париж аж из США, чтобы спросить у меня, почему я не стал рассказывать грустную историю с плохим концом? Антон шумно выдыхает и вытягивается на стуле по мере его — стула — возможностей. Длинные ноги видны аж с другой стороны столика, а сам Антон занимает собой почти всё свободное пространство кухни. Выглядит он уставшим. Уставшим и определённо постаревшим. Пятьдесят шесть, выходит, солидная цифра. Тело устало бороться с плохой пищей, и Антон явно поправился. Дорога тоже не далась легко — из США, кажется, любой перелёт за пределы материка исчисляется сутками. У Антона распухшие красные глаза, тяжёлые мешки под ними и углубившиеся морщины у губ. Руки с болезненно выступающими венами, под двумя ногтями чернеют синяки от ударов. Когда-то такие были у папы Арсения, когда он ещё сам строгал мебель и попадал по пальцам молотком. — Я прилетел… Чтобы услышать от тебя кое-что очень важное. Что может повлиять вообще… Вообще на всё. Надо же. Обычно загадками всегда говорил Арсений. Но и на интервью обычно соглашался именно Антон. Как интересно всё повернулось. — Интригующе. — Так почему? Почему ты рассказал про нас всё, но не рассказал самого главного? Почему не полил меня дерьмом? Почему сделал вид, что это законченная история? В горле пересыхает, но себе Арсений ничего не налил. Хочется отпить из стакана Антона, но спустя столько лет это кажется неуместным. — Оставил немногочисленным поклонникам веру в сказку. Им необязательно знать, что она с открытым концом, к которому привели совершенно детские идиотские скандалы и хлопанье дверьми. — И всё? Антон смотрит пытливо. И точно ждёт чего-то ещё в ответ. — Ну и… Возможно… Возможно об этом мне всё же до сих пор больно говорить. — Спустя столько лет? Если было бы можно не пустить Антона сейчас в дом… Кого он обманывает, он всё равно бы открыл дверь. Пусть даже в голове до сих пор всплывает та череда грязной ругани, построенной на обрушившейся оголённой правде про их отношения, на крахе привычной жизни, на отозванных контрактах, на завершённом этапе их совместной работы. Так внезапно и трагически завершённом. Арсений всё помнит. Но он бы ни за что не забыл. — Что… Что ты хочешь от меня, Антон? — тихо спрашивает Арсений. Кого Антон видит перед собой? Бывшего коллегу, с которым провёл бок о бок больше двадцати лет? Когда-то возлюбленного, с которым делил постель за закрытыми шторами? Или просто уставшего деда, мало напоминающего предыдущих двоих? И тем более так мало напоминающего того Арсения, которого знали и Антон, и вся окружающая их публика. — Ты сказал, что любил меня около двадцати двух лет. Это так, Арс? — Ч-что? — Сколько лет ты меня любил? Ответь. Это сейчас самый вопрос. Говорить Арсений не может. Горло окончательно состоит из гвоздей и наждачки. Откинув любую неуместность, он тянется к стакану с холодным чаем и заливает пылающий кошмар сладкой жижей. Антон даже не меняется в лице. Пялится всё так же жадно и пытливо. Стакан брякает о стол с неприятным стуком, Арсений сжимает его, как последнее отрезвляющее спасение, потому что мутные зелёные глаза повсюду и следят неотрывно за каждым изменением его лица. — Тридцать… Тридцать… один. Год. Выходит. — То есть с две тысячи шестнадцатого… По настоящий год. Выходит, — сипло подводит черту Антон, и больше всего хочется сейчас зажмуриться. Но вместо этого Арсений пиявит взглядом отпечатки своих и Антоновых пальцев на заиндевевшей стенке стакана, словно силой мысли пытается разложить его на составляющие. Отвечать у Арсения нет никаких сил. Антон находится в его доме меньше получаса, их разговор больше напоминает тарантиновский набор фраз, но ощущение, что за такой короткий срок решилось больше, чем вообще когда-либо решалось в его взаимоотношениях с людьми хоть когда-то. И за этим разговором должен последовать какой-то феноменальный разрывной финал. — Слава богу, — выдыхает Антон и резко поднимается над стулом. Просовывает длинные руки Арсению под мышки, обволакивает массой тела вокруг и осторожно прижимается ртом к начинающим дрожать Арсеньевым губам. Так не целует тот, кто всё ещё хранит обиды прошлого. И не отвечает на поцелуй тот, кто не жалеет о грязном разрыве, о невысказанном грузе и о замолчанной тогда правде. Той самой, которая гласит, что даже накопившиеся обстоятельства неспособны стереть с лица земли живущие внутри чувства. — Я больше никуда не уеду. И больше никогда не оставлю тебя одного, Арс. Иногда за тарантиновскими разрывными диалогами может идти простой счастливый конец.