tsukanoma

      Ночные архивы.       Эндрю даже не замечает, в какой момент меж его пальцев оказывается новая сигарета. Он тянет её в рот, не отрывая взгляда от бумаг перед собой. А конкретно — от чёрно-белой фотографии, которую видел столько раз, что от его прожиганий глазами она уже должна была рассыпаться пеплом.       Шерон Ланкастер. Пятнадцать лет на момент фото. Большие печальные глаза Шерон неизменно смотрят в ответ, источая такую вселенскую тоску и отчаяние, что это похоже на крик. Вот только Эндрю знает, что в тысяча девятьсот шестьдесят пятом, когда сделали снимок, Шерон не произнесла ни звука. Судя по записям, не сделала она этого даже в лечебнице, где её пытались разговорить под воздействием “особых лекарств”. В декабре шестьдесят четвёртого же Шерон выступала на городском празднике, где очень удачно перепела рождественский хит Бренды Ли. Записи с того выступления сохранились и по сей день, являясь единственным доказательством, что немой Шерон не была точно.       Эндрю отводит сигарету в сторону и, не глядя, стряхивает пепел, как он надеется, в пепельницу. Судя по недовольному цоку сбоку — он сыпет мимо. Что ж.       — Давай, сожги ценные документы пятидесятилетней давности. У нас ведь электронная копия на каждое старое дело, верно?       Эндрю нехотя отрывает взгляд от старой фотографии и поднимает на Жана Моро. Раздражающий старший напарник сидит слева от него, через угол железного стола. Он даже не смотрит на Эндрю, с задумчивым видом продолжая посасывать кончик карандаша, пока скользит глазами по машинописным строкам отчёта.       — Дело Ланкастеров первым попало в электронную базу, — лениво напоминает Эндрю, отлично зная, что Жан и без него осведомлён.       — Ох, ну раз так, тогда можешь сжечь к чертям эти бесполезные бумажки.       Эндрю просто из вредности хочет насыпать пепла на старый отчёт, которым занят Жан, но здравый смысл в нём кое-как одерживает верх.       Жёлтая настольная лампа достаточно яркая, чтобы подсветить два комплекта дел, за которыми они сидят вот уже пятый час подряд. Если быть точнее — Жан за это время просмотрел три дела и корпел над четвёртым, пока Эндрю не продвинулся дальше первого. Как и обычно. Потому что он тут не ради реальной работы.       Эндрю мысленно объявляет минутную передышку, чтобы дать глазам отдохнуть. Он делает парочку упражнений, глядя на предметы вблизи и вдали. Они с Жаном в комнате с архивами, которая находится в подвале их полицейского участка. Ничего особенного — высокие стеллажи, бесконечные ящики с карточками, запах старых бумаг, как в самой невостребованной секции библиотеки, дерьмовый свет и скрипучие стулья. И пепельница Эндрю, за которую ему пока не прилетело.       Эндрю выбирает новым “предметом вблизи” Жана и, фокусируя на нём взгляд, вдруг вспоминает, как однажды глубокой ночью тот поделился, что торчит тут, потому что может себе позволить, так как дома его всё равно никто не ждёт. Неизвестно, на какой ответ он рассчитывал, но выражение его лица было забавным, когда Эндрю сказал, что с такими темпами никто никогда и не будет ждать его дома, и он умрёт одиночкой среди всех этих заброшенных дел. Конечно, после короткого возмущения Жан быстро сориентировался и напомнил, что Эндрю настигнет та же участь, если он продолжит таскаться за ним в архивы.       Минута на передышку истекает, и Эндрю возвращается к фотографии перед собой. Шерон была единственной выжившей в резне шестьдесят пятого, когда кто-то зарубил топором её родителей и младшего брата в их собственном доме. На Шерон не было ни царапины, когда утром её нашли полицейские, приехавшие на вызов соседей. Изуродованные тела её семьи были на кухне и в гостиной, а саму Шерон обнаружили на лестнице, сидящей поразительно спокойно и молчаливо. Поначалу это списали на шок, однако позже стало ясно — она не заговорит ни под каким предлогом. Проблема была не во внезапной потере голоса, по крайней мере, не только в ней, а в нежелании делиться тем, что Шерон точно видела.       Долгие часы незаконных допросов, приведшие к абсурдной попытке обвинить в преступлении пятнадцатилетнюю девочку. К ней была применена дикая практика прошлого: Шерон заставили взять топор и нанести удары манекену, чтобы доказать, что она физически не способна убить взрослого мужчину, который, по заключению медэксперта, активно сопротивлялся. У Эндрю кровь холодеет всякий раз, как он в красках представляет этот варварский метод выбивания правды. Они хотели, чтобы она начала говорить после того, как поставили её на роль убийцы собственной семьи? Блядское сумасшествие.       Эндрю знает эту историю наизусть. И впервые услышал о ней задолго до начала работы в полиции, собственно, как и все в их богом забытой дыре на северо-западе Орегона. Единственное по-настоящему громкое нераскрытое преступление, о котором знает каждый житель Кастервилла, как в точности знает и о том, где находится дом Ланкастеров. Никто не знает лишь одного — кто был убийцей.       Местные жители, выросшие в Кастервилле, трепетно относятся к памяти о Ланкастерах и терпеть не могут заезжих туристов, называющих их городок “Ланкастервиллом”.       Трепетное отношение, однако, ни разу не помогло расследованию. Вероятно, случись подобное сейчас, нераскрытым дело осталось бы недолго. Но полиция в шестьдесят пятом из места преступления почти ничего толкового, кроме отпечатков пальцев, выжать и не могла. Эндрю замозолил до дыр чёрно-белые снимки дерьмового качества из дома Ланкастеров, но пока так и не смог заметить хоть что-то новое, что за эти пятьдесят лет не разглядели его коллеги-предшественники.       Эндрю понятия не имеет, откуда в его руке ещё одна сигарета. Но терпение Моро на этом лопается.       — Если ты так хочешь сдохнуть от рака лёгких, то хотя бы не впутывай в это меня, — раздражённо тараторит Жан, а там, где летят эмоции, там проскальзывает и акцент.       И боже, это личная головная боль Эндрю. Он крепится и почти не думает о его французском. Ну хорошо, заостряет внимание только на мгновение, прежде чем ткнуть сигарету в пепельницу. Не то чтобы он славится терпеливостью и послушанием, просто вдруг осознаёт, что в самом деле целый день не выпускает сигареты из рук.       Эндрю косится на настенные часы — половина четвёртого утра. Ничего нового. В голове напряжённо гудит, шелест страниц режет слух сильнее обычного, а трагедия перед его глазами вызывает новую волну сочувствия. Побочный эффект поздней ночи — когда чувствительность ко всему подряд выкручивается на максимум.       Эндрю упорно задаёт Шерон мысленные вопросы о том, что же она, чёрт возьми, видела, почему не тронули лишь её и почему она покончила с собой, так и не дав им ни единой зацепки?       Задаваться вопросом, почему Шерон Ланкастер покончила с собой — просто лишняя трата мозговой активности, как однажды сказал Жан. Но Эндрю всё равно задаётся. Он отлистывает старые пожелтевшие страницы к последней фотографии Шерон. Мутный снимок её трупа, выловленного из реки под заброшенным железнодорожным мостом в Нью-Ферне. После того, как и местная полиция, и приглашённые агенты ФБР убедились, что пытаться получить показания Шерон бесполезно, девочку отправили к тётке в соседний Вашингтон, откуда спустя всего три месяца пришло уведомление о её смерти. Тот мост и сейчас неофициально называют мостом Шерон Ланкастер, и Эндрю жутко хочет там однажды побывать. И это не столько далеко, сколько…       Эндрю широко и преувеличенно громко зевает, чем зарабатывает пинок под столом от Жана. Но ему правда сонно. Стоило сварить побольше кофе, но, кажется, сколько бы они ни приносили, всегда будет мало.       Эндрю невольно поднимает взгляд на Жана. Старая, периодически мигающая лампа желтит его изящные кудри, а особенно воздушные пряди пропускают свет сквозь себя, окрашиваясь в золотистый. Эндрю должно быть побоку, насколько красив его ублюдочный напарник, когда от его компании время от времени хочется вздёрнуться, но он всё равно не отводит глаз.       Напротив, задерживает на опущенных длинных ресницах, ведёт вниз, словно очерчивая маркером, по горбинке на носу, сползает и зависает на губах, зажимающих кончик грёбаного карандаша. Эндрю слышит фантомный гундёж Аарона о том, насколько это негигиенично, какие полчища микробов попадут в рот и бла-бла, но лично Эндрю совершенно всё равно. Для него это просто карандаш, зажатый между полными губами такого влажного вишнёвого оттенка, что Эндрю в первую встречу ошибочно посчитал, что Жан пользуется блеском для губ. Эндрю убеждает себя отвести глаза, пока не стало поздно, но искушение смотреть и дальше слишком велико, и он даёт себе ещё немного времени. Столь наглое рассматривание наказывает его пересохшей глоткой, и Эндрю тяжело сглатывает.       — Да не может быть! — вдруг восклицает Жан, резко выдёргивая карандаш изо рта, а затем его большие ладони грохаются на стол. — Смотри.       Эндрю тут же невыносимо хочется его пнуть за резкость, но он остаётся неподвижным, потому что, повернув к нему голову, Жан неизбежно засекает его взгляд. Всё замирает в густой, давящей тишине. Кажется, в ней даже различимо тиканье стрелок часов.       Немые гляделки продолжаются не дольше нескольких секунд, и Эндрю выдерживает их с совершенно невозмутимым видом. Пойман так пойман — невелика беда, он всегда может что-нибудь соврать или подло обвинить Жана, что он всё придумал.       Наконец Жан медленно поднимает бровь, пока его взгляд выражает глубочайшее недоумение, и, вероятно, вариант “что-нибудь соврать” всё-таки бесполезен.       — Я смотрю, у тебя совсем крыша поехала от недосыпа, — прохладно бросает Жан и отводит глаза обратно в бумаги, где что-то аккуратно подчёркивает карандашом. — Вот тут подозрительная нестыковка. Дорис Джонс говорит, что видела…       Эндрю легко переключает внимание на находку, но перед этим замечает, как точёные скулы Жана стали почти одного оттенка с его губами.       Следующие несколько ночей в архивах проходят тяжелее и тянутся невыносимо долго. Сказать, что они оба упрямо притворяются, будто ничего не произошло — неправильно по той причине, что ничего в самом деле и не произошло. Если в тот момент Жан и понял, что Эндрю, поддавшись ночному наваждению, представлял их поцелуй, то навряд ли принял это на свой счёт. Он поимел совесть сказать “недосып” вместо “недотрах”, но точно имел в виду второе, потому что в курсе его сомнительных проблем.       В марте будет полгода, как Эндрю больше не в отношениях. И именно Жан в первую неделю его расставания с Нилом шлёпнул ему на стол тонкую папку. Внутри были кропотливо собранные косвенные доказательства того, что Нил выехал из Кастервилла основательно, без намерения вернуться.       Однако даже полгода одиночества не сделали Эндрю прикосновенным в глазах той части его окружения, кому он может быть потенциально интересен. Как будто, чёрт побери, у Эндрю на лбу светящийся красным штамп “занято Нилом Джостеном”.       Так или иначе, до сих пор никто не рискнул хотя бы по-глупому пофлиртовать с ним, не говоря уже о серьёзном интересе. Поначалу Эндрю пробовал сам, но это заканчивалось крайне плачевно, и он быстро прекратил свои попытки.       Какого-то хера люди его сторонятся. И это бесит, потому что толкает в сторону дейтинг-приложений, что Эндрю считает самым противным способом поиска партнёра на ночь. Месяцы назад он так и не решился создать там анкету, а теперь его воротит от одной мысли об этом.       Желание заполучить случайного незнакомца тусклое и блёклое перед желанием заполучить кое-кого вполне конкретного. Разумеется, ничего предпринимать Эндрю не собирается; уж точно не с Жаном, и на то есть тысяча причин.       Дом Ланкастеров.       Эндрю уже однажды бывал в “страшном доме” на окраине Кастервилла. Буквально на следующий день, как ему выдали значок офицера, он уболтал Лайлу Дермотт, одну из старших коллег, получить разрешение на посещение дома Ланкастеров. Они поехали туда днём, и Эндрю до ночи бродил по старому дому, стараясь ничего не трогать, а только смотреть. Ближе к ночи Лайла выволокла его оттуда чуть ли не за шиворот. Поездка не дала ничего нового, кроме впечатлений, но Эндрю ничего и не искал. Он изучал.       В этот раз Эндрю сообщает Жану Моро, что вместо ночных архивов собирается поехать в дом Ланкастеров. У него нет разрешения, дом заколочен и уже полвека как в собственности одной семьи, выкупившей его на аукционе в шестьдесят пятом.       — Сумасшедший, — обвиняет его Жан, складывая руки на груди. Он приваливается спиной к железной двери, ведущей в подвал, и с подозрительным прищуром смотрит на него. — Насколько я знаю, ты не самый большой любитель темноты. Думаешь, не обделаешься от страха в разваливающемся доме без электричества?       — Нет, — коротко отвечает Эндрю, подкидывая в ладони увесистый фонарь. Эта штука будет помощнее любой лампочки.       — Ага, как же, — скептично усмехается Жан. — Идём, пока я не передумал.       Эндрю не нуждается в компании и изначально на неё не рассчитывал, но вдруг понимает, что так даже лучше. Можно будет спереть самовольство на Жана, как на более старшего офицера, который должен был отговорить его от “глупостей”.       Вместо отговоров Жан везёт его на патрульном “Чарджере” к дому у леса, а потом орудует гвоздодёром, отдирая доски, блокирующие кухонную дверь, ведущую на задний двор. Эндрю мог бы и сам, но совсем не против постоять в сторонке, держа рабочую куртку Жана. Скрежет выдирающихся гвоздей раздражает, однако Эндрю всё равно не собирается жаловаться. Засученные рукава чёрной рубашки Жана обнажают достаточно, чтобы иметь, на что засмотреться. А помимо рук есть ещё ремешки кобуры, только на нём смотрящиеся как грёбаная портупея, и вид его спины в рубашке, местами стянутой ремнями, заставляет Эндрю тяжело вздохнуть.       Эндрю забывает о Моро и его сильных руках, как только оказывается внутри. Кухня. Отсюда всё началось. Ланкастеры ужинали, когда некто вошёл с топором и начал безжалостно им размахивать. Первой была убита Дороти, мать Шерон.       Эндрю подходит к столу и легко ощупывает спинку стула, на котором сидела Дороти. Всё отмыли и привели в относительный порядок, однако пятна крови, впитавшиеся в дерево, по-прежнему хорошо видны. Кто-то ухаживает за домом и хочет сохранить его как память о прошлом, потому что слой пыли явно не полувековой, но всё стоит на своих местах, как и запечатлено на фотографиях. Этому Эндрю успел поразиться ещё в тот раз с Лайлой, а сейчас лишь проверяет, действительно ли ничего не тронуто. Грудь сжимается, когда он смотрит на пустые тарелки для четвертых человек, расставленные так же, как в последний ужин Ланкастеров.       Эндрю осторожно ступает дальше, подсвечивая путь фонарём. Отец семейства чудом вытолкал убийцу в гостиную, где пару минут продолжалась ожесточённая борьба, пока Артур не получил последний, смертельный удар остриём в голову. После этого убийца вернулся на кухню, чтобы расправиться с Билли, братом Шерон, который забился в полку с крупами. Где в этот момент пряталась Шерон — неясно, но на улицу она не выходила, а пройти незамеченной мимо убийцы к лестнице не могла.       — Какая же рухлядь, — мрачно комментирует Жан, со скрипом следуя за ним по пятам. — Чудо, что этот дом уцелел. Думаю, в шестьдесят пятом было немало желающих сжечь его дотла.       — Повезло с соседями, — жмёт плечами Эндрю и направляет свет в сторону тёмной лестницы, ведущей наверх. Тут нашли Шерон. — И это тебе не дом какого-нибудь Эда Гина.       Эндрю оставляет на попозже проверку комнаты Шерон и идёт к двери подвала, пока Жан позади доказывает, почему вероятность быть сожжённым и уничтоженным вандалами у этого дома была девяносто процентов, и странно, что сработали десять.       Эндрю молча соглашается и, воспользовавшись платком, тянет ручку незапертой двери. Для начала он проверяет, не провалятся ли ступени, но они каменные, поэтому Эндрю шагает вниз, в глубине души надеясь, что подвал не кишит крысами или мышами. Не то чтобы он боится, но…       — Ну и вонь, — брезгливо говорит Жан, и Эндрю не нужно оборачиваться, чтобы представить его скривившееся лицо. — Хуже только твои сигареты. Если бы ты-       Жан замолкает на полуслове — он не успевает затормозить и слегка впечатывается в спину Эндрю, который резко останавливается, как раз достигнув последней ступени. Да, абсолютно специально. И нет, Эндрю не жаль.       — Совсем поехавший? — шипит Жан, спешно от него отодвигаясь. — В следующий раз попробуй это провернуть посреди лестницы, и, обещаю, я сделаю вид, что не заметил тебя.       — И полетишь следом? — фыркает Эндрю, чуть-чуть сожалея, что Жан решил говорить шёпотом, при котором акцента не слышно.       — Мне хватит координации, не беспокойся.       — Сейчас же не хватило.       — Никто не ожидал, что ты такой маленький гадёныш. Но я уже принял к сведению.       — Это семнадцатый раз за два года, когда ты меня так называешь, — скучающим тоном отвечает Эндрю и тянется к другой дверной ручке, ведущей в сам подвал.       — Ты просто назвал рандомное число, — ожидаемо не ведётся Жан. — Могу пойти вперёд, если боишься.       Эндрю закатывает глаза, ни за что не желая признавать перед ним, что ему слегка стрёмно. Но перед тем как деревянная преграда исчезнет, он изо всех сил готовится реагировать хладнокровно, если за дверьми скрывается парочка жирных крыс.       Осевшая от старости дверь оттаскивается тяжело и скребётся по каменному полу с противным звуком. Внутри в нос ударяет ещё более мерзкая вонь, однако никакие жирные туши на Эндрю не несутся. Жан встаёт рядом, и они вместе для начала освечивают углы, не проходя вглубь.       Эндрю, блять, понятия не имеет, что внезапно происходит, но тишина мигом разрезается шуршанием и чудовищным писком, и тёмные пятна хаотично заполняют пространство. Они бешено сталкиваются между собой и врезаются во всё подряд.       Эндрю цепенеет всем телом. Кажется, он совершенно по-тупому зажмуривается и обо что-то ударяется, потому что перед глазами чернота, а за спиной чересчур жёстко. Вдобавок ко всему, что-то тяжёлое давит на его плечи. Тёплое и явно живое.       — Эй, ты нормально? — доносится до него голос Жана откуда-то сверху.       Эндрю требуется всего один позорный миг, чтобы понять, что спиной он прижимается к стене, а перед ним — Жан, загораживающий его от пищащего хаоса. Ещё секунда, быстрый вздох, и Эндрю распознаёт давление на плечах как руки Жана и рефлекторно вцепляется в них своими. Просто, блять, прекрасно.       Писк и шорох рассеиваются, стихая постепенно. Судя по звукам когтей, глупые твари улетают через решётку разбитого окна. Эндрю так ждал бегущих на него крыс, что совсем забыл про более вероятных обитателей подвалов их штата — блядские летучие мыши.       Наконец омерзительные звуки остаются лишь эхом в ушах, и воцарившаяся тишина, нарушаемая лишь их дыханием, вынуждает Эндрю оценить обстановку. Теперь, когда нет никакой угрозы, молча прижимающий его к стене Жан ощущается несколько неловко. Хуже только собственные руки Эндрю, которыми он почти нежно сжимает запястья Жана. Господи, позорище. Спасибо, что хватило мозгов не начать их гладить.       Во всяком случае, даже такого сомнительного контакта достаточно, чтобы вызвать в Эндрю мощный всплеск тепла, который с каждой новой секундой в тишине становится лишь горячее. И ему чертовски повезло, что Жан не может видеть его лица.       Эндрю чуть хмурится и, не поднимая глаз, легко упирается ладонями в его в грудь, чтобы отодвинуть от себя. Случайно или нет он касается ремешков кобуры и вынужден сражаться с желанием обхватить за них и резко дёрнуть Жана ещё ближе, чтобы… ничего. Эндрю толкает его настойчивее.       Жан медлит короткое мгновение, а затем послушно отстраняется и опускается за их валяющимися на полу фонарями. Его лицо рассмотреть невозможно, но Эндрю более чем уверен, что вновь наткнулся бы на смущение.       — Умник херов — повернуться спиной к опасности. Я уже готов ставить на то, как нас однажды убьют, — мрачно обвиняет его Эндрю.       Просто чтобы разбавить неловкость и ту каплю стыда, которую он чувствует из-за своего тупого испуга.       Жан какое-то время смотрит на него как на идиота, застыв с протянутым фонарём.       — Ясно. В следующий раз ты будешь прижат задницей, пока я буду палить из пушки по сраным летучим мышам.       Эндрю испытывает Жана многозначительным взглядом, изо всех сил топча соблазн представить его прижатым к нему задницей. Нет, у него достаточно совести и здравого смысла, чтобы этого не делать. И ноль здравого смысла, чтобы случайно пропустить другую мысль: в отличие от Эндрю, Жан сразу понял, что это всего лишь летучие мыши, но вместо того, чтобы назвать его идиотом, без раздумий бросился к нему и сделал лучшее, что мог в этой ситуации.       У этой мысли горьковатый привкус, поэтому, не сводя с лица Жана немигающего взгляда, Эндрю выдёргивает фонарь из его рук. Пощёлкав на нём кнопками, он регулирует яркость и идёт к древним комодам у стены напротив. Его слегка потряхивает, а жар внутри отказывается испаряться ещё какое-то время. Это жутко действует на нервы.       Кажется, всё обещает быть пиздец каким сложным и изматывающим, потому что Жан уже влияет на него куда сильнее, чем должен, а ведь Эндрю ещё даже не дал себе волю. Он мысленно шикает на “ещё”, потому что с Жаном никакой воли давать себе и не собирается.       Переключиться на работу совсем не трудно, как только Эндрю открывает первый комод и натыкается на непонятные пакеты. Они проводят в доме ещё пару часов, пока Эндрю вдоволь не обшаривает каждый запланированный угол, а потом Жан подкидывает его до дома.       Гравитация.       После поездки в дом Ланкастеров у Эндрю два выходных, в которые он искренне рад не видеть раздражающую рожу Моро. Он занимает себя утащенными из подвала материалами. Там ничего важного для расследования, но целая куча любопытного лично для Эндрю. Школьные тетради Шерон, детские рисунки Билли, квитанции на имя Артура, письма от подруг Дороти, газетные вырезки, использованные билеты и прочие повседневные вещи, которые ощущаются для Эндрю как маленькое путешествие в шестидесятые. Он собирается вернуть взятое на место при следующей поездке в дом Ланкастеров.       Два дня чертовски мало, чтобы охладиться полноценно, но утром в понедельник Эндрю чуть более собран и уверен в себе, чем нестандартной пятничной ночью. Однако кто бы знал, что рабочая неделя будет куда более нестандартной.       В Кастервилле, как и в других похожих городках, полицейский участок — это старое, невесть когда построенное двухэтажное здание с подвалом. Работников катастрофически не хватает, потому что все, успешно окончившие академию или что-то поприличнее, стремятся уехать хотя бы в Портленд или Сиэтл.       Эндрю был лучшим выпускником своего курса, но с самого начала никуда не хотел уезжать, в свои двадцать с небольшим отрастив воображаемый крючковатый нос и брюзжа: “я здесь родился — здесь и умру”. И даже если говорить серьёзно, то суть не особо меняется. Эндрю не против прожить жизнь в Кастервилле, потому что не видит никакого смысла менять одно скучное место на другое такое же скучное. Где вдобавок ко всему придётся с нуля выстраивать социальные связи, которые у Эндрю даже тут хлипкие настолько, что напоминают лодку с пробитым дном, где дыры на отъебись залатаны канцелярским скотчем. А ещё в Кастервилле у него есть цель на ближайшую жизнь — добраться до правды о Ланкастерах.       Так Эндрю себя убеждает не прыгнуть в тачку и не уехать куда подальше, когда в холодильнике для сотрудников на видном месте обнаруживает контейнер с налепленным на него стикером: “Э. Миньярду. Выброси, если будет невкусно”. Со сложным лицом Эндрю бесконечно долгую минуту сверлит контейнер взглядом, пытаясь вспомнить, в какой момент они с Моро перешли на уровень дружбы “таскать друг другу собственную стряпню”. Да, стикер не подписан, но Эндрю с десяти метров узнает витиеватый почерк Жана. Это просто грёбаная еда, — напоминает он себе, захлопывая запищавший холодильник.       “Просто еда” оказывается чертовски вкусным пирогом с курицей, и Эндрю не хочет верить, что Жан способен на такую искусную готовку. Наверняка пирог — дело рук Кэт. Да, вероятнее всего.       Подозрительное внимание продолжается и после обеда. Вернувшись с одиночного задания, Жан молча ставит на его стол большой стакан с кофе на вынос. Он делает это будто мимоходом и тут же уходит к столу Кэт, чтобы заболтать её на ближайшие пятнадцать минут. И Эндрю не собирается размышлять, что это вообще было.       До конца недели Эндрю получает кофе и контейнеры с едой каждую рабочую смену, и всё это сопровождается ровно нулём пояснений. Жан говорит с ним только на рабочие темы и ведёт себя нисколько не мягче обычного.       Всё это пиздецки странно. Эндрю не понимает, как реагировать на эту непонятно чем спровоцированную недо-заботу, которая ему совершенно точно не нужна. За ним то ли ухаживают, то ли взяли под опеку, как ребёнка, и ни один из вариантов Эндрю не устраивает.       Всю неделю Эндрю не остаётся в архивах, потому что в конце каждого рабочего дня Жан предупреждает, что у него вечером ужасно важные дела, поэтому пусть Эндрю либо шевелится и шустрее тащится в машину, либо пусть его подвозит кто-то другой. На самом деле это лишь иллюзия выбора. Жан прекрасно знает, что, во-первых, никто, кроме них двоих, не живёт в северной части города; во-вторых, остальные два “Чарджера” закреплены за мудаками, к которым Эндрю по доброй воле не подойдёт на расстояние пушечного выстрела. А сесть в “Форд” из старого автопарка — нет уж, он себя не на помойке нашёл.       Эндрю на сто процентов уверен, что никаких дел у Моро нет, и это просто его невероятно примитивный план, как выгнать Эндрю с работы. В подтверждение этому в пятницу он замечает на заднем сиденье служебной машины несколько толстых папок с делами из архива. Эндрю никак это не комментирует, но весь путь до дома не отрывает изучающего взгляда от лица Жана.       И Жан явно замечает, что на него так откровенно пялятся, однако не подаёт виду и за весь путь ни разу к нему не поворачивается. Даже на грёбаных светофорах он продолжает смотреть прямо перед собой. Пальцы нервно тарабанят по рулю, брови напряжённо хмурятся, а губы искусаны настолько, что выглядят ещё ярче и объёмнее обычного. Однако молчание так ничем и не нарушается, и на подъезде к дому Эндрю становится тошно под тяжестью прорывающихся мыслей.       Если бы только на месте Жана был кто угодно другой, Эндрю бы правда попробовал. Но причина, по которой он так яростно этому противится, в том, что Жан привлёк его внимание ещё с первого дня знакомства два года назад.       Поначалу Эндрю бездействовал потому, что тот был его полевым наставником, от которого зависело его будущее в полиции. Один неверный шаг — и Жан без капли сожалений забраковал бы его и перешёл к следующему стажёру. Так что во время учений Эндрю решил даже не рисковать, отложив это на потом, которого так и не произошло. Потому что именно в тот период он встретил Нила.       Теперь же Эндрю видит в Жане друга и старшего наставника, к которому его пусть и тянет, но мысль о недолговечной интрижке с ним ощущается дикой. Портить дружбу и рабочие отношения ради… чего? Как им сосуществовать, когда всё однажды закончится?       Более того, Эндрю слишком хорошо понимает, почему сам Жан ни за что этого не допустит. Потому что ему так же очевидно, что ничего не получится, пока, даже не присутствуя лично, между ними стоит Нил.       Эндрю никогда и не собирался скрывать, что продолжает испытывать к нему чувства, и Жан давно об этом знает. Секс без обязательств абсолютно приемлем, но такие опасные увлечения кем-то вроде Жана — уже ощущаются предательством. Это дерьмо не поддаётся логике. Эндрю в курсе, что Нил, вероятно, свалил навсегда, но всё равно пока не хочет пускать на его место того, у кого есть все шансы разжечь в нём больше чувств.       Машина тормозит у дома Эндрю. И ему хочется сбежать в то же мгновение, однако в сотни раз возросшая гравитация прибивает его к креслу, не позволяя двинуться ни на дюйм.       Мощный двигатель “Чарджера” размеренно рычит, отдаваясь вибрацией в груди. По салону тянется хвойный запах ароматизатора — как будто им и без того мало хвойного в городе, плотно окружённом лесами. Воздух прогретый и сгустившийся, он скользит в лёгкие почти осязаемо, оставляя внутри волнительный осадок. Сквозь лобовое стекло пробивается мягкий свет от уличного фонаря, контрастируя с холодным синим от приборов в салоне.       Эндрю смотрит на длинные пальцы на обивке руля, на притворно расслабленную позу с расставленными ногами, на профиль лица, которое за целый день ему так и не удалось увидеть целиком. Судя по дёрнувшимся бровям — терпение Жана на исходе, и Эндрю в самом деле пора убираться, пока тот не сказал что-то раздражающее, что испортит ему все выходные.       Но отодрать себя от кресла невозможно, в Жана будто вшили мощный магнит, а в кончики пальцев Эндрю — металлическую крошку, иначе он не может объяснить эту блядски невыносимую тягу прикоснуться.       — Если не собираешься сказать ничего интересного — вали из моей тачки, — всё же говорит Жан, наконец к нему разворачиваясь.       Вероятно, впервые за неделю их взгляды открыто пересекаются, и это жжётся. Пусть и недолго, потому что сказанное Жаном как по щелчку рассеивает весь настрой Эндрю.       — Как же ты раздражаешь, — устало цокает Эндрю. — Определись уже, чего ты хочешь, и перестань противоречить своим действиям.       Жан вспыхивает мгновенно, и уже по его виду Эндрю понимает, что дальнейшие слова будут пропитаны этим чёртовым, сводящим с ума акцентом.       — Неважно, чего я хочу, когда это всё равно запрещено.       Вау. Вот это признание. Пожалуй, самый достойный претендент на уничтожение выходных Эндрю. Он бы никогда не хотел этого слышать лично, предпочитая безопасные домыслы.       — Тогда отмотай на пару недель назад и верни то, что было тогда, — прохладно отрезает Эндрю, имея в виду именно это.       Жан явно взбешён. Он жмурится и щипает переносицу пару секунд, прежде чем снова взглянуть на Эндрю таким взглядом, будто не может поверить, что Эндрю действительно хватило совести это сказать.       — Вот же эгоистичный кусок… чёрствого багета, — выпаливает Жан.       Эндрю замирает. Затем смотрит на него удивлённо. А потом смеётся. Шаг за шагом к осознанию, что Жан искренне пытался оскорбить его этим.       — Ты назвал меня чёрствым багетом.       Это так очаровательно и глупо, что Эндрю вмиг прекращает злиться. Жан очевидно смущён сказанным, поэтому отворачивается от него и бурчит ему проваливать.       Эндрю мнётся. Он хочет оправдаться, что это всё точно не от эгоизма, и если бы он действовал эгоистично, то они бы оказались в постели ещё пару месяцев назад. Но в конце концов Эндрю не видит смысла что-то доказывать, поэтому бросает негромкое:       — До понедельника, нечёрствый багет.       Жан метает в него резкий взгляд, но Эндрю делает вид, что не замечает, и уходит далеко не с такими паршивыми чувствами, какие мог бы с собой унести после дурацкого признания-подтверждения.       Тишина в микрофон.       На подоконнике, высовываясь из приоткрытого окна, на треноге стоит несложная, но раздражающая конструкция: гибрид параболического и лазерного микрофона, направленный в гостиную дома через дорогу. Темно и тихо. И если первое — неизбежность, чтобы не быть замеченными за слежкой, то второе — вынужденная мера из-за чьей-то тупости. Эндрю уже перешагнул стадию гнева и просто пытается смириться с ситуацией.       Смирение даётся с трудом, особенно когда окоченевшие пальцы не разгибаются в карманах тонкой куртки, каждый выдох превращается в маленькое облако пара, а трясёт так, что зубы к концу вечера, кажется, превратятся в горстку осколков. Но Эндрю даже некому пожаловаться.       “Не думаю, что ты снизошёл до прогноза погоды, поэтому предупреждаю: будет холодно. Оденься нормально, а не как обычно”. Никто не может винить Эндрю, что на такой тон смски он мысленно послал Жана на хер и всё сделал по-своему.       Потому что Эндрю не рассчитывал торчать у ебучего распахнутого окна в аномально холодный мартовский вечер. И у него почти ноль сомнений, что удлинитель для наушников Жан не взял специально, либо избавился от него из вредности, как только увидел, в чём Эндрю явился на задание. Против этой теории только то, что Жан и сам теперь не может отойти от окна и навряд ли очень этому рад.       Так ему и надо, конечно. Потому что как же он раздражает. После напряжённого разговора в машине выходные прошли в тотальном молчании, без единого привычного сообщения от Жана с совершенно рандомной информацией, но не то чтобы так не бывало раньше. А вот полного игнорирования на рабочем месте, намеренного избегания и спихивания Эндрю в пару к другим старшим офицерам — нет, блять, ни разу такого не было, и это целый день капало ему на нервы. И продолжает капать сейчас.       Помимо той смски и сухих инструкций по заданию, проговорённых Жаном так кратко, как никогда, они не взаимодействовали ни единой лишней секунды. И Эндрю блядски зол, потому что он просил отмотать на две недели, а не на два сраных года.       Вдруг в наушнике, зацепленном за одно ухо, начинает шуршать с нарастанием, а затем братья Баркли взрываются руганью — такой мерзкой и громкой, что наушник тотчас же хочется сдёрнуть. Эндрю чуть морщится и слышит недовольное сопение Жана, сидящего рядом под подоконником.       Смотреть в окно бесполезно. На улице густой туман, как и добрую треть года, но Эндрю всё равно на всякий случай проверяет в бинокль гостиную Баркли. Пальцы ноют от боли, когда он берёт ими ледяной прибор. И нет, никакого вознаграждения за эти страдания он не получает — видно лишь очертания братьев, которые так удачно слоняются у окна и собачатся который час подряд, но по силуэтам даже неясно, кто из них Дагги, а кто Джимми.       Эндрю как можно тише возвращает бинокль на подоконник. Они с Жаном не попадают в обратный луч микрофона, благодаря чему навряд ли заглушат болтовню Баркли. Однако любой их разговор, даже шёпотом, будет записан, и это поразительно действенно затыкает их обоих. Хотя Эндрю с удовольствием бы использовал это время наедине, чтобы высказать Жану все сидящие на языке гадости. Но он действительно не хочет напороться на выговор от спеца по уликам, потому что с этим душным задротом крайне невыгодно быть в плохих отношениях.       Подоконник напичкан мелкой аппаратурой, и Эндрю с этой прослушкой дома напротив ощущает себя каким-нибудь Джейком Эппингом. Только вместо недоумка, творящего историю, им приходится слушать двух уродов, замешанных в продаже наркоты школьникам. У Эндрю личная ненависть к таким выродкам, поэтому, даже продрогший до трещащих костей, он упрямо остаётся у окна и собирается простоять тут хоть всю ночь, если это даст результат.       Эндрю пару минут через силу шевелит пальцами в попытке разогнать кровь в конечностях, сражаясь с желанием глянуть на то единственное, что источает тепло в радиусе десятка метров. С самого их прибытия сюда Жан практически не двигается, сидя в одной позе — с подобранными коленями и вытянутыми на них руками. Если бы ни его раздражённые звуки время от времени, Эндрю бы решил, что он либо уснул, либо замёрз ко всем чертям на своём холодном полу. Хотя второе, конечно, совсем маловероятно. И не потому, что под его задницей нагло украденная с дивана хозяев подушка. Просто на нём вязаный свитер с высоким горлом и тёплая кожаная куртка с меховой подкладкой, которую он беспечно оставил расстёгнутой. Эндрю клянётся себе в следующий раз не выёбываться, даже если очень захочется, и одеваться как сказано.       Эндрю всё же украдкой смотрит вниз, в скудном освещении всё равно разглядывая его длинные бледные пальцы, изящно застывшие в воздухе. Отсюда не видно его глаз, но Эндрю и без того легко воспроизводит в памяти эти несчастные серые глаза, способные кого угодно довести до приступа безысходности. Хреново эстетичное изваяние какой-нибудь драматичной эпохи. Он вполне мог стать вдохновением для творцов, если бы научился держать рот закрытым. Вот прямо как сейчас.       Но Эндрю не посчастливилось иметь дело с его невыносимым языком, и есть немало вещей, которые он хочет стереть из памяти. Из самого последнего: “Неважно, чего я хочу, когда это всё равно запрещено”. Как и ожидалось, эти кинутые на эмоциях слова испортили ему все выходные и продолжают пропитывать мысли, как отрава. Неважно, чего он хочет — конечно, как бы, блять, не так.       Эндрю отводит глаза и концентрируется на еле разборчивом из-за помех бубнеже Баркли. Неосознанно он тянется к карману свободных джинсов и через ткань сжимает пачку сигарет. Курить, разумеется, тут запрещено, и Эндрю долгую фоновую минуту тратит на борьбу с собой — открытое окно прямо перед ним, дым смешается с туманом и уж точно не привлечёт внимания Баркли, но… у него недостаточно роста, чтобы перегнуться через всю аппаратуру на подоконнике и высунуться с сигаретой в окно. Это почти унизительно. Эндрю нехотя разжимает пальцы, вынужденный оставить пачку в покое.       Чужое касание настигает его как раз в тот момент, когда он отодвигает руку от кармана. И это неожиданно настолько, что Эндрю чуть не подпрыгивает, пока его резко обжигает до самого нутра.       Жан обхватывает его замёрзшие пальцы так легко и ненавязчиво, что Эндрю для освобождения не потребуется и капля силы. Но он замирает на месте, не смея пошевелиться, и думает о всяких глупостях, вроде вероятности, с которой звук его бешено забившегося сердца может попасть на грёбаную запись. На самом деле Эндрю не имеет никакого представления, как реагировать на эту то ли наглость, то ли смелость Жана. Должен ли он возмутиться? Вырвать руку? Сделать брезгливый вид или что там дальше по списку?       Эндрю прикусывает губу, когда касание теряет последний шанс на случайность — не встретив никакого отказа, Жан обхватывает его ладонь увереннее обеими своими. Теперь очевидно, это для согревания, потому что уже в следующий момент тот начинает растирать ледяную кожу, которая лишь чудом сохранила чувствительность. Это приносит Эндрю мгновенное облегчение — наверняка Жан просто сжалился над ним, заметив его жалкие попытки согреться, и решил всё взять в свои руки. Буквально.       Движения Жана тихие, мягкие, но выверенные и точные настолько, что ему хватает ничтожной доли минуты, чтобы отогреть руку Эндрю.       Всё это время Эндрю смотрит перед собой на светящийся сквозь туман прямоугольник окна Баркли и пытается среди помех разобрать их голоса. Но. Впервые ему настолько трудно сконцентрироваться на работе, и едва ли кто-то может его в этом обвинить.       Мысли то и дело соскальзывают к рукам Жана, от которых ему чертовски приятно. От ладони волны удовольствия растекаются по всему телу, и Эндрю испытывает ненависть к факту, что это вот-вот закончится.       Однако когда рука окончательно согрета, движения пальцев Жана замедляются, становятся скользящими и поглаживающими, забираются под рукава к запястьям, которые уж точно в согревании не нуждаются. Похоже на расслабляющий массаж, от которого Эндрю, конечно же, не расслабится никогда в жизни. Внутри всё нервно подёргивается, и попытки призвать себя к спокойствию проваливаются одна за другой.       Смотреть перед собой просто невыносимо, и Эндрю таки сдаётся. От его бестолкового разглядывания тумана дело не ускорится, а держать ситуацию под контролем, внимательно следя за разговорами в наушнике, он может и так. Эндрю почти беззвучно сглатывает и поворачивается к Жану. И в этот же миг его обжигает во второй раз.       Эндрю заранее ожидал взгляда на себе, знал, что Жан всё это время пристально наблюдает за его реакцией, но всё равно чуть вздрагивает, заставая его за рассматриванием. Жан выглядит так, будто только и ждал этого, потому что не отводит глаз, смотрит проницательно и… вызывающе? Эндрю уже ни в чём не уверен, кроме того, что точно не будет тем, кто первым переступит границу.       Тогда Жан, словно считав последнюю мысль с его лица, немного выпрямляет ноги. И следом легко тянет его за руку. Эндрю очень хочет спросить, какого вообще ёбаного хера, но вовремя вспоминает про запись и молча выражает это всем своим видом.       Вид навряд ли соответствует его действиям, когда он, как в трансе, переступает через чужие полусогнутые ноги и медлит всего мгновение, прежде чем поддаться давлению на руку, утягивающей его вниз. Перед тем как оказаться на коленях Жана, он думает, что не столько это реальное падение, сколько образное. Всё это неизбежно, но Эндрю всё равно остро ощущает, что старался недостаточно. И его совершенно не успокаивает, что Жан, судя по выражению лица, думает о том же самом.       Эндрю не сводит взгляда с его лица, которое впервые оказывается к нему настолько близко, и не может избавиться от волнительного узла внутри. Предвкушение пульсирует в груди большим приятным комом, и навряд ли теперь Эндрю способен убедить себя повернуть назад. Поздно-поздно-поздно. Очевидное намерение Жана пьянит и манит. И всё становится стократно хуже, когда Эндрю опускает взгляд ниже в момент, когда Жан одними губами произносит: “поцелуй меня”.       Разом это рушит последние самозапреты Эндрю, заставляя сдаться перед собственными желаниями. Не последовать такому прямому приглашению было бы ужасно глупо, поэтому он таки подаётся вперёд для поцелуя. Это отличается. Нет никаких лёгких влюблённых чувств, как с Нилом; вместо этого отчаянное притяжение, от прекращения сопротивления которому облегчения не наступает.       Первые касания губами осторожные, почти опасливые. Эндрю не до конца верит, что от поцелуя с кем-либо после Нила, с кем-либо, кто ему действительно сумел понравиться, грёбаный мир не схлопнется. Но схлопывается личный мир Эндрю, потому что он наконец осознаёт, что всё тайком воображаемое месяцами теперь происходит на самом деле. Это осознание добавляет немного жара и нетерпеливости в поцелуй, который они оба без слов пытаются сохранить насколько возможно тихим.       Эндрю запускает пальцы в волосы Жана, мельком отмечая, что на ощупь они чуть жёстче, чем кажутся на вид. Одновременно с этим ладони Жана ложатся на его лицо, и Эндрю двигается к нему ближе, чтобы не оставить никакого пространства меж их телами, чем вдруг срывает дрожащий выдох с чужих губ. Это отзывается в Эндрю неожиданно сильной вспышкой возбуждения, и он позволяет себе повторить движение бёдрами вперёд, что вновь заканчивается судорожным выдохом Жана ему в губы.       Новый поцелуй куда более жадный, Эндрю перенимает инициативу, вжимая Жана в стену. Он проверяет границы допустимого по ходу дела, раз уж словами спросить невозможно. Так он узнаёт, что Жан совсем не против того, что Эндрю удерживает его голову у стены за волосы, потому что едва не стонет в поцелуй и сжимает его запястья, будто в просьбе так и продолжить.       Эндрю обнаруживает, что ему охуеть как нравится до дрожи возбуждённый от его действий Жан, поэтому делает всё, чтобы довести его до исступления даже в таких ограниченных условиях. И оказывается, что целоваться до безумного желания можно и без единого звука, который микрофон над ними способен уловить.       Эндрю искренне не хочет думать, чем бы закончились их всё более откровенные поцелуи и взаимные облапывания, если бы не братья Баркли.       В наушниках наконец раздаётся упоминание конкретного времени встречи, и Жан с Эндрю резко замирают, как будто не были с головой увлечены друг другом секунду назад.       Эндрю отстраняется от Жана, пока тот сжимает ворот его куртки, сидя с закрытыми глазами и прижимаясь макушкой к стене позади. Жан явно не желает его отпускать, и Эндрю приходится приложить усилия, чтобы отцепить его руки от себя помягче. Он тянется наверх и на ощупь отключает осточертевший диктофон.       — Вот так и напишу в отчёте: “Старший офицер Жан Моро отлично целуется и почти не раздражает, когда вынужден молчать”, — говорит Эндрю в полный голос, а затем наслаждается резко ожившим Жаном, который тут же распахивает глаза и таращится на него, как на сумасшедшего. Кажется, на время он даже теряет дар речи.       — Ты охренел? — спрашивает Жан, когда наконец может это сделать. — Сам будешь резать запись, перед тем как сдавать Фостеру.       — Понятия не имею, о чём ты.       Стянув с подоконника диктофон, который так же на ощупь отсоединяет от микрофона, он демонстрирует Жану выключенное устройство с таким видом, будто Жан не додумался до очевидного.       — Шутник недоделанный, — фыркает Жан, и Эндрю не сдерживает смешка, когда встаёт с него.       Условия.       Эндрю понимает, что поступает жестоко и, наверное, несправедливо и к себе, и к Жану, когда ставит категоричные условия для продолжения их… чего бы то ни было. Разумеется, запрет на чувства, практически полная свобода и никаких обещаний друг другу, за исключением секса — о других партнёрах предупреждать обязательно. Но самая главная часть условия: если вдруг Нил возвращается, они прекращают моментально. Вне зависимости от намерений Нила.       Вероятно, это последняя попытка Эндрю отпугнуть Жана от себя, однако тот лишь подписывается под всеми условиями, убеждая, что его такое вполне устраивает. Тем более что в нём до сих пор живы чувства к кое-кому ещё со времён академии.       Однажды вечером Эндрю любопытствует об этом, получая душещипательную историю о сожалениях и упущенных шансах из-за страхов и нерешительности. Жан не называет имён, упоминая лишь, что с тем человеком они поддерживают дружбу до сих пор, обмениваясь открытками и бумажными письмами.       Эта история немного очищает совесть Эндрю. Быть с Жаном, зная, что у него есть “свой Нил”, — определённо проще. Потому что у него необъяснимое предчувствие, что всё это между ними мимолётно, и хорошо, если они выйдут из этого с минимальными потерями.       Может, именно осознание мимолётности и сподвигает не терять времени зря. Эндрю пробует с Жаном всё, что только приходит ему в голову — как будто пытается втиснуть целые долгие годы в их общую коробку жизни, когда предназначена она для считаных месяцев. На коробке уже написано “чердак”, потому что именно туда она и отправится, когда место в ней окончательно закончится.       Эндрю двадцать с лишним лет прожил ужасно предсказуемой и скучной жизнью в тёмно-зелёных тонах. Красочным пятном выбивается лишь время с кое-кем таким же ярким. Жан же имел куда более бурную жизнь на грани постоянной катастрофы до того, как осел в Кастервилле. Этот город, напротив, дал ему спокойствие и чувство безопасности. Но одна вещь их всё же объединяет — они оба не видели хорошего разнообразия. И Эндрю использует всякую возможность, чтобы вытащить их куда-то за пределы унылого Кастервилла, будь то даже однодневная поездка к какому-то очередному идиотскому водопаду, на который им обоим совершенно всё равно.       Эндрю не может отрицать, что ему по-настоящему доставляет удовольствие шататься вдвоём с Жаном по новым местам, которые за пару месяцев начинают выходить далеко за границы Орегона. Чувство, что он снова живёт и дышит — несравнимо ни с чем. И он прекрасно знает, что в одиночку без Жана ни за что бы не заставил себя поехать дальше окраин родного Кастервилла.       За всем этим Эндрю не забывает и о своей главной цели — деле Ланкастеров. Жан не одобряет его “помешательство”, но и не препятствует. Поэтому к пятидесятой годовщине со смерти Шерон они вместе собираются отправиться в Нью-Ферн, к её мосту, и Жана даже не приходится на это уговаривать. Поразительно. Все заготовленные Эндрю аргументы попросту не пригождаются.       Пятница перед поездкой выдаётся нервной. Эндрю едва ли в состоянии сфокусироваться на работе, потому что его разум уже на полпути к Нью-Ферну. Он никогда не был в таком предвкушении от поездки куда-либо. Целый день Эндрю проводит, думая о том, как завтра рано утром они с Жаном сядут в “Чарджер” и отправятся на север. Четыре часа в одну сторону многовато для однодневной поездки, учитывая, как много у Эндрю планов, поэтому ночь они проведут в отеле, а к вечеру воскресенья вернутся домой. Просто Эндрю чувствует, что ему нужнопобывать на том мосту, даже жизненно необходимо пройтись предположительным маршрутом, который Шерон проделала перед смертью.       Эндрю наспех разделывается с куда менее интересной насущной работой и за два часа до окончания рабочего дня достаточно свободен, чтобы погрузиться в детальное изучение карты Нью-Ферна. В этот момент он ещё не знает, что столь желанная поездка накроется часом позже, когда Жан притащит ему причину для…       Выполнение условий.       За час до конца работы Жан молча, с неприятным шлепком кидает на его стол папку с какими-то бумагами. Эндрю неодобрительно цокает и бросает на него недовольный взгляд. Однако Жан выглядит настолько странно, что Эндрю мигом меняет настрой. Он быстро опускает взгляд на папку. У него появляется вполне обоснованное предчувствие, что найденное в ней бесповоротно лишит его оставшихся крох спокойствия. Сраное дежавю. На мгновение он подумывает отъехать на стуле к окну позади себя и вышвырнуть в него папку, чтобы не отбирать у себя шанс на продолжение этой неплохой жизни.       Но Эндрю, конечно, остаётся на месте и открывает первую страницу. И первым, что бросается ему в глаза — до боли знакомое лицо Нила. Эндрю быстро осматривает страницу, выцепляя всевозможные детали. Это распечатка штрафа за превышение скорости с копией водительских прав Нила. Сердце Эндрю пропускает удар, а ладони вмиг становятся влажными, когда он смотрит на дату и место нарушения — сегодня утром на въезде в Кастервилл, Орегон. И только потом Эндрю замечает, что у Нила теперь другое имя, а права получены две недели назад.       Эндрю понятия не имеет, сколько времени тратит на то, чтобы пролистать папку, в которой вновь старательно собрана всевозможная информация о Ниле. Откуда-то взявшиеся копии договора об аренде жилья, регистрации адреса, данные о новых документах, — Эндрю почти тошнит от переполняющей массы чувств, когда он думает о двух вещах.       Первая: судя по всему, Нил остаётся в Кастервилле надолго, и дело времени, когда они встретятся. Неважно для чего, но встреча точно произойдёт, и это взбудораживает его до лёгкой дрожи. Вторая: Жан собирал все эти справки и выписки не меньше недели, и это резко ставит всё на свои места. Отстранённость, ноль инициативы, механическое соглашение на всё, что он предлагал, и глупая ложь об усталости. Но очевидно для Эндрю это только сейчас, когда перед ним цельная картина.       Эндрю захлопывает папку и отодвигает её к краю, а затем поднимает глаза, не рассчитывая увидеть Жана на прежнем месте за его столом. Однако тот стоит, сложив руки на груди, и стеклянно смотрит сквозь него. Заметив движение, Жан отмирает и пару раз промаргивается. Ещё секунда — и он выглядит расслабленным, совершенно нормальным, но Эндрю таким не проведёшь.       — Что? — спрашивает Жан, вопросительно изогнув бровь. — Там написан адрес. И новый номер, если что.       Жан опирается руками на его стол и склоняется ниже, чтобы добавить тише:       — Если не будешь упрямым кретином, вы разберётесь с этим быстро.       Эндрю понятия не имеет, почему ощущает себя так, будто ему залепили пощёчину. Жан отодвигается обратно, пока никто не успел обратить на них ненужное внимание. Эндрю в шаге от того, чтобы жестом указать ему на выход, но в этот момент разом взрываются телефоны. Два поочерёдных коротких звонка на личный телефон Эндрю — смски, которые он не ждёт; один противный громкий звонок на рабочий телефон на его столе — вероятно, от диспетчера. Не успевает Эндрю дотянуться до трубки, как её перехватывает Жан. Он сам говорит с диспетчером, принимая заявку на выезд, и пока они пару секунд обсуждают детали, Эндрю тянется за мобильником. Первое сообщение от Аарона, другое — с незнакомого номера.       Пиздюк: если что он меня заставил, у меня не было выбора. предупреди если собираешься убить меня за это на рождество, я не приеду       Незнакомый номер: Хей? Я знаю, что ужасно внезапно, но… это Нил. Ты поменял номер. Мне пришлось угрожать Аарону, чтобы добыть твой новый. Он уже тебе пожаловался? И да, прости за кучу лишних букв, я просто не знаю, что сказать, и вообще пишу спросить, можем ли мы встретиться?       Эндрю закрывает сообщения, никому не ответив, и для надёжности выключает мобильник. Хотелось бы ему так же просто отключить и мозги, но пока это невозможно, он отвлекает себя сам, возвращая внимание на Жана.       — Я съезжу, — положив трубку, говорит ему Жан. — На Уолнат-стрит мелкая кража из магазина сладостей, пустяк, сам разберусь.       — Это на севере, — отвечает Эндрю таким тоном, каким говорит о чём-то ужасно элементарном.       Он быстро выключает компьютер, встаёт и хлопает по карману, удостоверяясь, что ключи от “Чарджера” на месте. Тачка перешла в его руки ещё пару месяцев назад, и до сих пор непонятно, как Жану удалось убедить начальство, что Эндрю она нужнее, чем ему или любому другому старшему офицеру.       Жан не спорит, когда Эндрю отправляет его в машину, но упрямо молчит примерно половину пути, и у Эндрю от этого начинает дёргаться глаз.       — Твоё молчание, конечно, очень помогает разобраться, — язвит Эндрю перед тем, как сделать резкий поворот, за что зарабатывает острый взгляд Жана.       — В чём ты там не можешь разобраться?       — Если продолжишь строить из себя тупицу, я выкину тебя из машины где-нибудь рядом с лесом, — предупреждает Эндрю.       — Строить из себя тупицу? — возмущённо усмехается Жан. — Я думаю, всё очевидно. У меня не такая феноменальная память, как у тебя, но я помню твои условия.       От его слов глаз у Эндрю дёргается лишь сильнее, а внутри по живому мерзко скребёт острыми когтями. Жан раздражает до трясучки. И Эндрю даже нечего ему предъявить, потому что он просто выполняет условия, поставленные самим Эндрю. Чёрт бы побрал этого огромного придурка. Даже Эндрю за эти полгода с ним проебался с кое-каким пунктом, пусть и не настолько, чтобы стрелка его приоритетов тронулась. Он собирается встретиться с Нилом этим вечером и заранее знает, чем это закончится.       — Твои честные мысли на мои условия сейчас, — предлагает Эндрю, не поворачиваясь к нему.       Всё его внимание устремлено на дорогу, даже тщательнее, чем требуется, потому что со всеми этими нервирующими разговорами не хватало ещё устроить аварию. Эндрю боковым зрением улавливает долгий взгляд Жана на себе, прежде чем тот устремляет его прямо перед собой.       — Первое время будет странно, но это не то, к чему нельзя привыкнуть, — отвечает Жан обманчиво ровным тоном, но эмоции всё равно прорываются во второй части: — Я был предупреждён. Можешь не беспокоиться, я ничего не нарушал.       Эндрю цыкает языком, слыша его усилившийся акцент, как бывает только когда он стрессует, переполнен эмоциями или врёт. Ему хочется верить в слова Жана, но ложь в них не просто несложно найти — она буквально лежит на самом видном месте, ещё и поблёскивает, как начищенная монета.       Они добираются до нужного места и на полчаса погружаются в работу, используя это время как передышку. Кража и правда пустяковая — какие-то подростки наворовали сладостей, засветившись на всех трёх камерах. Эндрю по их виду даже прикидывает, из какой они школы. Такие дела его скорее забавляют, потому что он слишком хорошо помнит себя в тринадцать.       Перед уходом Эндрю покупает в магазине пакет сладостей. Он медленно плетётся в машину, на ходу жуя батончик, и надеется, что это даст ему сил пережить следующий разговор.       В машине Эндрю тратит слишком много времени, чтобы оттереть руки от шоколада, тщательно пристегнуться, настроить зеркала и поперебирать каналы радио, в итоге так ничего и не выбрав. В другой раз Жан от такого наизнанку бы вывернулся и взбесился триста раз, но сейчас сидит так раздражающе спокойно и молчаливо, что Эндрю хочется его встряхнуть.       Как же его всё заебало. Мозг наводняется предложениями, как всего этого избежать: начать новую жизнь в Ньюпорте у океана, где они с Жаном уже бывали, и Эндрю там даже понравилось; переблокировать вообще всех к чёртовой матери и сосредоточиться лишь на работе; стать отшельником, уйти в сраный лес, которого вокруг так много, что грех не воспользоваться.       Но ничто из этого не исполнимо в данную секунду, поэтому Эндрю ничего не остаётся, кроме как поехать в сторону дома Жана, до которого всего две улицы. Поездка заканчивается быстрее, чем ему бы хотелось, и Эндрю тормозит на подъездной дорожке напротив гаража. Он глушит двигатель, ощущая себя непривычно от того, что после этого остаётся сидеть, а не идёт в дом, в котором за последние месяцы ночевал чаще, чем в собственной квартире.       Эндрю поворачивается к Жану, который, благо, не сваливает, как последний придурок, а сидит на месте ровно. Эндрю знает, что эта показушная терпеливость временная, и в его дурацкой голове уже тикает таймер.       — Когда я сегодня встречусь с Нилом, я собираюсь сказать о тебе не просто как о партнёре для секса, — заявляет Эндрю так уверенно и спокойно, словно это не самый откровенный намёк, на какой он только способен с Жаном. — Мне нужно знать, устраивает ли это тебя.       Жан тут же разворачивает голову к нему, сверкая раздражённым взглядом.       — Чтобы что? Чтобы разрушить свои отношения с Нилом? Нет уж, спасибо, я не собираюсь быть этому причиной.       — Мы разошлись больше года назад, — сквозь зубы напоминает Эндрю, разом теряя терпение.       — И? — вскидывает бровь Жан, и следующие его слова звучат резко и хлёстко: — Любой, кто знает вас хоть немного, скажет, что это дело пяти минут. Пять минут на обсуждение того, что вас там растащило в разные стороны по нелепой случайности — и вы снова вместе как ни в чём не бывало. До старости и с десятью кошками.             Эндрю опешивает и потрясённо молчит лишнюю секунду, в которую Жан продолжает:       — Повторяю: у тебя нет причин беспокоиться. Я рад, что Нил вернулся. Наконец-то ваше сахарное дуо воссоединится, и ты прекратишь заедать свои страдания настоящим сахаром.       Для убедительности Жан тыкает в пакет со сладостями, лежащий на держателе для стаканов. Эндрю понятия не имеет, как реагировать на этот взрыв эмоций.       — Сахарное дуо? — лишь переспрашивает он, в сомнении пялясь на Жана.       Жан раскраснелся, смущение и возмущение в одном флаконе, и Эндрю дурно от того, что это, вероятно, последний раз, когда ему показано так много. Потому что за те два года, пока они были просто напарниками и немного друзьями, Жан не доверял ему и трети эмоций, на которые, оказывается, способен.       Пока Жан молчит и по-прежнему не предпринимает попыток сбежать, Эндрю на всякий случай блокирует все двери и берёт паузу на подумать. Жан чертовски прав в одном — уладить проблемы с Нилом не составит труда, учитывая его сообщение. Нил нервничает, а это говорит… да обо всём. У Эндрю есть к нему жёсткие претензии, и Нил не стал бы с ним связываться, не придумав, как всё исправить.       И Эндрю знает Нила достаточно, чтобы утверждать: он ни за что не станет ему предъявлять за интрижки, пока его не было. Проблема только в том, что у Эндрю язык не повернётся назвать Жана интрижкой.       — То есть ты не хочешь, чтобы я говорил Нилу правду? — уточняет Эндрю.       — Не хочу, — решительно качает головой Жан. — Но и заставлять тебя врать я тоже не собираюсь. Делай что хочешь.       Эндрю кривится, всей душой ненавидя этот вечер, даже несмотря на то, что максимум через час будет у Нила. С которым любое выяснение отношений никогда не выматывает настолько, что хочется биться головой о стену.       — Мы закончили обсуждать все эти бессмысленные вещи? — спрашивает Жан, но не даёт времени на ответ, тут же продолжая: — Сейчас я пойду домой, а завтра мы сделаем вид, что на слежке за братьями Баркли я тебя не соблазнял. Потому что я действительно не должен был этого делать, хотя бы из уважения к Нилу.       Эндрю хочет возразить из упрямства и потому что по-настоящему не согласен с Жаном, но чувствует, что будет правильнее оставить мысли при себе.       — Разблокируй дверь, — просит Жан, накидывая на плечи чёрную рабочую куртку.       Эндрю медлит всего секунду, а затем не глядя тянется к кнопке на своей двери. Он задерживает на ней палец, пока смотрит на Жана, и вдруг чувствует чересчур много всего, но таки не решается озвучить хоть что-то.       Кнопка щёлкает непривычно громко в тишине салона, и Жан тут же вылетает из машины. Не оглядываясь, он быстрым шагом идёт в дом. Эндрю наблюдает, пока за ним не закрывается входная дверь. Только после этого он медленно и глубоко вдыхает, а затем так же выдыхает. Он повторяет эти дыхательные упражнения не меньше минуты, но они ни черта не помогают избавиться от желания что-нибудь уничтожить. Поэтому Эндрю опускает боковое стекло и закуривает, одновременно выруливая с подъездной дорожки.       Ощущение потери накрывает слишком быстро. Его не глушит даже трепетное предвкушение от предстоящей встречи с Нилом, и Эндрю не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько отчаянно тоскливо. Нехуёвая такая расплата за необдуманную слабость.       Создать аккаунт в дейтинг-приложении, наверное, было бы менее разрушительной идеей, но Эндрю упрямо отказывается сожалеть о собственных выборах. Поэтому он заталкивает глупые сомнения подальше и едет по новому адресу Нила, по пути размышляя достаточно, чтобы на подъезде к дому перечеркнуть слово “чердак” на их с Жаном воображаемой коробке.