Хорошие – Счастливые

Хорошие дети пишут картины –

Счастливые дети не пишут стихи.

— А красивей не будет. Нет. Не жди. Мужчина легко отмахивается от продолжения изрядно измотавшей его темы собственного искусства, переключая свое внимание на куда более располагающий к доброй беседе стол с вином и закусками, заблаговременно подготовленный доброжелательными хозяевами дома. — Ну, хватит о прекрасном. Пойдём лучше выпьем, Александр, да отметим твоё новое назначение. Что ж, Император действительно столь благоволит тебе, как о том говорят в Петербурге? Кривая, чуть пошловатая и откровенно намекающая улыбка исказила губы собеседника, отчего сам Пушкин едва сдержался, дабы не скривиться. Отвратительно. Эти липкие, насмехающиеся взгляды высокомерной аристократии, мнящей, будто знают более остальных, давно успели стать привычными и практически не раздражать даже буйного характера поэта, но все же заставляли рефлекторно напрягать мышцы, готовиться спорить и защищаться. Они напрягали. Раз за разом скользили по его телу, пытаясь найти, что ж так привлекло Государя и вновь терпели крах, отказываясь верить, что поэт вероятнее мог быть интересен за свой дар, чем за менее привлекательную наружность. — Увы, вынужден буду вскоре покинуть Вас. Супруга ждёт. — Ах, да, конечно. Не смею задерживать, – очевидно, ещё изрядно выпивший до их встречи художник шутливо поклонился, панибратски прощаясь с немедленно уходящим Александром. Последние слова уже летели в удаляющуюся спину. — И не забудь тех строк, Саша! Тебе ещё Государя ими потешать.

***

Хорошие дети едят витамины –

Счастливые дети не пишут стихи.

Тёмные своды Зимнего исчезали в глухих зимних сумерках, не давая даже возможности увидеть прекрасных фресок и лепнин. Впрочем, Александр их помнил, пускай и бывал ныне здесь более в вечернее время, чем когда-либо. Всё же летом света хватало постоянно. Мужчина огляделся: поразительно, сколько всего видели эти стены. Через них прошли Императоры и Императрицы, всесильные фавориты и быстротечные чиновники, спасители, созидатели Отечества и его разорители. Когда-то здесь бывали светлейшие князья Потемкин и Кутузов, проходил гинераллиссимус Суворов, спешили за назначением к полю битвы Багратион и Барклай-де-Толли, чтобы сейчас по тем же коридорам незримо скользили лучшие шпионы и партизаны Империи Чернышёв и Бенкендорф, мелькали все с новыми донесениями жандармы Дибича, бесконечно в сознании людей и стен мешаясь с голубыми мундирами Третьего Отделения… Когда-то недавно здесь стояли и они. Когда-то недавно здесь проходили допросы, зачитывались приговоры и рушались жизни. Когда-то недавно здесь случалось ужасное. Теперь же – вопреки или для – здесь стоял уже он. — Государь ожидает Вас, Александр Сергеевич. — Благодарю.

***

Хорошие дети спят по ночам –

Счастливые дети не пишут стихи.

— Ну, что ж вы замолчали, Александр Сергеевич. Я внимательно слушаю. Тело вместе с тем пронзило новым, чуть менее болезненным толчком, но от того ничуть не более приятным. Руки Императора держали крепко, лишая всякой возможности даже подумать о побеге. Да и глупо было бы: с сибирских рудников не сбежал ещё никто, так отчего же он должен был избежать своей личной каторги? Сбиваясь от грубого, неритмичного движения, Александр, чуть жмурясь от боли, силился вспомнить новые строки, понимая, что молчание сделает лишь хуже. Коль его голос, его строки доставляют столько наслаждения Его Величеству, то имеет ли он право и возможность отказывать монарху? — Я вас люблю, хоть и бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь! Немое восклицание последнего стиха потонуло в стоне, от резкости более похожем на вскрик. Александр растянулся в широкой, кажется, практически нездоровой улыбке, и даже чуть изогнулся в спине ради удобства. Строки получали положительную реакцию, что не могло эгоистично не радовать: чем лучше будут стихи, тем скорее они закончат. Осталось лишь отвлечься от пекущей, натирающей боли и собрать дыхание, чтобы хватило воздуха дочитать. — Без вас мне скучно, – я зеваю; При вас мне грустно, – я терплю; И, мочи нет, сказать желаю, Мой ангел, как я вас люблю! Движения резкие, сбитые, как и дыхание каждого из них. Тело отзывалось все ярче – Александр не видел смысла этому противостоять. Пускай он будет славен, дрянными слухами; пускай он предаёт жену и детей; пускай весь Петербург насмехается над ним, но где-то благодаря этому живёт один человек. Где-то благодаря ему кто-то избегает своей участи, живёт чуть лучше, получает чуть больше и этого достаточно. Пускай он никогда не узнает за что получил особое расположение, но Александру и не нужно: он счастлив лишь мыслью, что может помочь. Хоть чем-то. Хоть так. — Вы улыбнетесь – мне отрада; Вы отвернетесь – мне тоска; За день мучения – награда Мне ваша бледная рука. * Николай откинулся на дорогие подушки, размыкая ладони. Кажется на бёдрах останутся синяки. Что ж… — Красиво, Пушкин. Продолжайте в том же духе. Может и большего добьётесь. — Благодарю.. Ваше Императорское Величество.

Хорошие дети – начало начал

– Счастливые дети не пишут стихи.