О неумении прощаться

Сердце гулко колотится в груди. В правом боку от боли колет, и Пугод рвано дышит, стараясь не останавливаться и не замедляться. Вокзал возвышается перед ним, кажется одновременно близким и далёким. Он влетает в пункт досмотра; вещей с собой нет, поэтому он быстро проходит дальше. Взгляд бегает по табло, выискивая нужный поезд и, что самое главное, путь, на который он прибудет. На это уходит полминуты — Пугод снова срывается с места. Он обгоняет неповоротливых пассажиров с огромными чемоданами, медленных бабушек с сумками, толпу детей и наконец-то оказывается на перроне. Пульс подскакивает, потому что Пугод видит его. Открывается второе дыхание: метр, ещё один, и он с разбега врезается в Модди. Обнимает его неловко со спины — хотя правильнее будет сказать не «обнимает», а «изо всех сил вцепляется». И громко-громко дышит. — Пугод! — В голосе Модди, таком родном, звенит и удивление, и радость, и испуг. Ему кое-как удаётся обернуться, чтобы стоять лицом к лицу. Но лиц друг друга они всё равно не видят — Пугод, сгорбившись, вжимается в его шею, изо всех сил пытаясь им надышаться. — Ты чего тут?.. — Не уезжай, — всхлипывает Пугод, так и не сумев восстановить дыхание. — Не уезжай! — Пугод, — ласково зовёт его по имени Модди. Осторожно приподнимает его голову, обхватывает лицо ладонями. — Я скоро вернусь. Ты и оглянуться не успеешь. — Не уезжай, — как заведённый, снова повторяет Пугод, часто-часто моргая, чтобы чётче Модди видеть. — Ты же знаешь, что я не могу. — Горечь отравляет сердце, и Пугод кивает несколько раз, жадно глядя на Модди, впитывая каждый его кусочек, пока ещё можно, пока ещё есть и время, и возможность. — Я не хочу уезжать, клянусь, но у меня уже нет выбора. Поздно что-то менять. — Прости меня, — роняет Пугод и срывающимся голосом тараторит: — Прости-прости-прости-прости-прости! — Тише, ну ты чего! — Модди беспомощно смотрит на него, гладит большим пальцем щёку. — Всё же хорошо… — Я буду скучать. Очень-очень-очень сильно скучать, Модди… — Я тоже, — шепчет он и бережно вытирает его слёзы. — Я вернусь. Совсем скоро вернусь, Пугод. По солёным щекам скользят ласковые губы, и Пугода пробивает на тоску: Модди ещё не уехал, а он уже скучает. Модди вернётся, обязательно вернётся, но никто не знает, сколько придётся ждать. Месяц? Два? Три? Полгода, год? — Я буду ждать, — обещает Пугод. — Ты главное вернись, а? — Куда я денусь! Модди улыбается, но Пугод чувствует, что ему тоже сейчас и больно, и трудно, и от этого вина за собственное поведение захлёстывает душу. Он повёл себя, как эгоистичный придурок, ещё и по-идиотски отобрал у них последние дни вместе перед разлукой. — Я помню, что ты… — начинает Модди, но замолкает. — В смысле, ты не обязан… ну, хранить мне верность, я не могу ничего требовать от тебя, и… — Придурок, — перебивает его Пугод. — Модди, я люблю тебя. Тебя. И никто другой тебя не заменит, и даже не пытайся меня переубедить! — Я просто… Это ведь может надолго затянуться, и… — Тогда я найду способ поехать к тебе, — упрямится он и обнимает Модди ещё крепче, слыша гул приближающегося поезда. — Я тебя люблю. Очень люблю, Модди, пойми же ты! — Я тоже тебя люблю. Модди поднимается на носочки, накрывает его губы, и на языке тут же солёно-солёно становится. Пугод целует его, как в последний раз — жадно, исступлённо. Весь смысл жизни, кажется, сейчас таится только в Модди: в его сердце, горячих руках, в том, как он его обнимает, прижимает к себе, целует. Пугод втискивает между касаниями губ короткое, но такое нужное «люблю». Он будто пытается про запас наполнить Модди своими чувствами — чтобы он не забывал, чтобы обязательно вернулся. А поезд грохочет всё ближе и ближе, и Пугод ненавидит его просто за то, что он их разлучает. Модди кое-как разрывает их поцелуй, дышит тяжело, а глаза его светятся такой огромной любовью, что её хватит на весь мир. Модди говорил, что для него весь мир — это сам Пугод, и не верить ему невозможно. В голове вдруг мелькает спонтанное желание на память Модди что-то подарить, и Пугод чуть отстраняется, торопливо расстёгивает цепочку на шее. Она выглядит простой, ничем не примечательной — мелкие звенья и небольшая подвеска в виде клевера. И, пока Модди не начал возражать, Пугод надевает её на него. Аккуратно заправляет под свитер. — Вот. На удачу. — Это ты — моя удача. — Тогда чтобы не забывал, — растроганно отмахивается Пугод, косясь на тормозящий поезд. — И не спорь. Пусть будет у тебя, ну, как талисман, например… — Буду беречь, как зеницу ока! Пугод смеётся и тут же всхлипывает, опять в Модди вцепляется, жмётся к нему всем телом. Родные ладони обхватывают его лицо, и лоб касается лба. — Всё будет хорошо. — Обещаешь? — Обещаю. — Модди говорит это таким тоном, что тревога рассеивается, а страх уходит, и Пугод его словам безотчётно верит. На платформу выходят люди, шумят проводники, и счёт идёт на уродливые секунды. Пугод, как в лихорадочном припадке, беспорядочно Модди целует — по щекам, лбу, вискам, носу, глазам, губам и подбородку; и ему хочется так много сказать, только слов он найти никак не может. — Пугод, — шепчет Модди, — тише… — Не могу, — жалобно выдаёт он. — Модди… Модди обнимает его крепче, чем когда-либо до этого, и в его руках хочется раствориться. Осесть. Не вылезать никогда. Пугод без зазрения совести хлюпает носом, но собственные слёзы его не волнуют. Он знает, что у Модди в груди тоже прячутся всхлипы, но тот их сдерживает, чтобы их обоих не расстраивать ещё больше. — Я не умею прощаться, — признаётся он сдавленным голосом. — Я тоже. — Пугод неохотно отстраняется, желая совсем другого. Модди улыбается — в уголках губ прячется печаль. Он притягивает его за подбородок и целует. Касание порывистое, быстрое, но от от этой громадной нежности все внутренности ёкают. — Тогда до встречи. Пиши мне. И звони. — А ты береги себя. — Пугод смаргивает слёзы и, не выдержав, опять его обнимает. — И помни, что я тебя люблю. Очень люблю. — Помню. И ты тоже помни. Модди отступает от него на шаг, подхватывает свой рюкзак и достаёт из кармана пальто паспорт. Пугод следует за ним, с отчаянием наблюдает за тем, как проводница проверяет документы. Он знает, это плохо, но ничего с собой не может поделать — в глубине души желает, чтобы там обнаружилась какая-то ошибка. Но Модди возвращают паспорт, называют номер полки, просят не убирать документы далеко для повторной проверки. — Сколько до отправления? — уточняет Модди у проводницы, освобождая место для следующего пассажира. — Пять минут. Провожающих в вагон уже не пускаем. Пугод закусывает губу, слыша такое крошечное число, и Модди успокаивающе сжимает его руку. — Отнесу рюкзак и вернусь, — твёрдо говорит он и, не дожидаясь ответа, поднимается в вагон. Пугод застывает и неотрывно смотрит вперёд, вдруг ощущая, что ветер на самом деле такой холодный… Модди возвращается быстро, спрыгивает на платформу и снова сгребает его в объятия. Пугод носом утыкается куда-то в висок, дышит и не может им надышаться, не хочет его отпускать, и это не навсегда, конечно, только легче от этого всё равно не становится. Трудно представлять жизнь, в которой Модди не будет рядом, а ведь её придётся жить. — Позвони, когда… Когда получится, короче. При первой же возможности! — Волнуешься за меня? — Модди улыбается, не раскрывая глаз. Пугод, поддавшись порыву, бережно целует его в веки и отступает на крошечный шаг. — Волнуюсь, — не отрицает он. Сейчас просто не может это отрицать, да и Модди не поверит: всё ведь понимает, всё. — Я позвоню, — обещает Модди и моргает часто-часто. — И ты себя береги, хорошо? Спи побольше, а то знаю я тебя… Пугод хихикает и шмыгает носом. Боковым зрением улавливает взгляд проводницы и, будто бы назло всему миру, к Модди наклоняется и целует. Шепчет деланно-недовольно: — Давай уже, иди. Иначе я тебя совсем никуда не отпущу. Модди, посмеиваясь, берёт его за руку, переплетает пальцы и сжимает изо всех сил. Как будто хочет на коже оставить ощущение их сцеплённых ладоней. — До встречи, — улыбается он. — До встречи, — эхом откликается Пугод. Модди неохотно отпускает его руку и отворачивается. Пугод пристально следит за ним, не позволяя себе даже моргать. Уже поднявшись в тамбур, Модди смотрит на него в ответ и вдруг указывает головой в сторону, прежде чем исчезнуть в самом вагоне. Пугод перебегает к окнам и останавливается вместе с севшим на полку Модди. Их взгляды делит стекло. Пугод правда старается улыбаться искренне, потому что в тёплых глазах он видит слишком много тоски. Тоски, которая им обоим станет верной спутницей до следующей встречи. Он говорит беззвучно, но как можно более отчётливо три простых слова: «Я тебя люблю», и Модди шепчет в ответ и без звука ясное «я тоже». Поезд трогается с места. Пугод машет Модди рукой, шагая вслед за неторопливо двинувшимся поездом. Тот ускоряется — приходиться сорваться на бег, и Модди в окне осуждающе качает головой, мол, не надо, только Пугод его не слушает: он бежит так быстро, как только может. Но поезд его обгоняет — вагон Модди исчезает из поля зрения, и Пугод останавливается, упирается ладонями в колени, пытаясь отдышаться. Снова хочется плакать, но он только трёт глаза и хватает губами холодный воздух. Ему страшно. От внезапности перемен, от неизвестности, от неспособности что-нибудь сейчас изменить. И за Модди тоже страшно — тот, конечно, не маленький мальчик и профессионал своего дела, но экспедиция в грёбную Арктику всё равно звучит опасно. А чего не сразу в космос, а? Пугод потихоньку восстанавливает дыхание и бредёт по платформе к выходу. Примерно так же он и возмущался буквально два дня назад, когда Модди рассказал ему о настоятельной просьбе начальства срочно заменить одного из учёных в экспедиции. Сейчас за собственное поведение было кошмарно стыдно: Пугод повёл себя, как капризный и эгоистичный ребёнок, закатив ужасный скандал. И без этого напряжённый Модди на эмоциях прямо при нём позвонил руководителю и подтвердил своё участие. За это он удостоился ещё одной порции ругани, и в итоге Пугод, обидевшись, уехал к себе домой и игнорировал Модди целый день. Потом до него дошла вся суть ситуации, но было поздно что-то менять. Он приехал к Модди — его не было дома. Позвонил — и выяснил, что он мотается с документами по всем инстанциям и «нет, Пугод, я не обижаюсь на тебя, я просто занят. И нормальный у меня голос!» Пугод сам виноват в том, что и так малое время, оставшееся им до разлуки, оказалось бездарно потрачено. Даже, пожалуй, проёбано. Только жалеть об этом поздно — Модди уже уехал. И неясно, когда вернётся. Предположительно, через три месяца, а по факту это дело вполне может растянуться на неизвестный срок. И Пугоду остаётся только ждать. Скучать, ради каждого звонка бросать все дела, через месяц не выдержать и переехать к Модди в квартиру, потому что там его присутствие ощущается чётче, укутываться в его одежду перед сном, ведь так лучше спится, а ещё стараться отвлечься от пожирающей тоски в работе. Спустя долгие и тяжёлые полгода Пугод будет стоять на вокзале, дёргать ногой и ежесекундно бросать взгляды на табло, а потом — мчаться навстречу самому близкому и дорогому, что у него есть. И он вновь окажется в родных объятиях Модди.