Зима

Шелест страниц под пальцами, скольжение ручки по шершавой бумаге. Запах старой бумаги смешивается с воском почти догоревшей свечи. Если наклониться слишком близко, пламя обжигает кончик носа, а тепло греет щёку. Точно как с этими записями — хочешь довести до идеала, а понимаешь, что всё равно выйдет криво или сгоришь. За окном серый туман, и ветер выел из всего краски. Холод уже пробирается под воротник, колет уши. Я попивал чай, который мешался в это трио запахов из свечки и бумаги, горечь бергамота боролась на языке с сахаром. Полное говно. Спросите, почему я на грубости перешёл? Чашка с чаем опрокинута, на тетради расплылась липкая сладкая лужа. Руки бы себе отрубил за это. Чайный урон уже успел оставить на мне след не только моим тихим рыком, но и краснеющей кожей. Кожа будет потом весь день болеть, а потом зудеть, прекрасно... «Пошёл на склад, взял губку, намочил, оттёр, чтоб пятна потом не было во весь стол». Но я уже в активной фазе сращивания со стулом, и мой зад более не хочет подниматься. Руки за голову, ноги вытянул, суставчики чуть похрустели. Сезон саморефлексии на сегодня закрыт. Забить бы голову, чтоб обиды не было и глаза не мозолить этим произведением искусства на моём столе. Подумать о чём-нибудь или о ком-нибудь? Претендент, порочащий мой золотой покой, явно есть. Уже третий вечер подряд я сижу вот так. И уже третий вечер она проходит мимо «случайно». Сначала кивок, потом короткое «Не замёрз?» или «Опять со своей писаниной?». Вчера её бедро задело моё плечо. Сегодня она задержалась дольше. Прошла за спиной, коснулась плечом, потом бёдрами. Запах йогурта и алоэ смешался с лёгким потом после марш-броска. Я сделал вид, что не заметил. Но заметил, чёрт. Ещё как заметил. В штанах стало тесно, и я ненавидел себя за то, как быстро тело меня предаёт. Ну или наставляет на путь истинный, учитывая моё понимание, она ведь мне уже далеко не подруга и не сослуживец, и не спаситель, и даже не хороший знакомый. Но думы мои и слова всегда подавляются: вот сейчас скажу, а на самом деле реально случайно, вауля, и я кретин. Дверь скрипнула. Шаги тихие, уверенные. Не Майлза. Энн остановилась за спиной. Её дыхание — тёплое, чуть тяжёлое — коснулось затылка. — Не спится? — Ага, — буркнул я. Горло пересохло, голос сел. — Тебе тоже? — Майлз храпит так, что стены трясутся, — она обошла стул и села на край стола, свесив ногу. Колено прижалось к моему бедру — твёрдое, горячее сквозь ткань. — А ты культурно отдыхаешь. Свечка, дневничок… Чай пролил. Я скосил глаза на лужу. М-да… — Вдохновение накрыло, — закрыл тетрадку. Энн усмехнулась. Половина лица в свете свечи, вторая в тени. Глаза блестели. — А я думала, дневники пишут только маленькие девочки. На транса ты не похож, и кино мы вроде не снимаем. Я вдохнул глубже — воск, засохший чай, она. Дешёвый гель, пот, апельсиновая цедра. Какого хрена я запоминаю именно этот запах? Почему от него член уже наливается тяжестью, хотя она ещё ничего не сделала? — Я пишу для прогноза своего состояния. Лучше, хуже… Ну и потомкам. Вдруг мой прапрапрадед воевал за конфедератов? Это был бы тотальный нонсенс! Я посмеялся — сухо, натянуто. Она мотнула головой, прядь волос упала мне на щёку, защекотала. По шее пробежал холодок, внизу живота — жар. — Идиот… — шепнула она с кашлем. — С кем потомков-то мутить будешь? Я заткнулся. Взгляд упёрся в трещину на стене. Тук-тук-тук отдаётся в ушах, сердечко меня предаёт. — Ну… пока не знаю. — А я думаю, предполагаемый вариант уже написан в твоей размазне, — она наклонилась ближе. Колено сильнее прижалось к бедру. Дыхание обожгло щёку. — Ты… читала? — Да. — Бля… — На двадцать первой странице очень красочные описания моей внешности. Особенно глаза. И руки. И как ты представляешь, что эти руки с тобой делают. Её ладонь легла мне на щёку — сначала мягко, потом пальцы сжались. Кожа шершавая, мозолистая, костяшки сбитые. Я почувствовал каждую трещинку. Запах апельсина стал ближе. Я потянулся к её запястью, но она перехватила мою челюсть — хватка ястреба, не меньше. Из меня вырвалось «Мх-м…». Она выдохнула почти воркующе: — Угу… — Я… Безымянный палец скользнул мне в рот. Ноготь обломанный, заусеница царапнула язык. Солоноватый вкус пота, грязи, цедры ударил по рецепторам: — Соси. Хмурость меня окатила, в выражении чистейшего: «Чего-чего, простите?» Ответ был дан мне тем, что она полезла дальше, к горлу, вызывая позыв рвоты и выбивая из меня: «Мх...» Остановилась, наклонив голову. Языком провёл по ногтю, на языке ассорти из грязи и цедры, а как перешёл на кончик, то ещё и пот. В награду я получил: — Умничка... Палец вышел медленно, размазал слюну по нижней губе и подбородку. Она лизнула его и хмыкнула: — М-да… Чай правда дерьмовый. А ты — вкуснее. Она взяла меня за подбородок, заставила посмотреть в глаза. — Слушай сюда, Уолтен. Мы будем делать это медленно… потому что если я потороплюсь, ты обоссышься от возбуждения. А мне потом стирать нечем. И потому что ты единственный здесь, кто не боится быть идиотом. Я молчал. Во рту всё ещё стоял сладковато-солёный привкус, в штанах — влажное пятно предэякулята. Чёрт, почему от её грубости мне так сильно встаёт? Столь заботливая Энни оказывается ещё и херов суккуб, неплохо. — Понял? — Понял, — хрипло выдавил я. Впилась в волосы, дёрнула, в шею губами впилась — горячо-то как! И влажно! О боже... Пока терпим... Отсосалась и отпустила тоже, пока живём. Она расстегнула мои пуговицы. Холодный воздух обжёг грудь, соски мгновенно затвердели. Ноготь провёл по одному — резко, коротко. Я дёрнулся, стул скрипнул. — Не дёргайся так сильно, — буркнула она, но уже без злости. — Да, ага, легко тебе говорить, когда по соскам никто не водит. — Каждое ворчание добавляет по одному пальцу в твой рот. — Тогда буду ворчать побольше! — Ух ты, какой смелый стал! Штаны и подштанники спустились вниз. Член выскочил, горячий и тяжёлый. Холод ударил по мокрой головке. Энн смотрела оценивающе, без лишнего театра. — Сойдёт, — тихо сказала она. — Сойдёт? — чуть громче. — Сойдёт? Это... — Я наигранно-недовольно фыркнул. — Придержи-ка своё, как любит говорить Майлз, «экспертное мнение» при себе. Усмешка. — Иначе что? — Заору на всю казарму, что меня вероломно насилуют! Она наклонилась к моей груди и тихо смеялась в нос, пытаясь сдерживаться, шепча про меня, конечно же, самые лучшие речи. Но потом её ладонь-наждачка обхватила основание — жёстко. Я дёрнулся бедром. Она сжала сильнее, большой палец размазал предэякулят круговыми движениями. Влажные звуки «шлёп-шлёп» заполнили комнату. Каждая мозоль чувствовалась отдельно. Дыхание сбилось, перед закрытыми глазами — красные круги. А узелок внизу всё сильнее тянется. — Я сейчас… — Знаю. Подожди. Она зажала головку большим пальцем — сильно, очень сильно. Я зашипел сквозь зубы. Она тут же отпустила, проговаривая виновато: — Прости-прости! Я больно сделала? Бля... Не хотела, честно! — Норм... Просто... Полегче... — Пара расслабленных смешков и шмыг носом, она выдохнула. — Верни обратно ту Энни, мне... М-м-м... — Ещё пара смешков, но уже ехидных и с кровью, прилившей к щекам. — Но без таких жамканий, окей? Она буркнула и дала мне пощёчину, не больную, игривую: — Козёл! Я тут уже переживаю, что член тебе передавила, а тебе нравится? Извращенец! Хотя... — Она посмеялась, не иначе как злодейка. — А если начну унижать? — Не забывай, ручки-то мои свободны. — Ты слишком много говоришь для мужчины, чьи яйца поныне уже в моей юрисдикции. — Полегче, мадам! По конституции они свободны! В коридоре скрипнула половица. Шаги. Мы замерли. Энн зажала мне рот ладонью — солёной, пахнущей апельсином и мной. — Если он войдёт — пиздец, — прошептала она в ухо, губы коснулись мочки. — Сиди тихо. Я же проворчал шёпотом: — Я и не выры- Вновь хватка, уже орлиная. Её рука продолжала двигаться — медленно, мучительно. Шаги прошли мимо. Мы выдохнули одновременно, горячо и шумно. — Пронесло... Было бы не очень приятно, если б спалил, — выдохнула она. — Да ладно! Пусть старик завидует! Откуда нам знать? Может, у сержанта на гражданке царствует крепкая голубизна. — У Майлза? — Да он на лицо вылитый педофил! Поэтому и шлем носит. Она улыбнулась, тепло, потом хищно: — А теперь я хочу почувствовать тебя по-настоящему… ртом. Энн опустилась на колени. Пол холодный — я услышал, как она тихо шикнула. Горячее дыхание обожгло головку. Язык прошёлся снизу вверх — мокрый, шершавый. Она хмыкнула: — Не самый чистый солдат… Но мне нравится. Когда рот обхватил головку, у меня перехватило дыхание. Слишком горячо, слишком влажно, слишком тесно. Она работала глубоко, с чавканьем и бульканьем, слюна текла по стволу холодными тяжёлыми каплями. Звуки были громкими, непристойными. Она смотрела мне в глаза почти всё время. Прищурился и откинул голову, до закусывания губы не доходит, но я на краю. Оргазм подкатывал слишком быстро. — Энн… я сейчас… Она резко отстранилась, сжав основание, наконец не так сильно, но властно. Слюна потянулась длинной нитью. — Нет. Ты кончишь только когда я буду на тебе. Презерватив. Зубы рвут фольгу. Запах латекса ударил в нос. Пальцы у меня дрожали так, что я едва не порвал резину. Она забрала и натянула быстро. Энн стянула свои штаны. Я увидел блеск влаги на её губах, почувствовал густой мускусный запах возбуждения. Капелька потянулась по бедру. Она села сверху. Сначала водила моей головкой по мокрой щели — вверх-вниз, размазывая всё, надавливая на клитор. Каждый раз, когда головка касалась входа, бёдра у меня дёргались сами. Она отстранялась. — Не торопись, — прошептала она хрипло. Наконец опустилась. Медленно. По сантиметру. Головка раздвинула горячие, тугие стенки. Жар обхватил меня сразу, плотно, пульсирующе. Ощущение было совсем другим — не как от руки, гораздо интенсивнее. Меня пронзила острая волна. Голова уже свисает, губа закушена, мычу мучительно, но ловлю срыв на: — Ебать… — дрожащее, тонким голосом, когда она села уже на середину. Энн замерла, потом тихо, с хриплым смешком выдохнула мне в губы: — У тебя начался прямой эфир из черепушки? Я только открыл рот, но в этот момент ножка стула зацепилась за неровную доску. Всё качнулось. Мы дёрнулись. Энн вцепилась мне в плечи, я инстинктивно обхватил её за талию. Стул накренился, скрипнул громко. Мы чуть не полетели на пол. Я успел упереться ногой в стену, она схватилась за край стола. Мы замерли полусъехавшие, тяжело дышащие, с моим членом глубоко внутри, глаза по пять центов, от такого экшна я даже прокашлялся. — Бля… — выдохнула она, давясь смехом. — Идиоты… Стул встал на место с жалобным скрипом. Энн посмотрела на меня — уже с тёплой усталостью в глазах. — Не дёргайся так сильно, солдат… А то точно свалимся. Она начала двигаться — не идеально, а как получалось: бёдра поднимались и опускались с силой, иногда сбиваясь. Каждый толчок глубокий, но с мелкими неловкими паузами. Я чувствовал, как её сок течёт по моим яйцам, как мышцы внутри пульсируют. Ногти впились мне в плечи — острая боль. Изо рта пахло апельсином, потом и возбуждением. Я чуть приподнял бёдра. Она сразу прижала меня обратно, ладонь легла на горло — твёрдо. — Плохой мальчик… — выдохнула она, но уже больше с желанием. Она ускорилась. Стул скрипел. Хлопки кожи звучали громко и мокро. Её стоны стали прерывистыми. Я чувствовал, как внутри неё всё сжимается сильнее. Обвила шею руками, одну оставила, вторую на затылок, взасос меня, по самую глотку, потом отстранилась, чуть-чуть, ниточки повисли между нами, а она смотрела чётко в глаза, разделяя мою смесь мучений и удовольствия. — Смотри на меня, — выдохнула она. — Скажи: «Я твой солдат…» — Я… твой солдат… — хрипло выдавил я. Она застонала громче, двигаясь быстрее. Волна подкатывала неостановимо. — Можно?.. Пожалуйста… — Можно. Кончай. Глубоко. Оргазм ударил резко. Тело свело судорогой от пяток до макушки. Член пульсировал внутри неё, заполняя презерватив. Я замер. Дышал. Внизу пульсировало — тупо, тяжело, слишком чувствительно даже к воздуху. Ничего не трогать. Секунд десять. Пятнадцать. Постепенно отпустило. Тихий сдавленный стон вырвался у неё. Я хмыкнул, глянул косо, не презрительно, удивлённо: — Это... Это у тебя оргазм такой? Она выдохнула шумно, долго. Медленно поднялась. Презерватив скользнул наружу — тяжёлый, мокрый. Я стянул его, завязал узлом — кинул в сторону. Второй уже был в пальцах, фольга хрустнула. Натянул за секунду. Она даже не моргнула. Она уже почти слезла с меня, когда я вдруг почувствовал, как внутри меня что-то щёлкнуло. Всё тело всё ещё гудело, член стоял, презерватив был новеньким, но сил на «хватит» уже не осталось. Я резко прорычал — низко, хрипло, почти сам от себя не ожидая такого звука — и схватил её под коленки. Энн только успела коротко выдохнуть «Эй!», когда я рывком поднялся со стула вместе с ней. Стол скрипнул, когда я усадил её на край, прямо поверх разбросанных бумаг и пролитого чая. Её задница сразу оказалась в липкой сладкой луже, но ей было уже плевать. Она быстро обхватила меня руками за шею, пальцы впились в затылок. Я вошёл в неё одним толчком — резко, глубоко. Энн тихо охнула мне в шею, горячее дыхание обожгло кожу. Теперь уже я двигался. Не медленно и не нежно — жёстко, быстро, почти зло. Стол под ней жалобно скрипел при каждом толчке. Её ноги болтались в воздухе, я крепко держал её под коленками, раздвигая шире. — Вот так… — выдохнул я ей в ухо, голос дрожал. — Теперь ты помолчишь… Энн только всхлипнула и сильнее вцепилась мне в шею. Её внутренние мышцы сжимались вокруг меня ритмично, горячо. Я чувствовал, как её сок уже течёт по моим бёдрам, как её дыхание сбивается всё сильнее. Она пыталась что-то сказать, но получалось только прерывистое «Бля… да… глубже…» Я ускорился. Хлопки кожи стали громче, мокрее. Её грудь подпрыгивала под курткой, тёплые бёдра дрожали в моих ладонях. Запах секса, пота, апельсина и пролитого чая стоял такой густой, что голова кружилась. Энн вдруг сильно напряглась, выгнула спину и зарычала мне в плечо, глуша звук. Её мышцы внутри сжались так сильно, что у меня потемнело в глазах. Она кончила второй раз — тихо, всем телом, дрожа и впиваясь ногтями мне в затылок. Я продержался ещё несколько толчков и тоже кончил, тяжело, с долгим низким стоном. Ноги подкосились, я едва не упал на неё, упираясь лбом в её плечо. Мы замерли так — оба тяжело дышащие, потные. Я, как истинный джентльмен, натянул её низ обратно и застегнул ширинку, презерватив в узелок и в окошко. И себя я тоже прикрыл. Со стороны это выглядело почти прилично… Если не считать запаха и того, как сильно мы оба дрожали. Энн дёрнулась так резко, что её локоть въехал мне прямо под рёбра. Я шикнул от боли, а стул под нами жалобно скрипнул — мы до сих пор сидели на нём в очень неудобной позе: я откинутый назад, она полуслезшая с меня. — Суки… — сказал Майлз громче, хриплым, заспанным голосом. Он стоял в проёме в одних боксерах, волосы торчали во все стороны, глаза прищурены от света свечи. Запах его пота и старого табака мгновенно смешался с нашим тяжёлым, сладковато-мускусным воздухом. Энн замерла, всё ещё наполовину на мне, потом медленно повернула голову. Майлз окинул нас взглядом — от моего красного лица и до Энн. — Вы серьёзно? — устало протянул он. — Я думал, вы хотя бы закончили, а вы тут… прямо на моём любимом скрипучем стуле. Стены тонкие, мать вашу. Я весь ваш «Ебать…» и «прямой эфир из черепушки» выслушал от начала до конца. Энн наконец сползла с меня полностью. — Ты… подслушивал с самого начала? — голос у неё был низкий, опасный, но с явной ноткой стыда. Майлз скрестил руки на груди, мышцы на плечах напряглись. — Подслушивал? Да я пытался спать! Вы шумели так, будто казарму штурмуете. Если вас накроют — я не буду прикрывать. Хотя иногда хочется вас просто пристрелить, чтобы не мучиться с этим цирком. Я сидел, не в силах пошевелиться, ноги мелко дрожали. Лицо горело так, что, казалось, свет свечи от него отражался. Хотелось провалиться сквозь этот долбаный стул. Майлз перевёл взгляд на меня, потом на Энн — чуть мягче, почти с усталой отеческой досадой. — И ты… ответишь мне за «педофила», ублюдок, — добавил он, глядя уже прямо на меня. Я не выдержал — нервный, глухой смешок вырвался из горла. Энн мгновенно двинула мне локтем под дых. Воздух выбило, я согнулся, кашляя. А потом шестерёнки в голове заработали, я нахмурился. — Так, стоп... Это было в самом начале... Так ты... С самого начала всё слышал?! — рявкнул я, когда смог выдохнуть. — Сука! Убью! Майлз только хмыкнул, скрестив руки ещё плотнее. — Молюсь об этом каждый день. Убирайте за собой. И в следующий раз хотя бы дверь запирайте, идиоты. И… не шумите так, мать вашу. Некоторые тоже люди. Он развернулся и ушёл, тяжело ступая босыми ногами по скрипучим доскам. Шаги затихли в коридоре. Завтра я напишу двадцать вторую страницу, обязательно, а может, и вместе с ней. Нет, точно вместе с ней.