Ледяной ожог.

      Академия Невермор была полна звуков: вой, смех, шепот, скрип древних деревьев за окнами. Но в комнате девушек царила мертвая тишина. Тишина, которую Энид Синклер ненавидела и которой одновременно жаждала, как самый изощренный яд.       Она стояла посреди их комнаты, чувствуя, как когти непроизвольно выходят и втягиваются, царапая ладони. Ее яркие, радужные ногти казались сейчас кричаще-вульгарным пятном на фоне монохромного мира Уэнсдей.       Уэнсдей сидела за своей виолончелью на темной половине комнаты, извлекая лишь призраки звуков, так как была уже поздняя ночь. Она не смотрела на Энид. Ее внимание было приковано к точке впереди себя, уходящей куда-то вдаль, сквозь дверь и дальше по школе. — Ты не спишь третью ночь, — наконец произнесла Уэнсдей, не поворачивая головы. Ее голос был ровным, холодным, как лезвие бритвы. — Твое беспокойство буквально пропитало всю комнату. Это отвлекает.       Энид сглотнула ком в горле. Она знала, что это не просто констатация факта. Это был укол. Испытание. — Я не могу спать, — прошептала Энид. Ее собственный голос показался ей слабым и жалким. — Очевидно. И ты решила, что лучшая идея — это прийти и заразить своим нервным состоянием мое личное пространство? — Твое пространство? — Энид заставила себя сделать шаг вперед. Ее сердце колотилось где-то в горле. — Это наша комната.       Уэнсдей наконец повернулась. Ее черные глаза, бездонные и пустые, уставились на Энид. В них не было ни любопытства, ни раздражения. Лишь аналитический интерес, словно она наблюдала за агонией редкого насекомого. — Ты становишься навязчивой, Энид. Это скучно.       От этих слов Энид будто ударили током. Она чувствовала себя растерянным щенком, которого отшвырнули ногой. И самое ужасное было в том, что она готова была вернуться, чтобы получить еще. — Ты сказала, что я тебе не безразлична, — выдохнула Энид, подходя ближе. Ее руки дрожали. — После того случая с Гейтсом. Ты сказала.. — Я сказала, что твоя способность к трансформации представляет определенный тактический интерес. И что твое присутствие менее невыносимо, чем присутствие большинства других людей. Ты превратила это в нечто большее. Это твоя ошибка, а не моя. Каждое слово было отточенным лезвием. Уэнсдей получала удовольствие, видя, как они режут. Энид это знала. И от этого зависимость становилась только сильнее. Никто другой не мог заставить ее чувствовать себя так — одновременно униженной и… живой. Настоящей. — Перестань, — взмолилась Энид, и в ее голосе послышался волчий рык. — Перестань делать это! Я знаю, что ты чувствуешь нечто большее. Я это вижу. Уэнсдей медленно поднялась и подошла к ней. Она была чуть ниже, но ее аура подавляла. Аддамс остановилась так близко, что Энид почувствовала холод, исходящий от ее кожи. — Что ты видишь, Энид? — она наклонила голову. — Видишь то, что хочешь увидеть? Жаждешь признаков тепла в айсберге, зная, что он разорвет твой корабль в клочья? — Я вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу! — выкрикнула Энид, и ее когти вышли наружу полностью, разрывая рукав пижамы. — Я вижу, как ты записываешь в свой дневник не только о новых зацепках, но и о цвете моего нового свитера! О моем смехе!       Уэнсдей замерла. На ее лице на мгновение мелькнуло нечто неуловимое. Не злость. Не раздражение. Нечто вроде… интереса. — Ты читала мой дневник? — ее голос стал тише и оттого опаснее. — Нет! – тут же стушевала Энид. – Но я видела, как ты писала. И я видела, как ты остановилась и улыбнулась. Ты ведь никогда не улыбаешься.. Уэнсдей протянула руку и схватила Синклер за подбородок. Ее пальцы были холодными, как мрамор. Хватка была твердой, даже немного болезненной. — Ты играешь с огнем, маленький волчонок. Я не создана для твоих солнечных фантазий о любви и преданности. Я сломаю тебя. Я изучу твою психику, как изучаю новые загадки, и оставлю тебя пустой оболочкой.       Энид задышала чаще. Ее тело трепетало от этого прикосновения. От этой угрозы. Это было именно то, чего она жаждала. Полное поглощение. Стать объектом ее безжалостного, исключительного внимания. — Хорошо, — прошептала она, глядя Уэнсдей прямо в глаза. — Ломай. Мне все равно. Просто… не отталкивай меня. Не делай вид, что я для тебя никто.       Уэнсдей наблюдала за ней еще несколько секунд, ее темные глаза сканировали каждую черточку лица Энид, каждую слезу, готовую вот-вот упасть. Затем уголок губ Аддамс дрогнул в едва заметной, мрачной усмешке. — Какой ты странный, иррациональный организм. Ты цепляешься за боль, как другие цепляются за надежду.       Она не отпустила ее подбородок, а провела пальцем вниз по ее шее, оставляя ледяной след. Энид вздрогнула. — Хорошо, — наконец сказала Уэнсдей, и в ее голосе прозвучало окончательное решение. — Ты хочешь быть частью моего мира? Ты получишь это. Но на моих условиях. Ты будешь моей. Моей вещью. Моим экспериментом. Моим… единственным исключением. И если ты когда-нибудь разочаруешь меня, последствия будут куда страшнее, чем просто одиночество.       Это было и неким ломаным признанием в любви. И договоров с дьяволом. Приговором. И для Энид это прозвучало прекраснее любой поэмы.       Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Всё внутри нее трепетало от услышанного, а челюсть ныла от крепкой хватки.       Уэнсдей наклонилась и прижалась губами к ее губам. Поцелуй был холодным, властным и безжалостным. В нем не было ни капли нежности. Только обладание. И когда Энид обвила ее руками, чувствуя, как ее яркий, пестрый мир наконец-то растворяется в обжигающем, прекрасном мраке Уэнсдей, она поняла — это ее конец. И ее начало. Касания к коже Уэнсдей были обжигающе холодными, но такими желанными. Голод, что мучал ее до этого, только усиливался. Хотелось касаться все больше и везде, но Аддамс, так же резко как и начала, отстранилась от Энид. Та же жалобно заскулила и потянулась обратно, на что Уэнсдей сделала шаг назад. – Нет. Пока достаточно. – Ледяной тонн пресёк любые попытки на протест со стороны оборотня. Её ухмылка походила на довольного зверя, что смаковал свою добычу медленно. – Но можешь посидеть рядом, пока я пишу роман. На полу.       Даже такое дозволение вызвало бурю восторга со стороны Энид, хоть она и попыталась его скрыть.       Они сошлись. Как хищник и его самая преданная добыча. Вот только, из ироничного, оборотень стал добычей перед такой хрупкой, но только на вид, девушки.