Razor's Edge Whisper

Густая белесая пена соскальзывает с пальцев и с тихим шлепком ударяется о исцарапанные остатки ржавеющей эмали. Джек, соскальзывающими по узким бортикам мыльными ладонями, упирается в холодный металл, опрометчиво перенося часть веса на торчащую в раскуроченной стене, на-ладан-дышащую конструкцию. Раковина предупреждающе болезненно поскрипывает. Он поворачивает кран до упора и сует в кипяток задубевшую от холода ладонь. От местной воды несёт дерьмом, машинным маслом и хлоркой, а от него — выпивкой, поэтому собственный силуэт, расплываясь в заплёванном, треснувшем посередине ещё лет пятнадцать назад зеркале, почему-то двоится. Джеки насрать. Клубами удушливого пара, поднимающимися от чужой кожи и ржавого металла, кипяток смывает в размеренно капающий на полуразвалившийся голубой кафель слив остатки похмельного тремора и запах дешевых сигарет с огрубевших мозолистых пальцев. Джеки шарит по тумбочке на ощупь, жмуря глаза от неотвратимо следующей за очередным похмельем головной боли, раскалённым кинжалом вонзающейся в правый глаз. Бритва, срываясь с деревянного края, лязгает в воздухе металлом, с лёгкостью раскрываясь на расшатанных болтах. Но на отколотый по краям и пестрящий плесневелой зеленью в когда-то белых швах кафель так и не падает. Джек замечает его не сразу, стараясь углядеть в двоящемся, суженном по полям тёмной вуалью головной боли, отражении не своё лицо. И даже не сразу чувствует, как чужое крепкое, закутанное в чёрную кожу тело прижимается к собственному, едва держащемуся на ногах. Пока пальцы, до крови царапая скальп отросшими ногтями, не впиваются в спутанные тёмные пряди, колтунами спадающие на глаза, наматывая их на белеющий от хватки кулак. Дуайт дёргает на себя с силой, так, чтобы в раскрытой ладони после точно осталась пара кудрявых прядей. Так, чтобы к привалившемуся к нему аморфному пьяному телу, машинально откинувшему голову на чужое плечо, легче было приставить лезвие. Бритва, фонарным светом из окна напротив ванны поблёскивая в замыленной глади зеркала, с мягким нажимом вонзается в натянутую на щитовидном хряще бледную кожу. Воздух со свистом проносится сквозь сжатые в ровную линию, чуть кривящиеся в уголках, обветренные губы. Дуайт, облизывая свои, припадает ими к сломанному когда-то, хреново сросшемуся, хрящу, обжигая дыханием тонкую кожу за краснеющим на кончике ухом. — Если ты будешь дёргаться, я просто перережу тебе глотку и оставлю тебя тут истекать кровью. Выплёвывает сквозь зубы, сильнее продавливая побелевшую под нажимом лезвия кожу, и, опуская на подрагивающие от нервного сглатывания хрящи покоящуюся в волосах руку, ощущает, как бешено бьётся под пальцами чужой лихорадочный пульс. Его отражение в зеркале, соскальзывающей с края раковины с тихим болезненным стоном рукой, полулуниями отросших ногтей впивается в искусственную кожу манжет плаща Дуайта и, обнажая желтоватые кривые зубы, улыбается Дуайту, хрипловато откашливаясь. — Как скажешь. Всё ещё откинувшись на чужое плечо с каким-то садистским наслаждением в блестящих от утренней наркоты глазах, вальяжно наклоняет голову в противоположную от чужой головы сторону Джек и, цепенея в моменте, разом замирает на вдохе, всем телом напрягаясь под чужими руками. Лезвие соскальзывает от острой скулы по точеной линии идеальной челюсти, приземляясь на ржавую эмаль ошмётками белесой пены и жёстких чёрных волос. — Ты можешь хоть раз в жизни засунуть свой язык в задницу и помолчать, а, Джеки-бой? Влажный тёплый шёпот снова касается уха шелестом едва различимых за бешеным стуком собственного сердца слов. Дуайт тянет кожу мозолистыми тёплыми пальцами, лёгким движением запястья смахивая с бритвы остатки пены, и снова вжимает лезвие в веснушчатую рябь впалой щеки. Ещё одно скольжение. Стекающая в слив пузырящаяся пена. Дуайт бреет его отрывисто, рывками, как куклу, дёргая за лохматые патлы из стороны в сторону, медленно и с садистским наслаждением, отрывистыми короткими вдохами оседающим на чужой коже запахом хвои и пороха. От Джека несёт пивом, потом, дешёвыми сигаретами и жжёным пластиком стульев, о которые он тушит эти самые блядские сигареты в своей коморке в полицейском участке. От Дуайта пахнет опасностью. Женщинами, выветрившимся спиртом его дорогого одеколона, сладковатым железом и разноцветными лужами бензина на мокром асфальте объездной трассы, по которой однажды остывшее тело Джека увезут на старой сгнившей колымаге под звуки непрекращающегося дождя. Жизнью. И смертью, которую Дуайт, забирая власть у старой разваливающейся карги в плаще, теперь держит в едва подрагивающей руке, прижимающей лезвие к открытому бледному горлу Джека. Это возбуждает? Лезвие, в последний раз прижимаясь к идеальному углу чужой челюсти, снова соскальзывает по коже, опрометчиво дергаясь в самом конце. Багровая тонкая струйка, змеясь и извиваясь, исчезает в вороте чужой домашней футболки. Несдержанный гулкий стон отскакивает от облупившихся оштукатуренных стен, переливами позвякивая в забитых, словно ватой, ушах, когда чужие зубы впиваются в мясистую плоть с тихим хлюпаньем собравшейся во рту слюны. Дуайт, шершавым горячим языком зализывая место пореза, дорожкой влажных несдержанных поцелуев спускается вниз к выступающим гребням ключиц, вжимая Джека в острый край раковины. Это возбуждает. — Поучить бы тебя манерам, Джеки-бой. За предоставленные услуги обычно полагается платить. Ещё не зажившие с прошлого раза желтовато-синие колени оглушительно громко ударяются о потрескавшийся плесневелый кафель ванной. Пальцы машинально путаются в отросших кудрявящихся волосах. От Дуайта пахнет джином, серой и горчащей на языке полынью. А ещё — сексом и немного Джеком, полностью берущим его в рот.