Убежище

      Ветер гнал по небу рваные облака, сдёргивал с клёнов багряные листья и кружил их в сумасшедшем хороводе. Осень здесь, в загородном поместье Уокеров была не в пример пышнее и холоднее, чем в городе или в Истоне, но Абисс Рейзор не чувствовал холода; тот оставался где-то на задворках сознания, далёкий и бессильный. Его поглощала другая реальность — библиотека. Здесь время текло иначе, замедляясь в золотистом свете магических огоньков и густой тени, падавшей от высоких стеллажей. Воздух был наполнен запахом старой кожи переплётов, воска для дерева и пыли со страниц фолиантов — запахом спокойствия и постоянства, так не похожим на тревожную свежесть улицы.       За его спиной, в камине, тихо потрескивало пламя. Жар от огня прогонял последние намёки на холод, наполняя тело расслабляющей теплотой. Именно этот контраст между буйством за окном и умиротворением в комнате помогал Абиссу по-настоящему осознать ценность того, что у него теперь было. Принадлежность. Убежище.       Словно откликаясь на его безмолвную благодарность, из глубины комнаты прозвучал голос:       — Не мёрзнешь? Иди сюда.       Абель Уокер сидел в большом кресле у камина. Рядом на столике, где еле нашлось место для двух чашек и подставки для пирожных, громоздились книги его ежевечернего чтения — толстенные фолианты с гербом Министерства Магии на обложке. Даже после выпуска на его плечах лежал груз обязанностей: дальнейшая учёба, подготовка к будущей карьере, стажировки, участие в заседаниях. День рождения в конце октября был, пожалуй, его единственным законным выходным — и Абель распорядился им по-своему. Только они двое, да ещё его неизменная деревянная спутница, кукла по имени Мама, которая по случаю смены сезонов получила новый венок, на этот раз из листьев дуба и рябины. Никаких шумных посиделок, поздравительных песен и изысканных десертов. Абель Уокер отпраздновал бы свой день рождения с дюжиной влиятельных семей, если бы захотел. Но он желал лишь тишины и одного-единственного гостя.       Абисс устроился на ковре у его ног, прислонившись к креслу. В этом жесте не было подобострастия — ему всего лишь хотелось быть ближе, создать общее уютное пространство. Он думал, что это — самый точный подарок для человека, у которого, казалось, есть почти всё. Не внимание всего мира, а полная его противоположность. Глубокая близость, в которой можно молчать часами, не боясь, что тишину примут за равнодушие.       Когда сумерки начали сгущаться, окрашивая сад в синеву, в груди у него защемило от волнения. Абисс глубоко вдохнул. Пора.       Медленно, почти церемониально, он поднялся с ковра и опустился на одно колено перед Абелем. Затаив дыхание, протянул ему маленькую, тщательно завёрнутую коробочку.       Абель принял подарок, и упаковка с тихим шелестом поддалась его пальцам. На ладони, словно капля лунного света, лежал серебряный медальон — простой, без намёка на гербы и вензеля. Ловкое движение — застёжка щёлкнула, и створки, вздохнув, раскрылись.       Несколько секунд, растянувшихся в вечность, Абель молча вглядывался в содержимое медальона: идеально высушенный крошечный цветок из сада, в котором они отмечали день рождения Абисса, и миниатюрное изображение их пары. Абель, казалось, читал историю, в которой они были главными героями. Наконец он медленно, с почти благоговейной нежностью, коснулся изображения, и Абиссу почудилось, будто он чувствует это прикосновение на собственной коже.       Абель перекинул цепь медальона через голову и заправил его под рубашку. Под тонкой тканью проступил смутный овал, скользнувший по уязвимому месту у основания горла.       Абисс представил, как металл, вобрав тепло Абеля, станет продолжением его тела. Мысль о том, что его дар теперь будет лежать там, возле сердца, скрытый от всех, но постоянно ощутимый, пронзила Абисса насквозь, и всё тело отозвалось словно вспыхнуло. Щёки залил румянец.       — Спасибо, что охраняешь меня от одиночества, Абисс.       Голос Абеля прозвучал тихо, но с новой, бархатной хрипотцой, и Абисс поймал его короткий вздох. Прежде чем слова успели растаять в воздухе, Абель плавно наклонился вперёд. Абисс прильнул к его руке, прижался щекой к ладони. Пальцы Абеля скользнули по его скуле, заставляя поднять взгляд, — и этого оказалось достаточно.       Расстояние между ними исчезло в медленном глубоком поцелуе, который вначале был таким же бережным, как прикосновение к медальону, но с каждой секундой набирал силу и уверенность. Абисс забыл о неудобной позе, о времени, обо всём на свете, пропустил момент, когда Абель затащил его к себе на колени. Теперь Абисс был выше, и это новое положение кружило голову и давало иллюзию власти, которую Абель тут же оспорил, прикусив его нижнюю губу, а затем углубив поцелуй. На стене за ними танцевала тень, и невозможно было разобрать, где кончается один силуэт и начинается другой.       Только когда огонь в камине начал угасать, единая тень дрогнула и распалась на две. Они поднялись, подошли к высокому окну, притянутые плывущей в ночи оранжевой луной, и некоторое время просто стояли плечом к плечу, застыв живым воплощением изображения из медальона.       — Какие мне теперь снятся сны, Абисс, — задумчиво произнёс Абель. — После того как ты сказал мне «да», они стали ещё ярче. Чёткими до дрожи. Кажется, что к следующему лету вся моя жизнь окончательно станет необыкновенным сном.       Сердце Абисса болезненно толкнулось, когда он услышал про сон. Абисс давно научился распознавать в фразах Абеля адресованные ему подтексты. Тот самый день. Его день рождения. Их следующее лето. Свадьба. Будущее, выстроенное как идеальная картинка.       Но было и то, о чём Абель не говорил. Сны имеют свойство рассеиваться на рассвете. От этого осознания надежда в душе Абисса смешивалась со страхом.       Он закусил губу. Абель видел их будущее волшебной сказкой, но Абисс знал, что за окнами библиотеки их ждёт мир, живущий по своим законам. Что в этом мире он может предложить наследнику знатной фамилии? Ни титула, ни состояния. В его воображении род Уокеров виделся монолитом из устоявшихся правил и предрассудков. Разве такая семья, где сам Абель, с его трагическим ореолом, был и болью, и надеждой, примет его, отверженного с проклятым глазом?       — Что тебя тревожит? — спросил Абель, и Абисс понял, что его молчание и напряженная поза были прочитаны без единого слова.       — Твоя семья, — выдохнул Абисс, голос дрогнул на полуслове. — Одно дело — взять себе охранника или пригласить в гости школьного друга, но когда речь идёт о будущем… они одобрят рядом с тобой — меня?       Абель взглянул на своё кольцо, бывшее и обещанием, и залогом их будущего, а затем его пальцы мягко сомкнулись на руке Абисса, безымянный палец которой украшало кольцо такого же дизайна.       — Ты смотришь на моих родных, Абисс, но видишь чужие лица — тех людей, что когда-то тебя не приняли. Но это история про нас с тобой, и мой выбор сделан. Навсегда.       Он ненадолго замолчал, давая Абиссу вдохнуть эту уверенность, а потом продолжил:       — У нас с тобой уже есть своя семья. Разве не так?       Вопрос выдернул Абисса из круговорота навязчивых мыслей. Он был так поглощён картой чужих территорий, что забыл, где находится его собственная земля. Слова Абеля стали компасом, стрелка которого указала на единственно верное направление — на них самих.       Он посмотрел на Абеля, на их сплетённые руки, и всё внутри окончательно встало на свои места, где и должно было быть.       — Моя семья — это ты, — так же твёрдо ответил Абисс, чувствуя, как льдинки неуверенности и страха тают внутри. — Только ты.       Абель обнял Абисса, притянув его ближе, и они стояли так, молча, слившись воедино — тёплый остров в холодном океане ночи.       Со своего места у камина на них смотрела деревянная кукла. Игра теней и отблесков оживляла её нарисованные глаза, и в их мерцании, в лёгком наклоне её головы, было то, что Абель когда-то очень давно читал на лице настоящей матери — безмолвное всеобъемлющее принятие и любовь.